Дождись меня и не промажь

Юному Криденсу было всего четырнадцать лет, когда его, бледного, испуганного, с негнущимися пальцами и вмиг пропавшим голосом, вытолкнули на сцену. «Приказ штандартенфюрера Грейвза», — сказала мать и сделала своей тонкой рукой неопределенный жест в воздухе, который предназначался для ободрения. Однако Криденс подумал, что этой самой рукой она только что забила последний гвоздь в его гроб. Когда-то эта самая тонкая рука матери Криденса нежно касалась смычка, производила невиданной красоты звуки только для услады ушей высшего общества. А сейчас? А сейчас музыкальная семья Бэрбоун должна была влачить существование в единственном более или менее приличном ресторане на территории еврейского гетто. Каждый шаг, который он, четырнадцатилетний мальчишка, делал, уверенный в том, что штандартенфюрер не оценит его музыкального таланта и это каким-то образом повлияет на положение его семьи (которое за последний год и без того опустилось ниже плинтуса), отражался на и так больных зубах. С каждым шагом Криденс сжимал челюсть все сильнее. Оказавшись на центральной точке сцены, где когда-то специально оставили отметину более светлой краской, Криденс понял, что еще одно усилие сломает его многострадальные зубы. Он с какой-то волшебной и в то же время жуткой легкостью поднял смычок, приложил подбородник к лицу и направил взгляд в поредевший зрительный зал. Зря. Вмиг забылись дрожь, страх, боль в зубах и бледная мать за кулисами: все его внимание было уделено даже не штандартенфюреру, а скорее атмосфере вокруг этого страшного «охотника за евреями». Стоит отметить, что вокруг Персиваля Грейвза ходило много слухов, особенно сейчас, в середине 1939. Один из знакомых оборванцев-соседей однажды рассказал Криденсу, что своими глазами видел, как штандартенфюрер практически растоптал лицо какого-то парня из местной шпаны за то, что тот ходил без еврейской повязки. Никто не знал, что заставило столь уважаемого полковника фашистского штандарта прийти во второсортный ресторан на территории еврейского гетто. Мать Криденса понимала, что о фамилии Бэрбоун слышали не только польские евреи, но и даже высокопоставленные фашистские чины, вставшие у власти страны. Однако она и догадываться не могла, что один из этих чинов лично прибудет сюда и станет требовать, чтобы вся «именитая музыкальная семья» сольно выступала по очереди. Грейвз сидел один. Остальные посетители ресторана даже не пытались смотреть в сторону штандартенфюрера, и тот прекрасно это знал. Криденс чувствовал, будто с него сняли кожу и выставили на мороз — настолько взгляд Грейвза отражался на его и без того чувствительной душе. Он не помнил, что он играл и как — хорошо или плохо, с душой или без нее. Зато все это помнил Грейвз. Каждый раз, когда с губ бледного мальчишки резко срывался выдох, словно тот забывал дышать, Персиваль ловил себя на мысли, что Гиммлер персонально содрал бы его лицо и засунул член Грейвза в его же собственную глотку за одни только подобные мысли. С каждым новым стоном скрипки Грейвз сильнее сжимал ткань форменных брюк и благодарил небеса за то, что этого никто не замечает, ведь в его сторону не то, что смотреть, боялись выпустить дым сигареты. Персивалю нравилась атмосфера страха, следовавшая за ним по пятам в каждом новом городке. Она обволакивала окружающих, проникала через их прогнившие рты прямиком к внутренностям, приживалась так глубоко, что ее не вырезал бы даже первоклассный хирург. Люди отшатывались от него, евреи перебегали на другую сторону улицы. Грейвз полагал, что смерть от автомобиля казалась им не такой страшной, как от его форменных сапог с острыми тяжелыми подошвами. Что ж, их право. Ему нравилось его прозвище в среде гетто — «охотник за евреями». До такого надо дослужиться, получить определенную репутацию, которая у Грейвза, разумеется, была. Он мог даже не повести бровью, вырывая зубы маленькой еврейской девчушке из семьи контрабандистов или отрубая пальцы седовласому старику, издателю антифашистских газет. Для него не существовало границ и рамок — все дозволено, только руку протяни. Священная петля брака не коснулась его шеи, радость отцовства была ему чужда, тем более милосердие. Но этот бледный мальчишка, от страха забывавший дышать, своей сутулой спиной, чрезвычайно тонкими кистями рук, черной макушкой и общим испуганным видом расшевелил какую-то важную омертвевшую со времен детства извилину в его седеющей голове. Что-то произошло. Что-то, что заставило Грейвза по окончании сольного выступления юного еврея из некогда уважаемой семьи музыкантов аплодировать стоя. Посетители ресторана, увидев его реакцию, его, наводящего ужас на все еврейское население Польши (и не только), встали следом. Музыка Криденса и впрямь была проникновенной и живой, однако окружающие даже не догадывались, что аплодировал Персиваль Грейвз далеко не ей.