Дождись меня и не промажь

В 1939 году Криденс осознал, что его прежней жизни определенно настал конец. Она запряталась куда-то глубоко, так, чтобы ее (упаси Бог!) не достали загребущие фрицевские руки. Запряталась куда-то внутрь ножки стола, туда, где раньше лежали отцовские деньги. Глупая прежняя жизнь, она не знала судьбы скомканных купюр в той самой ножке, которую днем ранее рядовые солдаты разворошили и разломали до самой последней щепки. В теперь уже далеком 1939 году Криденса еще пугали оскорбительные (по отношению к евреям, конечно) плакаты в общественном транспорте и грязные слухи о том, что его народ является в определенной степени переносчиком разной заразы. Более всего пугало то, что на улицах он нередко слышал, будто гетто — это карантинная зона. Но он определенно не был болен. Легкий 1939 год казался волшебной сказкой в роковом 1941. Уже в мае 1941 года психика Криденса пошатнулась, когда, выйдя из-за угла ресторана, он увидел своих соседей, стоящих у стен родного дома. Всех их ждали четко направленные в спины автоматы. Тела, хаотично лежащие на тротуарах, в июне уже не казались чем-то неожиданным (а ведь раньше он пугался даже листовок в автобусах!). От недоедания, нехватки одежды и различных атрибутов обыденной жизни массово разрасталось мародёрство. Криденса выворачивало наизнанку от мысли об ограблении убитого человека. Однако остальных, отточенными движениями шаривших по карманам разодранных брюк и пиджаков мертвецов, эта мысль не смущала. В сентябре 1941 года Криденс узнал от прибывших в ресторан офицеров, что Геринг задумал массовое переселение еврейской нации в места не столь отдаленные. Теперь ресторан в общепринятом смысле не работал, он служил лишь местом отдыха для офицеров и рядовых солдат фашистской армии. Криденс, его семья и бывшие работники ресторана бесплатно обслуживали прибывших. В 1940 его отца расстреляли прямо на улице из-за того, что он не захотел показать содержимое пакета, который нес из последнего оставшегося в живых продуктового магазина. Они потратили большую часть сбережений на те самые кусочки несвежего мяса и мешочки крупы из пакета отца. На те самые кусочки, которые проходящий мимо озлобленный офицер просто растоптал ногой. В июле 1941 года мать примерила на себя новую роль — роль публичной женщины. Криденс закрывал уши младшей сестры своими дрожащими руками, когда очередной офицер или даже рядовой солдат развлекались с его матерью на бывшей кухне. С каждым новым глухим и далеко непривлекательным стоном его матери от сжавшейся в один маленький комочек души Криденса откалывалось по крохотному кусочку. Летом 1942 года, когда Криденсу только-только исполнилось 17 лет, в полуразрушенный обветшалый ресторан привычно ворвались немецкие солдаты, только их ружья были направлены не вниз, а на всех Бэрбоунов. Криденс плохо помнил вокзал, на который их силой приволокли солдаты, зато отлично помнил тот момент, когда его мать и сестру оторвали от него. Он видел, как их волокут в сторону деревянных вагонов, направленных на запад. Бессчетное множество деревянных коробок, больше подходивших для перевозки скота, нежели людей. Теперь он навсегда один. По Варшаве давно ходили слухи, что обещанный трудовой лагерь на деле обернется людской скотобойней, но Криденс до последнего отказывался верить в это, пока перед погрузкой в деревянную коробку, именуемую вагоном, не увидел двух сбежавших евреев, которых мигом расстреляли автоматной очередью. Да еще и с нескольких точек одновременно. Он не плакал и не стенал, пока ехал стоя в деревянном аду. Единственной мыслью, воспалившей его голову, было желание глотнуть воздуха. В тесном вагоне было человек девяносто. Все жались друг к другу, как сардины в банке, а единственное крохотное окошечко, служившее вентиляцией, было в двух метрах от Криденса. Он приложил миллион усилий, прежде чем протиснулся к оконцу. В тот момент, когда его лицо мало-мальски обдало ветром, он вдруг совершенно точно осознал, что это тот самый поворотный момент, когда твоя жизнь уже точно пойдет по кривому заднему. Он вдруг ясно осознал, что вряд ли снова увидит мать или сестру. Возможно, завтра он уже не увидит яркого солнца, зеленой травы или голубого неба. Возможно, завтра его тело будет так же валяться у первого попавшегося тротуара.

* * *

Многие умерли при перевозке. Вынести на ногах четыре часа на солнцепеке с ограниченным количеством воздуха смогли только самые стойкие. Криденса привела в чувство какая-то женщина, вовремя понявшая, что он не при смерти, а в обмороке, причиной которому была явно не нехватка воздуха. В семнадцать трудно осознавать, что твоя жизнь разрушается, как разрушаются песчаные замки под ногами детей. Уже на выходе из вагона все вставали в три очереди, в конце которых обязаны были снимать остатки ювелирных украшений, сдавать чемоданы и сумки с вещами. Что говорить — нужно было отдать все. Криденса волокло стадное чувство, а вовсе не ноги. Он плохо соображал, не мог понять, что делает здесь. Нестерпимо хотелось, как в далеком детстве, прижаться к маминой длинной юбке, укрыться под ее подолом, может, даже выдавить слезы. Но слез не было. Было лишь желание избавиться от жары. Когда подошла очередь Криденса, он, на удивление всем, развел руками и сказал, что у него ничего нет. — Я ничего не взял, простите, — тихо прошептал Криденс, боясь взглянуть на женщину, принимавшую пожитки. — Что ты сказал? — спокойно спросила она. От нарочито спокойного голоса кровь стыла в жилах. «Уж лучше бы кричала», — подумал про себя Криденс, крутя пуговицу потрепанного пиджака. — У меня нет ничего, — сказал он чуть громче. Но не успел он просипеть последнее слово, как получил тяжелым кулаком в бок. От удара Криденса скрутило; голодный желудок, не видевший чего-то хотя бы внешне похожего на еду уже больше суток, попытался изрыгнуть желчь, но Криденс удержался от еще одного публичного унижения. Было нестерпимо больно. Рядовой, стоявший у стола, на котором красовались ящики с обручальными кольцами и цепочками, явно не рассчитал силу удара для шестнадцатилетнего парня. Хотя кто ее вообще рассчитывает? — Выворачивай карманы, а потом раздевайся! — грозно крикнул солдат, поднимая за воротник Криденса, извозившего лицо и руки в грязи. — Прошу, не нужно, у меня правда ничего нет, — пролепетал он, разводя руки в стороны. — Сейчас и проверим, — нахально сказал рядовой, грубо стягивая с оторопевшего Криденса пиджак. Криденс озирался по сторонам в поисках помощи и защиты, но все вокруг словно ослепли — наклонили головы вниз. Рядовой разорвал рубашку, грубо спустил штаны вместе с потрепанным нижним бельем и пихнул Криденса к столу, за которым восседала та самая неприятная женщина. От столкновения с его телом стол пошатнулся, кольца зазвенели в ящике. Этот звук впоследствии станет для Криденса невыносимо противным, вызывающим рвотный рефлекс. — У него действительно ничего нет, Мэри Лу, — осклабившись, произнес рядовой. — Может быть, пронес что-то в прямой кишке, как думаешь, Джерд? — ухмыльнувшись, спросила она. — Возможно, стоит проверить, — сказал рядовой, и Криденс почувствовал горячую руку на пояснице, принуждающую прогнуться. — Нет-нет-нет, пожалуйста! — тихо шептал Криденс, вмиг потеряв голос. — Что ты там лопочешь? — спросила Мэри Лу. Внезапно на горизонте с громогласным «Эй!» появился статный человек в немецкой форме. — Штурмбаннфюрер Хансен, у нас есть все основания для полнейшей проверки этой еврейской швали! — пропищала Мэри Лу, пока Криденс, ухвативший момент, начал натягивать рубашку на грязное тело. — Ректальные осмотры проводят медики, а не сборщики вещей! Отпустите парня! — скомандовал штурмбаннфюрер, после чего гадкий рядовой всучил Криденсу штаны и толкнул вперед. Криденс воздал хвалу всем богам за то, что унижение закончилось. Надев штаны и застегнув остатки пуговиц, он наконец понял, куда попал. Впереди был небольшой склад с мешками черной одежды, около которого три очереди сливались в одну. Помимо переодевания, людей там подвергали сортировке. Детей до двенадцати лет уводили в помещение барачного типа на окраине лагеря, больных и стариков уводили в сторону зданий, на которых по-немецки было написано «Душ». Криденс не хотел размышлять о том, для душа ли предназначены эти помещения или для бойни. Ощутив прохладу склада, он выдохнул, незамедлительно переоделся в новую ужасающую униформу, обезличивавшую всех людей вокруг, и ахнул. Впереди был небольшой деревянный барак с огромными окнами, в которых виднелись испуганные лица женщин и мужчин: всем им отрезали волосы. Криденс машинально провел рукой по еще не отросшим сухим волосам. Может, его пронесет, может, он избежит хотя бы этого. — Следующий, — скомандовал голос у входа к «парикмахерской». Криденс, склонив голову, подошел, и почувствовал сальную горячую руку на затылке. От омерзения хотелось скривить лицо, но он удержался. — Ты проходишь сразу на задний двор, — скомандовал тот же голос, и на секунду Криденсу стало легче. Но лишь на секунду. Его распределили во второй барак справа от «парикмахерской». Когда он зашел, увидел сотню измученных лиц, две сотни заплаканных красных глаз, полсотни пяток, торчащих из узких проемов в многоэтажных «кроватях». Атмосфера грязи ужасала. Барак был больше похож на коровник или свинарник и не предназначался для проживания в нем людей. Возле той самой женщины, приведшей его в чувство в деревянном вагоне, он нашел свободное пространство. Дама завороженно стояла у узкого проема и гладила лысую голову с множеством мелких кровоточащих ранок. В ее взгляде чувствовалась пустота, затягивающая в бездну невыносимой тоски, одиночества, боли, кошмаров. Криденс залез в узкий проем и впервые за день понял, как он устал. Закрыв глаза, он отключился. Однако долго наслаждаться небытием ему не позволили. — Это он! Давай, Джерд, вытаскивай его! — прошипел чей-то голос, и Криденс почувствовал, как его за волосы тянут в сторону узкого проема между кроватями. — Не-ет! — протянул Криденс, хватаясь за чужую руку, крепко стиснувшую его волосы. — Давай, малыш, мы не закончили осмотр! За волосы Мэри Лу и Джерд притащили Криденса в незнакомое ему помещение, напоминавшее склад. Повсюду стояли ящики, пахло едой. Желудок тотчас напомнил о себе. — Раздевай его, Джерд, у меня заготовлен подарочек, — прошипела Мэри Лу, копошась среди ящиков. — О, поверь, у меня тоже! — воскликнул Джерд, и Криденс бедром почувствовал возбуждение солдата. От омерзения голос прорезался, и Криденс крикнул в ужасающую пустоту склада, понимая, однако, что помощи ждать неоткуда. В тот момент, когда его кинули на деревянные ящики, да так, что острым углом он распорол себе нижнюю часть живота, Криденс вдруг ясно услышал слова, из которых сочилась угроза, похлеще угроз его насильников, взятых вместе. — Гиммлер разрежет вам руки и ноги, напихает в раны компостной земли, подвесит на цепях и поставит напротив зеркало, чтобы вы смотрели, как медленно вы гниете снаружи. У входа на склад стоял штандартенфюрер Грейвз. — Штандартенфюрер Грейвз, это не то, о чем вы подумали! — залебезила Мэри Лу, судорожно закрывая припасенный для Криденса ящик с непонятно чем. — Да? Ширинка форменных брюк рядового Шнейдера говорит мне, к вашему сожалению, горькую правду, — ледяным тоном произнес штандартенфюрер Грейвз и тут же добавил в сторону оторопевшего Криденса, — одевайся! — Штандартенфюрер… — протараторила Мэри Лу. — Рейхсфюрер Генрих Гиммлер дал четкий указ по поводу гомосексуализма, особенно в рядах СС. Сегодня вы замените его место, Мэри Лу, — кивнул Грейвз в сторону Криденса, — я персонально отведу вас к штурбаннфюреру Хансену. А вам, рядовой Шнейдер, — сказал Грейвз, подходя к Джерду, — я советую сказать «прощайте» своим сраным солдатским яйцам! Похоже, выстрел в район форменных брюк рядового ожидал только сам Грейвз. Такого истошного крика Криденс никогда не слышал. Абсолютно голый, униженный, с кровоточащей раной, он думал лишь о том, что, если бы рядом гудел паровоз, гула не было бы слышно из-за утробного крика рядового. — Я сказал «одевайся»! — скомандовал штандартенфюрер Грейвз, кинув в Криденса его грязные штаны. Дежавю.