Дождись меня и не промажь

Персиваль знал, что солдатам, особенно пехоте, приходится тяжело. В немецких газетах в тылу то и дело рассказывали о грандиозных планах Германии, о последних разработках военных машин, о солдатах-героях. Только писаки, просиживавшие штаны в конторках, забывали упомянуть о том, что порой рядовые после очередной атаки не успевали переодевать штаны, полные дерьма. «В кино потом вряд ли такое покажут». Не упоминали в газетах и о том, что танкисты сходили с ума — танки скользили в мясе и крови, двигатели глохли. Молчали и о том, что повсеместно началось дезертирство: рядовые не выдерживали обилия крови и согнувшихся в агонии тел пленных. Кто-то сбегал в тыл, кто-то совершал самоубийство. По распоряжению Виганда, недавно прибывшего из Освенцима, Персиваль ехал именно по души последних. Четких распоряжений не было. Видимо, нужно было просто разведать обстановку. — В Треблинке застрелился штурбаннфюрер Хансен, — сухо оповестил его Виганд, а позже поспешно добавил о нескольких сбежавших заключенных. Персиваль лишь усмехнулся, подумав о том, что Хансен и так был обречен. Рано или поздно кто-нибудь написал бы донос: штурбаннфюрера давно подозревали в связях с британской разведкой. Грейвз не хотел ехать в Треблинку. Промозглый дождь, последнее время все чаще собиравшийся над головой, мерно отстукивал по стеклу машины кроткое «Нет-нет-нет», словно призывал его вернуться обратно в поместье. И эта возникшая в голове аллегория раздражала. Рядовые привычно встретили его на въезде в лагерь. Шлагбаум поднялся прежде, чем Персиваль доехал. Значит, его ожидали. — Штандартенфюрер Грейвз! — крикнул полный мужчина, выбежавший из медицинского корпуса. От неожиданности он ударился головой. Недовольный Персиваль вышел из машины и со злостью хлопнул дверью. Подбежавший человек вскинул руку и протараторил стандартное «Хайль Гитлер!». Персиваль лишь кивнул, опуская формальности. Чин позволял. — Разрешите представиться: комендант лагеря Хорст Вайнер, — быстро произнес мужчина и протянул руку. — Полагаю, мне представляться не надо, — сказал Персиваль, отказываясь от рукопожатия. Раздосадованный подобным проявлением неуважения Вайнер скривил губы. — Вас проводить к телу Хансена или… Интересует что-то другое? — Мне нужно, чтобы вы к вечеру предоставили всю информацию о сбежавших рядовых в письменной форме. Я не планирую здесь задерживаться. — Что-то еще? — Два вопроса: когда вас назначили, и почему вы вышли из медицинского корпуса? — Я… — замялся Вайнер, — меня назначили сразу после самоубийства штурмбаннфюрера Хансена… Три дня назад. В медицинском корпусе был потому, что со мной вместе приехал психиатр Викторьен Мелош. Психиатр. Что-то кольнуло в груди. Персиваль прочистил горло и одернул китель. — Зачем Мелош прибыл в Треблинку? Было видно, что допрос нервирует коменданта: быстрая речь вдруг стала раздражительно медленной. Вайнер не нашел ответа на этот вопрос, беспомощно выдыхая обрывки слов и разводя руками, а у Персиваля не было желания наблюдать за жалкими попытками соврать получше. Белый кафельный пол и кирпичные стены медицинского корпуса — весьма поганое сочетание, — настраивали на недобрый лад. Изредка доносившиеся стоны больных из палат заставляли передергиваться от отвращения. Найдя кабинет с кривой — видимо, наскоро сделанной, — табличкой «Викторьен Мелош», Персиваль вошел без стука. Представшая его взору картина заставила коменданта, следовавшего за ним весьма заметной тенью, немедленно отвернуться. Персиваля эта картина ничуть не удивила: что-то подобное он и ожидал увидеть. Мелош прямо в собственном кабинете оперировал худощавого мужчину арийской внешности: вся паховая область пациента пестрела красным. Психиатр резко поднял голову и выпрямился, вскидывая руку в приветственном жесте, но тут же вновь наклонился в попытке что-то рассмотреть. — Что вы делаете? — Стерилизую рядового Бёлера, — пробубнил Мелош, вновь склонившись над несчастным. — Что, прямо в собственном кабинете, а не в операционной? — Операционная занята, — глухо ответил психиатр. — О, и какова причина стерилизации? — Мне донесли, что его подозревают в гомосексуальных наклонностях. — Предоставьте мне донос. Вранье пропитало стены. Казалось, все в этом кабинете, включая самого рядового Бёлера, знали, что в словах Мелоша о доносе нет ни капли правды. — Донос в устной форме. — Неужели я пропустил распоряжение, что опираться на слухи для проведения серьезнейших операций законно? — Вы ведь штандартенфюрер Грейвз? — спросил Мелош, но, не дождавшись ответа, продолжил, — не стоит вспоминать о формальностях. В лагере всем известно о том, что вы увезли с собой юного еврея. Персиваль немедленно подлетел к психиатру и схватил за грудки. Невысокий врач от неожиданности выронил скальпель. — Если вам и вашему сраному коменданту захотелось залезть мне на плечи и назвать себя высокими — у вас есть шанс попробовать, но нет распоряжения, по которому я должен радоваться тому, как складно люди врут. Персиваль немедленно отпустил Мелоша и развернулся к обомлевшему коменданту. — В письменной форме доложите мне обо всем, что успел натворить здесь этот псих. А еще положите мне на стол разрешение здесь работать. Я все же задержусь. Дверью он хлопнул с неистовой силой. Ярость, казалось, стала объемной и заполнила собой всю грудную клетку. «Знает он об увезенном еврее, как же! Этого мелкого полужида надо было там же застрелить!» — думал про себя Персиваль, стремительно покидая медицинский корпус. Из-за толстозадого коменданта и французишки-психиатра пришлось задержаться почти на неделю. Как Персиваль и полагал, у Викторьена Мелоша не было разрешения работать в Треблинке, он просто был хорошим другом Вайнера. «Сраная удача, не иначе». После моментального отстранения Вайнера Персиваль несколько дней руководил Треблинкой, но ничего особенного в его временном управлении не было: он лишь подписывал протоколы и ежедневно отправлял отчеты о новоприбывших заключенных. Все остальное делали приставленные к лагерю рядовые. Однако суета по поводу незаконной работы в концлагере и подписание бумаг не особо его волновали. За неделю жизни в Треблинке Персиваль осознал, от чего офицеры и рядовые сходят с ума. Каждый день та или иная партия евреев умерщвлялась. Расстреливали ли их возле гигантской ямы, травили ли газом в камерах — остекленевшие глаза солдат Персиваль встречал все чаще. В лицах рядовых не виднелись эмоции, словно обыденная и по-своему прекрасная солдатская жизнь была высосана из них. Постоянные стоны, плач, крики, звуки выстрелов — все это заставляло обычного солдата садиться на землю и мерно покачиваться из стороны в сторону. Однако сам Грейвз не чувствовал ничего, кроме раздражения. Привычный вид мертвых тел не вызывал ужаса, стоны и плач пробуждали лишь недовольство. Через неделю в лагерь прибыл новый комендант, бывший тюремный охранник. Персиваль посчитал новоприбывшего яростным приспешником Гитлера: моментально появившийся в кабинете портрет фюрера говорил о преданности Третьему рейху. Передав бразды правления, он наконец отправился домой. Незнакомое ранее чувство нетерпения побуждало выжимать до упора педаль газа. Однако показавшееся издалека поместье заставило Персиваля притормозить. Коринн Гобер, которая, несомненно, еще не спит и сидит на крыльце, не стоит видеть запыхавшегося Персиваля Грейвза. Ведь столь стремительно возвращается он не из-за нее. И нет, он не переживал за ее сердечные муки, просто эта дама способна подсыпать ему цианистый калий в суп. Персиваль знал, что Коринн такая же бессердечная, как и он сам. На крыльце поместья действительно сидела Коринн Гобер в потрепанном халате. Она молча раскрыла перед ним дверь и тихо пролепетала: «Ужин». Наверняка все уже разогрето. Даже если бы Гобер внезапно заболела чумой или тифом, она все равно ждала бы его у порога дома. И действительно — на столе уже стоял скромный поздний ужин. Коринн не тревожила его, наверное, во всем виде Персиваля читалось раздражение и бесконечная усталость. Он хотел было поинтересоваться у Гобер о состоянии Криденса, но, увидев влюбленные глаза Коринн, промолчал. А дальше он, не помня себя, поплелся в комнату к пленнику. Криденс сильно похудел. Казалось, дотронься до острых скул — и они порежут палец. Персиваль прикоснулся к спине спящего Криденса, провел от поясницы до лопаток, а после просто сорвался. Слишком долго он ждал разрядки. И надо же, Криденс даже не потянулся к пистолету, нарочно оставленному Персивалем. «Неужели сдался?» — подумал Персиваль, ловя на себе взгляд внимательных глаз. Но изучающий взор говорил о другом: что-то роилось в голове Криденса, не давало мальчишке покоя. Однако Персиваль не хотел вникать. Ему было бесконечно хорошо, чтобы задумываться о чем-то столь далеком и неосязаемом. И вновь погрузившемуся в сон Криденсу, видимо, тоже. После той ночи что-то произошло. Нервный и зашуганный Криденс стал вновь заботиться о своей никчемной жизни. На следующий день мальчишка сделал перестановку в своей комнате. На месте осталась только кровать, прикроватные тумбы и шкаф. «Видимо, просто не хватило сил передвинуть», — усмехнулся про себя Персиваль, не запирая дверь. И уже через час Криденс бродил по дому, тщетно стараясь обойти Гобер или его самого. На нелепые попытки освоить территорию Персиваль усмехался — сколь похожим на недавно приобретенного домашнего питомца был похож мальчишка. Постепенно жизнь в Криденсе возродилась. Изредка мальчишка стал завтракать на кухне, часто засиживался в библиотеке, а самое главное — без разговоров ложился под Персиваля, порой даже проявляя что-то вроде участия. С каждым днем в дом возвращалась прежняя размеренная жизнь: Коринн Гобер, замаравшая халат в муке, спешила скорее накрыть на стол, Персиваль Грейвз спокойно читал газету, отпивая по глотку кофе, а Криденс Бэрбоун, привнесший новизну в поместье, читал очередную книгу и ковырялся вилкой в глазунье, а порой иногда по невнимательности тыкал острыми концами себе в щеку. Мальчишка не пытался сбежать, навредить себе или окружающим, и это поначалу удивляло Персиваля — уж слишком быстро Криденс сдался. Однако уже через два месяца подобного поведения Персиваль, увидев стоящую на корточках Гобер, ищущую в глубинах тумбы ножи, отдал приказ: — Верни ножи на место, Коринн. В ее глазах читался слишком явный вопрос, который она так и не задала. Наверняка потому, что знала ответ. Коринн Гобер искренне ревновала его, во всем ее поведении сквозила ревность и ненависть к Криденсу. Однако она молчала, лишь изредка подавая к столу подгоревшую глазунью или совершенно безвкусный десерт. И все молчали. Делали вид, что ничего не происходит. Старались изо всех сил. Больше всех старался Криденс. Жалкие попытки мальчишки подружиться с Гобер заканчивались шипением или криком Коринн. И в одну из прекрасных ночей Персиваль просто прошептал ему что-то вроде: «Наплюй на нее, необязательно с ней дружить». Месяцы текли в бесконечных поездках на фронт, редких посещениях дома и беспредельной усталости. Лишь визиты в поместье вселяли в Персиваля чувство, что все не зря. Что есть смысл возвращаться домой и возвращаться непременно живым. Зимой 1944 Персиваль вновь вернулся домой живым. Морозным утром он увидел заспанную Коринн и читающего у окна Криденса, наверняка опять не спавшего всю ночь. Чувство тепла разлилось по телу Персиваля, грея его промерзшие руки. — Месье Грейвз, я так рада! — пролепетала Гобер, срываясь на бег с крыльца, но тут же остановилась. — Надеюсь, у вас все хорошо? — поинтересовался Персиваль, вытаскивая небольшой чемодан с заднего сиденья. — Все замечательно, только… — Что «только»? — Персиваль вскинул бровь, направляясь к двери. Слышать плохие новости ему хотелось меньше всего. Всю дорогу он лелеял мысль о том, чтобы поспать часок-другой, а после вызвать Криденса в спальню. — Пришло письмо от вашего отца… — пролепетала Гобер, помогая снять пальто. Персиваль недовольно выдохнул и закатил глаза. — Я не буду завтракать, пойдем в гостиную и сразу разберемся со всеми делами. — Но я думала, что вы хотя бы немного отдохнете, — беспомощно развела руками Гобер. — Нет, разберемся с делами сразу же, Коринн, а позже… — но Персиваль не договорил: Криденс медленно спускался по лестнице, одергивая пижаму. — Здравствуй, Криденс, — как можно мягче поздоровался он. — Здравствуйте, — тихо сказал мальчишка и зевнул, прикрываясь рукой. Не спал всю ночь. Точно. — Идем, Коринн. В гостиной он занял любимое кресло, а Криденс сел на один из многочисленных пуфов и вытянул ноги. Невольно рассматривая его, Персиваль пропустил момент, когда Гобер начала говорить. — …мы получили. Я знаю, вы не любите отца... — пролепетала Коринн. — Я его не не люблю, — резко прервал ее Персиваль, услышав окончание фразы. — Я любил его, пока не понял, что равнодушие причиняет меньше боли. Если не ждешь, что он придет на школьный футбольный матч, не ждешь поздравлений на день рождения или с ним встреч — то нет разочарований. Коринн вздохнула, доставая из серванта нож для бумаг. Отец. Отец Персиваля был именитым психиатром, лучшим в своем городе. На прием к нему записывались за многие месяцы, люди тратили бешеные деньги на то, чтобы лечиться или лечить своих родственников у Агидиуса Грейвза. Отец был жестоким и холодным: никогда не интересовался жизнью сына, не сдерживал своих обещаний, и против его воли брал Персиваля с собой в клинику. А там уже маленький Персиваль вынужденно наблюдал за ужасающими процедурами больных; пациенты в некоторых палатах сидели на привязи, ходили под себя — с кроватей стекала моча. А в десять лет отец отдал его в школу-интернат с военным уклоном. И навсегда про него забыл. Наверняка ужасы и кошмары из детства сделали Персиваля жестоким и черствым. Но была и еще одна версия. Многочисленные ночевки в желтом доме Агидиуса Грейвза принесли свои плоды: разговорить пожилых медсестер за кружкой горячего чая было не так сложно. Из многочисленной болтовни работниц Персиваль выудил информацию о своей возможной матери. Его потенциальная мать, Агата, страдала расстройством личности и была пациенткой Агидиуса. Поговаривали, отец слишком уж лояльно относился к ее «лечению от бессердечия», но она никогда не отвечала на попытки сблизиться. Черствая и ледяная, Агата не чувствовала ничего: эмоции были ей чужды. И надо же, у Агидиуса Грейвза, профессионала, вдруг возникла тяга к неизлечимо больной пациентке, которая просто не могла ответить взаимностью. — Он взял её силой, а через девять месяцев она родила мальчика, — сказала уборщица, примостившаяся за стол, — а потом внезапно умерла. Наверняка не своей смертью. Маленький Персиваль лишь спустя десятилетия понял, что такое «взял силой», но это ничего не изменило. Образ отца не сильно пострадал. Однако эта история была непроверенной: отец никогда не рассказывал о матери, а верить медсестрам-болтушкам из больницы — не самое великое дело. Пугало Персиваля только одно: бессердечность Агаты, ее психопатия. Ведь она, как и он, никогда не чувствовала ни любви, ни жалости. — Мне жаль, месье Грейвз, но родителей не выбирают. Возможно, вам уже пора простить его, — промямлила Коринн, вынимая письмо из конверта. — Хочешь, чтоб мы помирились, выпили бренди и обнялись по-семейному? — он усмехнулся и посмотрел на Криденса, внимательно слушавшего их разговор. В какой-то мере Персиваль хотел, чтобы мальчишка знал о его сложных взаимоотношениях с отцом. Увидев заинтересованный взгляд, Персиваль вдруг решил, что он не будет разбираться «с делами». — Сожги письмо, Коринн. Я достаточно обнимал отца, а он достаточно меня разочаровывал.