Дождись меня и не промажь

Криденс не мог смотреть на искривленные тела, но стальные руки Грейвза, наклонившие его к мертвой матери и сестре, не давали сдвинуться с места. Он зажмуривался, вырывался всем телом, прилагая остатки сил, но все попытки были тщетны. В конце концов Криденс просто обмяк в руках штандартенфюрера. И именно в этот момент Грейвз разжал металлические объятия так, что Криденс рухнул тяжелым грузом в ужасающей близости от тел. Он быстро отпрянул, помогая себе руками. Увидев раскрытый в немом крике рот матери, Криденс издал глухой стон и попытался отползти еще дальше. И это только позабавило стоящих рядом немцев. Хохот рядовых и коменданта, усмешка Грейвза — вот что породило в Криденсе непомерной силы разъедающую душу и тело ярость. Руки и ноги вдруг налились взявшейся из ниоткуда силой, глаза покрылись белой пеленой. Как во сне, Криденс выхватил пистолет из кобуры рядового, стоявшего рядом с комендантом Майданека, и прицелился в грудь своего палача. В этот момент время потекло гораздо ленивее, словно еще не успело провести Криденса по всем кругам ада, не довело до окончательного исступления. Лица коменданта и рядовых побледнели и вытянулись в один миг, но штандартенфюрер Грейвз призывно раскрыл руки и широко улыбнулся. Криденс хорошо запомнил эту секунду, когда был готов убить человека. Ярость вырвалась за границы души и тела, выплеснувшись на окружающих. Но желанный выстрел так и не коснулся ушей Криденса. Патроны так и остались в магазине. Криденс не понял подвоха, не додумался снять предохранитель. А когда момент уже был упущен — тот самый, единственный момент, — его отяжелевшее и безвольное тело прижали к земле. Дороги из Майданека Криденс не помнил. Помнил только, что не мог дышать через нос. Нос, отказавшийся работать, среагировал быстрее подступивших к горлу и так и непролитых слез. Полость вмиг заполнилась слизью, сочащейся на губы. Его рассудок туманился то возникавшими перед глазами образами мертвых тел матери и сестры, то забытыми кем-то клещами на кухне Грейвза, которыми — Криденс был уверен — можно вытащить ужасающие мысли об убитых родных. Вот только все ножи (и клещи, наверное, тоже) после неудачной попытки самоубийства убрала то ли Коринн, то ли Грейвз. Криденс плохо помнил, как его приволокли в гостевую, повалили на кровать. Не помнил, кто снимал с него одежду и стирал сухим колючим полотенцем выступивший от сырости и душной ночной погоды пот. Все стало не важным. Но только до утра. — Криденс, месье Грейвз уехал, Виганд срочно отправил его в Треблинку, — сообщила зашедшая в комнату Коринн, но тут же осеклась. Видимо, последняя фраза была лишней для ушей Криденса. — Завтрак на кухне, в ванной разложены гигиенические принадлежности. Спускайся, — сказала она, но как обычно не стала дожидаться ответа. Уже у двери она добавила еще кое-что: — И даже не пытайся сбежать. Ледяной тон экономки, любезно украденный у Грейвза (впрочем, ей еще далеко до штандартенфюрера) вызвал внезапную усмешку Криденса. Он поймал себя на мысли, что ему вообще-то было не смешно. Наверняка просто баловалось подсознание. Сбежать. «Сбе-жать-сбе-жать-сбе-жать», — шептала вытекающая вода из-под крана, когда Криденс прикрыл вентиль. В отражении он видел лишь осунувшуюся копию самого себя. Тонкая кожа на скулах была готова вот-вот лопнуть от напора: Криденс сильно исхудал. Сидя на краю ванны, он вдруг вспомнил свою соседку Малку, тоже польскую еврейку. Она была старше Криденса на четыре года. Однажды он застал ее плачущей на лавочке возле их дома. Малка сказала, что у нее случилось самое настоящее горе — расставание с молодым человеком. Вроде бы он нашел себе другую девушку — Криденс плохо помнил детали, это было слишком давно. В память врезалось только показное горе Малки: вон она плачет на ступенях дома, вот тяжело вздыхает, рисуя деревья в парке, вот курит на небольшом балконе, глядя на Варшавский закат, вот давится слезами, поедая принесенные родителями сладкие сдобные булки. Ее горе было таким очаровательным. Нервный смешок прокатился по ванной, заглушая стонущие капли из крана. Нет, милая Малка, горе — это не поедание сдобных булок, курение сигарет дрожащими руками или рисование деревьев в парке. Это не сон холодным весенним утром или книжный магазин, где встречаешь новую любовь всей жизни. Горе — это все время сидеть в запертой золотой клетке и спать по четыре дня подряд. Это жирные волосы, потому что ты не мылся уже неделю. Это невыплаканные слезы и скулящий желудок, боль которого покрывает каждый дюйм твоего тела, а от одной только мысли о еде тебя тошнит. Это как огромный лабиринт, из которого хочется вырваться, но в конце пути вместо выхода тебя ждет лишь встреча с Минотавром. Горе — смерть родных на твоих глазах. Горе не очаровательно, милая Малка. Подступающая к горлу истерика душила Криденса, обхватывала ледяными пальцами шею, давила на проступающие венки. Он ненавидел себя за это, пытался заглушить стенания, но в тишине ванной все же были слышны тяжелые вздохи. — Криденс, все уже давным-давно остыло, быстрее! Он был благодарен неприятному голосу мадам Гобер, ранее оповестившему об отсутствии штандартенфюрера, а теперь спасшему от новой пытки. Видимо, от неожиданности и испуга истерика сошла на нет. Выбравшись из плена ванной комнаты, Криденс направился на кухню. Сев за стол, он начал ковырять ложкой в еде. Поразительно: из обихода убрали даже вилки. Никто не отпустит его на тот свет. Мадам Гобер стояла, облокотившись о кухонную тумбу, и рассматривала потрёпанную книгу рецептов: на обложке красовалась выведенная золотом тарелка супа. — Доедай, и пойдем в гостевую. Мне велено запереть тебя и не выпускать до его приезда, — пробубнила Гобер, не глядя на Криденса. Почитав еще немного, она добавила: — Лучше приносить еду прямо в комнату, чем без конца гонять тебя сверху вниз. Впредь будешь спускаться только в ванную. Ее милосердие выходило за границы. Откуда такая забота? Наверняка ей просто неприятно общество Криденса. Томный женский взгляд в сторону хозяина поместья он не мог не заметить. Гобер в первую очередь выполняла приказы, касавшиеся ее непосредственного участия в жизни Грейвза. И мадам Гобер выполнила обещание. Он выходил из гостевой только для того, чтобы привести себя в порядок в ванной. Раннее утро и поздний вечер — вот время, в которое Криденс улучал секунды на изучение пространства поместья. Массивные двери, ведшие в какие-то непонятные комнаты, высокие потолки, резные карнизы и портьеры, из ткани которых можно было сшить одежду для всего населения Варшавы — все это настораживало Криденса. Будто он попал в одну из жутковатых сказок Шарля Перро. Но Грейвз определенно не был Синей Бородой хотя бы потому, что Криденс все еще был живым. Иногда среди ночи, запутавшись в том, какая она по счету, Криденс ощупывал себя, судорожно находил лучевую артерию и вновь оседал на подушки и одеяла. Бесчисленные дни и ночи заставляли Криденса потихоньку сходить с ума. Иногда он ловил себя на мысли, что стал призраком: настолько бледным и угловатым стало его тело. В отражении он перестал узнавать себя. Быть призраком Криденс не хотел. Ведь так он точно не воссоединится с родными и останется навеки прикованным к этому угрюмому поместью. Единственной возможностью проверить, жив он, а не умер во сне, было отслеживание пульса. Криденс часами мог сидеть, приложив пальцы к артерии на шее. Сбивался со счета и начинал заново. Криденс даже радовался, что когда-то мама научила его находить и измерять пульс. Мама. Искривленные тела, их рты, застывшие в немом крике, выгнутые пальцы раз за разом возникали перед Криденсом. Дни с мясом отрывались от Криденса, не хотели уступать место ночи. Казалось, солнце порой стояло невообразимо долго. Тусклое и неприветливое, оно навеки потеряло для Криденса волшебный и теплый свет, служа лишь напоминанием о варшавском вокзале, Майданеке и Треблинке. А вот ночью было проще. Ночью оставалось лишь одно-единственное воспоминание, которое Криденс с удовольствием вытащил бы клещами. Он давно нормально не спал. Из-за этого перед глазами все плавилось, превращаясь во что-то неправильное, иррациональное. Надоевшая гостевая комната стала казаться живым существом, скулящим вместе с Криденсом на изредка выплывающую луну. — Криденс... Криденс, ты слышишь меня? — тормошил его кто-то сбоку, царапая голое плечо ногтями. — Криденс, иди в ванную и приведи себя в порядок. Мадам Гобер. Сколько дней прошло с ужасной поездки в Майданек? Криденс не знал. Держась за стены, он медленно шел к ванной комнате, став невольным заложником недовольного цоканья Коринн Гобер. Экономка не разговаривала с ним уже давно: все их общение свелось к постукиванию по двери, означавшему принесенный поднос с едой или призывом идти в ванную. Криденс не смотрел в зеркало, специально опустил глаза. Он и без того знал, что в отражении его не ждет счастливо улыбающийся подросток. Вода принесла приятную прохладу. Наверное, впервые за бесконечное множество дней и ночей, проведенных в отвратительной гостевой, он выспался. Сил не было, но и чрезмерной усталости не было тоже. На дворе стояла ночь. Верхнее окошко в ванной было темным, затягивающим. Звезд и луны не было видно. Должно быть, на дворе снова пасмурно. Вернувшись в гостиную, Криденс упал животом на кровать. Укрыв одеялом ноги, он принялся вычерчивать узоры на скомканной простыне. В мыслях снова всплыли образы матери и сестры. Вот их отрывают от Криденса, уводят в сторону другого поезда, вот выводят из прогнившего барака в Майданеке. Спутанные мысли означали, что сон снова подобрался к Криденсу, постепенно укутывая его в свои объятия. Слишком уж реальные объятия. Разлепив глаза и сонно обернувшись, сквозь белую пелену Криденс увидел небритого штандартенфюрера. Тот сидел на краю кровати, положив тяжелые руки на спину Криденса. Пальцы Грейвза ощупывали позвонки, вызывая волны мертвого холода. Штандартенфюрер определенно был на хороших счетах у смерти. Затягивать воплощение кошмарных воспоминаний не хотелось. Криденс надеялся лишь на то, что все пройдет быстрее, чем в прошлый раз. Он не стал отводить взгляда от лица Грейвза, когда одной рукой скинул с себя одеяло. «Пижамные штаны пусть сдергивает сам», — подумал Криденс, утыкаясь лицом в подушку и расслабив под ней руки. Сухие целомудренные поцелуи в области шеи вызвали новую волну мурашек и заставили поджаться пальцы ног. Криденс не издал ни звука, только напряг шею в попытке уйти от неожиданно нежных касаний. Однако сдвинуться с места оказалось весьма проблематично: Грейвз навис над ним. Его все еще контролировали. Чужая щетина неприятно колола шею. «Сбе-жать-сбе-жать-сбе-жать», — пронеслось у него в голове, но тут же растворилось из-за ледяной руки под пижамными штанами. С глухим стоном Криденс постарался зажаться, перевернуться на бок и поджать ноги под себя, но Грейвз вновь опрокинул его на живот. Одним движением Криденс лишился пижамных штанов, которые теперь болтались в области стоп, а затем под его пах положили одну из многочисленных подушек. На ягодицы Криденса опустилась холодная рука, другая плотно вдавилась в матрац, помогая Грейвзу держать равновесие. Громкий хлопок озарил молчаливую гостевую. Криденс резко зашипел, чувствуя подобие ожога на ягодице, а Грейвз в этот момент резко отстранился и вышел из комнаты. Но долго наслаждаться одиночеством Криденсу не дали. Штандартенфюрер вызвал своим скорым появлением лишь печальный стон. Опустив голову на подушки, Криденс почувствовал, как прогнулась кровать. Ледяная рука погладила многострадальную ягодицу, но тут же на смену лживой нежности пришла накатывающая волнами реальность: в прямую кишку проник влажный холодный палец. Криденс резко выгнулся, но его поясницу тут же прижали стальные руки. — Не дергайся, иначе я сразу же приступлю к делу, — прошипел Грейвз, медленно двигая пальцем внутри. Рука, сдавливавшая спину, дергано поглаживала поясницу, точно ей не было знакомо понятие «нежность». Когда на смену одному пальцу пришли сразу два, тело вдруг начало подводить. С ужасом Криденс посмотрел на свой медленно наливающийся кровью член и тут же пожалел об этом. Направление взгляда не ускользнуло от Грейвза, и рука со спины переместилась под него. Ранее незнакомые ощущения тепла заставляли краснеть и убирать руку Грейвза, но когда с губ невольно сорвался первый стон, Криденс поднес свои руки ко рту, моля всех известных ему богов о том, чтобы штандартенфюрер не услышал этого. Уж так он еще точно никогда не унижался. — Давай, Криденс, не сдерживайся, — негромко сказал Грейвз и вогнал третий палец. Сладостная пытка иссушала Криденса, заставляла ненавидеть и презирать себя. Он кусал запястье, комкал под собой простыни, делал все, чтобы отвлечься от омерзительно-приятных ощущений. Рука Грейвза то сдавливала член Криденса, то поглаживала. В какой-то момент картинка перед глазами поплыла так, словно это было сонным забвением, однако пелена тут разрушилась благодаря чьему-то громкому крику. Все клеточки тела, каждый миллиметр испытывал столь бушевавшее наслаждение, что оно, пожалуй, было способно разнести в щепки весь осточертевший Майданек. Когда безудержное чувство эйфории покинуло тело Криденса, он с ужасом осознал чей это был крик. Застывшую удовлетворенную улыбку Грейвза хотелось уничтожить, отдать на растерзание голодным псам во дворе. — Тише, Криденс, мадам Гобер не переживет, если еще раз услышит такие крики, — сказал он, убирая руку с члена Криденса. Хотелось провалиться под землю. — А теперь разрядка нужна и мне, — прошипел Грейвз, наваливаясь сзади. Криденс спиной чувствовал волоски на разгоряченной груди штандартенфюрера. Массивное тело придавило его собственное, размякшее и безвольное. Член Грейвза упирался в Криденса. Грейвз медлил, похоже, наслаждался его беспомощностью. Спустя минуту тишины Грейвз начал медленно входить в Криденса, и эта неспешность приносила дискомфорт — член был гораздо больше трех пальцев. По влажному от пота телу Криденса прошла волна дрожи, когда штандартенфюрер вошел полностью и остановился, позволяя привыкнуть. Откуда же взялась такая забота? Криденс вдруг вспомнил, что ранее уже задавал себе этот вопрос. Дыхание над ухом привело его в чувство окончательно, но когда Криденс вновь начал соображать здраво, по телу снова прокатилась волна знакомого тепла. Он прохрипел, хороня стон в подушке, но его тут же потянули за волосы. — Плевать на Коринн Гобер! Стони! — прошипел над ухом Грейвз, и новая волна тепла заставила Криденса скулить. Время определенно покинуло гостевую комнату. На пороге оно появилось лишь тогда, когда Грейвз излился в ничего не соображающего Криденса. Опрокинувшийся на подушки Грейвз уставился в потолок. А он вдруг заметил лежащую на тумбочке кобуру с пистолетом. В голове Криденса, схоронившего в себе остатки эйфории, мелькал план за планом, идея за идеей, но в итоге он так ни к чему и не пришел. — Будешь вести себя нормально и не раздражать меня и Гобер — все будет происходить именно так, — сказал тяжело дышащий Грейвз. Криденс перевернулся на спину и посмотрел на него. Красив. Грейвз и правда был хорош собой. «Когда ты видишь что-то плохое в человеке, ты обычно бываешь прав», — так говорила мама. Криденс вдруг вспомнил первое впечатление от охотника за евреями, кровавая и садистская атмосфера вокруг которого заставляла задыхаться окружающих. Копошение вдруг прервало воспоминания Криденса. Резко севший на кровати Грейвз заозирался по сторонам, пока наконец не задержал взгляд на тумбочке. Перегнувшись через Криденса, тот забрал кобуру и переложил ее на свою сторону. — Надо же, даже не попытался. Вот что значит хороший секс! — усмехнулся Грейвз. И в этот момент в голове Криденса зародилась идея, объявшая разум за считанные секунды, словно обезумевший паразит: он убьет Грейвза.