Шкатулка с секретом

Дождь лил не переставая. В палатке пахло мокрыми кожами и соломой, преющей в луже у входа. — Вот блядская погода. — Ахиллес валялся на ложе, заложив руки за голову. Патрокл сидел рядом, покусывая сухую ветку от винограда. — Думаю, Патроклос, пора сворачиваться. Застряли тут, как заноза в жопе. Патрокл поежился и потянулся за плащом: — Холодно, мать вашу. Скоро в спячку завалюсь. — На голодное брюхо даже белки не ложатся, — хмыкнул Ахиллес. — А они вообще ложатся? — Хрен их знает. Всё едино, море успокоится нескоро, а жрать уже почти нечего. — Поедем охотиться? — Давай завтра, — Ахиллес поморщился: вставать не хотелось. — Найди мой нож. Поточить надо. Патрокл сбросил едва-едва нагревшийся плащ и с отвращением спустил босые ступни на влажную солому. Всё ценное хранилось у Ахиллеса в окованном медью сундучке — материном подарке. Охотничий нож Ахиллеса лежал на шкатулке с тонкой резьбой. Шкатулка пылилась тут сколько Патрокл помнил. Он достал и нож, и шкатулку, а затем опустил крышку сундучка. — Что в ней? Ты её отродясь не открывал. — Понятия не имею, — Ахиллес поскреб шелушащееся плечо: до того, как начались ливни, солнце жгло злее крапивы. — Можно я взгляну? — Патрокл сел на прежнее место, набросил на плечи плащ. — Не смей. Отец подарил мне её перед отплытием. Сказал: откроешь, когда будет совсем херово. Ну, не в таких выражениях, конечно. — Так может, уже пора? Куда уж херовей... Агамемнон тебя оскорбляет, погода мерзкая, делать нечего, жрать тоже... — Положи на место, Патрокл. Может, там какое-нибудь волшебное зелье, которое лучше приберечь до времени. Сейчас плохо — но бывает много хуже, поверь. Патрокл отставил шкатулку и зашарил под лавкой в поисках кремня. Плащ сполз с плеч. Ахиллес улыбнулся: волоски на руках Патрокла стояли дыбом. — Патрокл. Тот поднял голову, дунул на прядь русых волос, упавшую на глаза. — Чего? — Если одежда не греет, сними её. Патрокл усмехнулся и забыл и про кремень, и про шкатулку, и про дурную погоду. *** Месяцем позже. К ночи дождь залил погребальный костер. Холодные струи смывали сажу с обгоревших остатков костей — Патрокла и двенадцати троянцев. По щекам мирмидонецев, оцепивших прогоревшее ложе, текли слёзы и капли дождя. Ахиллес едва мог дышать. Одиссей держал урну — лучшую, какую только смог достать. И глубокую: Ахиллес непременно хотел глубокую. Мокрый пепел пристал к ладоням; Ахиллес подставил их дождю, и по запястьям поползли грязно-серые капли. Потом он собрал вторую горсть; уложил рассыпающиеся кости. Урна заполнилась наполовину. — Ты переживёшь меня, Одиссей — сказал Ахиллес. — Сложи сюда и мой прах. — Как скажешь, Ахиллес, — Одиссей передал ему урну. — Нам всем горько... Пойдём, у меня еще осталось вино. — Нет, не надо. Одиссей сжал его плечо. — Хочешь — помогу устроить игры. — Я справлюсь. Ахиллес развернулся и пошел к своему шатру. Мирмидонцы начали расходиться. …Ахиллес сидел на холодном ложе, сжав погребальную урну крепче, чем можно было сжимать человеческое тело. Никак не верилось, что мокрый пепел в одежде из глины — его Патрокл. На этом всё заканчивалось. Месть свершилась: Гектор был мёртв. Агамемнон предложил виру за обиду. Слава о Пелеевом сыне, сразившем самого Гектора, уже летела к берегам Греции. А Патрокл погиб. Оставалось только дождаться, когда Атропос обрежет вторую нить. Взгляд Ахиллеса упал на шкатулку с тонкой резьбой. Она так и стояла на виду с той ночи, когда, сгорая заживо в жаре собственных тел, они с Патроклом решили остаться на троянском берегу, где гнев Ахиллеса и зимний дождь отделяли их ото всех; во Фтии женские слёзы отделили бы их друг от друга. Ахиллес прижал шкатулку ко лбу: в последний раз её касались руки Патрокла. До этого — матери, укладывавшей содержимое сундучка. Еще раньше — мудрого Пелея. «Открой шкатулку, когда не останется больше сил. Открой, когда рана будет столь глубока, что ты не сможешь подняться». Ахиллес погладил узор: завитушки листьев, прорези соцветий. Что бы сказал Патрокл, если б увидел, что он не может подняться? Сдаться теперь, перед самым концом, значило посрамить обоих. Сил не осталось. Даже на то, чтобы сдаться. Ахиллес отставил шкатулку, подобрал с земли золочёные латы и вышел под проливной дождь. Тьма стояла кромешная, но яростный шум моря не слышал только глухой. Нужно было песком и холодной водой отчистить с чеканных пластин поганую кровь Гектора. Тогда доспехи можно будет надеть снова. *** В дверь постучали. — Кого принесло? — спросил Пелей. Мирмидонский царь был уже в постели и вставать не хотел. В сырую погоду костенели суставы и ломило спину. — Дурные вести! Пелей, кряхтя, поднялся. Он был в хитоне: жена больше не согревала ложе, и старцу было зябко спать одному. За дверью ждал юноша. От него пахло солью и прокисшей тканью: гонец с причалившего ночью судна сразу поспешил во дворец. Пелей смутно помнил его — мальчика из местных, что сбежал на войну, не дождавшись совершеннолетия. Юноша протянул Пелею шлем со щёткой из волоса вороной кобылицы. И шкатулку с тонкой резьбой. — Ахиллес погиб. Пелей взял то и другое — и едва не упал: ноги подкосились под тяжестью вести, которой он уже давно с содроганием ждал. Юноша успел подхватить царя под локоть; довел к ложу. — Как он умер? — Как герой, о царь. Он вёл греков в наступление. Мы теснили троянцев, и Парис пустил отравленную стрелу ему в пяту. Приам поник и долго не говорил ни слова. Вдруг, словно впервые увидев шкатулку, сказал: — Он так и не открыл её. — А что там? Говорят, Ахиллес сам не знал. Пелей горько усмехнулся и снял крышку. В шкатулке ничего не было. — Пусто, как видишь. Я дал её Ахиллесу, чтобы он никогда не признавал поражения. — (с) Fatalit, 1-8 October 2006