«Ты пахнешь пламенем»

В этот день прибой был необычайно низким: море в страхе отошло от зачумлённой суши. Там, где раньше плескались волны, на вонючей тине белели острые ракушки и валуны в разводах соли. Ахиллес и Патрокл шли по обнажённому дну наискосок, забирая всё ближе к воде. Жёсткий от соли ветер крепчал, осыпáл тумаками обнаженных по пояс воинов, бессильный опрокинуть их. Плохо просохший песок чавкал под двумя парами босых ног, и следы сразу оплывали, деформировались — человеческие следы на дороге Посейдона. — Вон там, — Ахиллес вытянул руку. «Там» отступившее море обнажило кости кораблей, когда-то севших на мель, напоровшихся на рифы. — Останки кораблекрушения, — зачарованно сказал Патрокл. — И даже не одного. Пойдём. Это их я хотел тебе показать. Они взялись за руки, помогая друг другу не оступиться на скользком иле. Патрокл снова почувствовал себя мальчишкой — таким, каким он был подле Ахиллеса ещё во Фтии: разорителем птичьих гнёзд, искателем сокровищ, неустрашимым воителем с деревянным мечом. Он сам не знал, каких богатств они искали теперь в полусгнившем чёрном остове корабля. Обшивку давно унесло течением; гнутый каркас обжили мидии, обвили водоросли; переломленная надвое толстая мачта лежала в стороне, занесённая илом и песком. Кое-где рядом с чёрными остовами торчали белые: человеческие рядом с корабельными. — Осторожно, — предупредил Ахиллес, указывая на битые глиняные черепки. В одной из амфор блеснули монеты, но Патроклу не хотелось брать у мёртвых. — Когда я был совсем маленьким, — сказал Ахиллес, — ещё до тебя... мать приносила мне разные побрякушки, поиграть. Я не знал тогда, откуда они... Если бы мы захотели отплыть сегодня, — продолжал он, резко сменив тему, — то все равно не смогли бы. Я навсегда останусь на этом берегу. Патрокл крепче сжал пальцы Ахиллеса, потом за руку притянул к себе. Возвращавшееся море лизало им щиколотки. *** Ночью Патрокл стоял в шатре, упершись руками в его опору. Такой же нагой, Ахиллес ощупывал его тело, оглаживал ладонями сильные плечи и спину, и твёрдый живот, который смешно втягивался от щекотки, и бёдра, высвеченные дрожащими факелами, свет которых был тёплым и ласковым в притворной кротости огня. — Ты не ранен, Патрокл? — Точно не ранен. Троянцы в тот день дрогнули, врассыпную бросились к воротам, спрятались за своими высокими стенами из гигантских каменных блоков. Битва закончилась, едва начавшись, и боевая ярость Ахиллеса осталась нерастраченной. Патрокл уже знал, чем это обернётся. — Но дай мне проверить... Пальцы Ахиллеса вторглись меж его ягодиц, а потом сложенная горстью ладонь накрыла пах. Патрокл подался назад и получил звонкий шлепок по ягодицам. — Хочу тебя... люблю тебя, — пробормотал Ахиллес, касаясь губами его загорелой шеи под распавшейся на пробор длинной гривой светлых волос. — Возьму тебя... Патрокл безответно опустился на четвереньки и пригнул голову к самому полу, устланному старой соломой. Он верно угадал, что теперь Ахиллес схватит его за волосы, заставляя до хруста прогнуться в пояснице — Ахиллес, отпрыск не морской богини, но чистого пламени; наследник желания, потомок беспощадного Эроса. Патрокл ненавидел звук, с которым скользкие от масла пальцы растягивали его плоть, и потому стонал, срываясь на рык, чтобы заглушить его. Вчерашний странный прибой шумел в ушах о том, что не ложится на слова: о погребённых кораблях, о разорванных парусах, о коварстве моря. И в этот миг Патрокл знал, что тоже никогда не ступит на каменистый берег Фессалии; только белый песок Троады набьётся ему в уши и у ноздри, когда кто-нибудь стяжает славу за его счёт... Ахиллес провёл ладонями по его бокам, с шелестом вытирая масло о кожу. — Боги, как же я люблю тебя, Патрокл. Патрокл оглянулся на него — и Ахиллес улыбнулся одними глазами, а затем всадил распираемый желанием фаллос в размягченный вход. Патрокла рвало криком; наслаждение пьянило кровь. На миг ему представилось, как должны они выглядеть со стороны — богоподбный Ахиллес, опалённый троянским солнцем до цвета собственных золочёных доспехов; и сам он, похожий на него как брат, пошатнувшийся под шквальной страстью, но выстоявший. Встав на колени позади Патрокла, Ахиллес положил ладони на его бедра, помогая подхватить ускоряющийся ритм биения плоти. В бою Ахиллес был готов на всё, лишь бы оградить Патрокла от боли; теперь же сила за гранью рассудка вынуждала его самого причинить боль, оставить метку, в тысячный раз заявить права. Патрокл, казалось, уже не дышал, а только кричал. Злость на самого себя — на того, кто поранил нежного Патрокла — ужалила Ахиллеса, и он кончил, с хрипом втягивая влажный воздух. Патрокл перевернулся под ним, встретил лицом к лицу. Космы Ахиллеса упали ему на щеки, и Патрокл намотал прядь на два пальца, притянул, с наслаждением втянул любимый запах. Так пах факел, ведущий сквозь лабиринт коридоров туда, где спал Ахиллес во дворце Пелея много лет назад; так пахли ночи у лагерного огня, где мирмидонцы оставляли их вдвоём, раз и навсегда выучив урок: Патрокл принадлежит Ахиллесу. — Ты пахнешь пламенем, — сказал Патрокл вслух. — А как пахнет пламя? — Дымом. Глаза Ахиллеса были пронзительно-голубыми, сияющими от влаги и такими свирепыми, что в слёзы невозможно было поверить. От того, что тот сделал с ним, Патрокл застонал и выгнулся. И боль, и удовольствие были общими, разделёнными, данными на двоих. — Твоё будущее проливается мне в ладони, — сказал Ахиллес, слизывая с пальцев его светлое семя. — У тебя не осталось наследников. Ты сеешь своё семя в мою бесплодную славу, и она сжигает его... зачем, Патрокл? Патрокл обнял его за шею, притянул к себе и коснулся губами солёно-влажного лба. — Память о нас — моё наследство. Прекрасная гибель — чем не будущее?. А если я вернусь в Фессалию, кто же будет трахать меня так божественно? Ахиллес усмехнулся, глядя мимо Патрокла в факельный полумрак — и вдруг, приподнявшись, развел его колени. — Жаль, нельзя это сделать впрок... или, наоборот, хорошо. Некоторое время он наблюдал за невинными признаками, выдающими наслаждение: как дрожат пушистые ресницы Патрокла, как делается неглубоким и частым его дыхание, как дрожат жилки на шее, отражая приток крови в возвращающий твёрдость фаллос — всё это от мерных прикосновений ахиллесовых пальцев. — Люблю тебя, — выдохнул Патрокл. — Ты сокровище из той жизни, которой у меня никогда не будет, — сказал в ответ Ахиллес. — Ты один не даешь мне превратиться в бога. Ведь боги знают только злость и месть... Патрокл положил свои пальцы на ладонь Ахиллеса, направляя их, заставляя двигаться быстрей, словно за столько лет Ахиллес не выучил, как довести его до изнеможения. Ахиллес подчинился его мольбам, но второй рукой приподнял его бедра и атаковал, соединился с Патроклом, делая его частью себя. Речь обрывалась; слабый свет резал глаза. Бессмертная кровь Ахиллеса пульсировала в теле Патрокла, и ни один из них более не был неуязвим. Двигаясь в горячем теле своего смертного возлюбленного, Ахиллес возрождался заново; тому, кто при жизни становится легендой, нужно быть частью чего-то большего, чтобы поверить в своё существование. Позже, темнота, пришедшая за смертью огня, стирала различия их лиц, делая Ахиллеса и Патрокла как никогда похожими. Ахиллес погладил его по щеке. — Я знаю, что недолго осталось до того дня, когда исполнятся пророчества, о которых нам с тобой никто не сказал, Патрокл. До того дня, когда у пламени будет твой запах — или мой. Патрокл поцеловал его пальцы. — Ты сам — пламя. Сейчас я верю, что мы бессмертны. — (с) Fatalit end-Dec 2007