Из-за таких как ты

Гена стремительно идет вперёд, и достигнув места, где стоит Слава, не останавливается, а лишь немного притормаживает, легонько толкает того в плечо и бросает: — Идём. Слава лавирует между снующими туда-сюда людьми, и оборачивается только у самой двери бара, натыкаясь на взгляд Гены, находящегося прямо позади него. Он открывает дверь и выходит. Гена следует за ним. Холодный воздух обдает лицо приятной свежестью после спертой духоты бара. Слава вдыхает полной грудью и как ни в чем не бывало идёт прочь от бара, явно собираясь свернуть из небольшого переулка на улицу. Гена хмурится: — Эй, мэн, мы куда? Я думал, ты покурить вышел. Пьяная улыбка проступает на лице Славы, он останавливается, Гена останавливается тоже. — И взял тебя с собой? Я что, похож на тех девочек, которые ходят в туалет по двое? — Ну, — Гена переминается с ноги на ногу, — За компанию там... Ладно, похуй, — обрывает он себя же, резко махнув головой, будто и впрямь хочет вытрясти эту мысль из нее. — К твоему сведению, Гена, я редко курю. Только в исключительных случаях, — на лице у Славы какая-то смесь эмоций, которую Рики под тусклым светом фонаря прочесть не удается, — Все-таки, я горлом свой хлеб отрабатываю, — продолжает Карелин, и, понимая всю абсурдность сказанных слов, почти весело гмыкает. Все, что угодно, чтобы отвлечь самого себя от мысли, что курит он только тогда, когда ему особенно херово. — Ну да, надежды грайма у нас в цене, не стоит ими разбрасываться, — Фарафонов поддерживает шутку нервным смешком, хотя особого веселья не чувствует. И почему в Питере 22 ноября так холодно?... Они уже успели отойти на какое-то расстояние от бара, и когда со стороны входа донёсся громкий свист и женский хохот, Слава и Гена одновременно обернулись. Очередная пьяная компашка, ничего особенного. Карелин поворачивает голову и снова смотрит Гене прямо в глаза, но молчит. Стакан из под пива он уже выбросил в ближайшую урну, а вот злосчастный сертификат на кроссовки от Dropp по-прежнему покоится подмышкой. — Ну так что? Опять сбежишь? — Слава чуть наклоняет голову вбок, вопросительно глядя на Гену и выдыхая пар. Гена в который раз за вечер морщится и задумывается над тем, как это всё выглядит в голове Гнойного. То есть... он действительно считает, что Фарафонов его избегает? — Когда это я сбегал? — отвечает вопросом на вопрос Гена, и Слава усмехается, на мгновение прерывая их зрительный контакт, и переводя взгляд на просвет в арке, в которой виднеется дорога, и по которой то и дело мелькают машины, но потом возвращает его обратно. — Хорошо, не сбегал. Но ты никогда и не пытался остаться, — Слава осознает нехватку в своих руках стакана пива, в который можно было бы вцепиться, посему он просто прячет их в карманы с немного угрюмым видом, но глаза так и не отводит. А ведь Гене никогда и не хотелось сбегать. Всегда останавливала лишь какая-то смутная, непонятная тревога на периферии сознания, какой-то противненький внутренний голосок, заклинающий держаться подальше от этого высокого худощавого парня в неизменной коричневой курточке. То, что заставляло поскорее ретироваться обратно к друзьям после обмена парочкой почти ничего незначащих фраз, при встрече в каких-то барах и на баттлах, в студиях и на вписках. Но сейчас, под взглядом этих невозможно синих, по-ребячьи добрых глаз, цвет которых Гена мог хоть и не так явно, но все же разглядеть в полумраке питерского вечера, он не хочет никуда сбегать. Крепости рушатся, придавливая обломками и горло противного внутреннего голоса, и неосязаемые знаки больного подсознания; сейчас, под взглядом Славы, все катится в пизду. Все катится в пизду, но Гена не осознает этого, он впервые не чувствует тревоги, он просто хочет пойти за Славой. Все катится в пизду, но Гена уже делает первый шаг, ступает на хрупкую поверхность тонкого льда - Гена не знает, что в таких случаях ты, поздно или рано, но неизбежно проваливаешься и тебя обдает ледяной водой с головы до ног. Гена ничего этого не знает - Гена шумно выдыхает в холодный осенний питерский воздух: — Пошли, — просто говорит он, даже и не подумав о том, что это может стать началом конца.

***

Глаза Славы трогает улыбка. — Переночуешь у меня. Саша уехала к родителям. Гена кивает. — Окей, только Никиту предупрежу, чтоб не ждал. Карелин закатывает глаза: — Твой парень тебя всегда контролирует? На эту тему Гена реагирует уже спокойно, без всяких эмоций. Раньше все эти шутки про их пару с Алфавитом могли его откровенно выбесить. Сейчас Фарафонов только пожимает плечами и ровным тоном отвечает: — Мы вместе пришли. И завтра у нас самолет в 3. В конечном счёте, все это остается только шутками, не имеющими никакого пересечения с реальностью. Гена просто привык воспринимать Никиту только как близкого друга, партнера по сцене, напарника и советника. И даже если бы Гена и был геем, то Никита не подходил под роль возлюбленного. А Гена не гей. Зарядка на телефоне уже почти совсем сдохла, но на короткое сообщение в ватсапе ее всё же хватает. — "Не жди. Завтра в 13.30 в аэропорту" — отправляет и, не дожидаясь отчета о доставке, убирает телефон в задний карман брюк.

***

Они идут по улицам полночного Питера и оба испытывают одинаковые ощущения. Они не говорят об этом, они просто чувствуют. Как будто после первого принятого Геной предложения зависнуть со Славой, невидимая стена между ними - рухнула. Они идут по улицам полночного Питера и оба наслаждаются дикой энергетикой этого города. Электричество течет по его венам, передаваясь жителям. Во всяком случае в этот вечер. Во всяком случае, сейчас им обоим так кажется. Питер. Место Великих. Место, где рождались и умирали художники, где творили и воздвигали свои шедевры архитекторы, где жили и проживали жизнь своими произведениями писатели; место, где воскрешались поэты. — "Мы тоже такими будем, мы тоже воскреснем, Слав?" — глупая мысль прилетает в голову, Гена просто расслабленно улыбается сам себе и совсем не ждет ответа, потому что не собирается озвучивать свой вопрос вслух. Но он все равно откуда-то приходит, раздаваясь в его голове: — "Нет, но нас запомнят по-другому". И Гена почему-то не удивляется, мало ли что додумывает его мозг, хотя мысль, конечно, не похожа на его собственную. Огни ночного города умиротворяют Гену, а присутствие человека по правую руку от него, при каждом шаге планомерно выбрасывающего свои длинные ноги вперед - еще больше.

***

Когда они переступают порог и Слава включает свет, бросая ключи на полку у двери, их встречают жалобным мяуканьем. Коха выходит из соседней комнаты, и мягко перебирая лапками, подходит к Славе, трется о ноги хозяина. Сам Карелин, еще даже не снявший куртку, но успевший натянуть на себя смешные домашние тапочки, берет кошку на руки и несет в одну из комнат, скрываясь в арке. — Можешь повесить куртку в шкаф. Будь как дома, — доносится голос Славы. "Из кухни", — догадывается Гена по характерному звуку соприкосновения сухого корма для кошек о дно пустой миски. Фарафонов послушно вешает куртку в шкаф-купе и заодно заглядывает во встроенное, во всю дверцу зеркало, поправляя прическу привычным жестом. Он осторожно ступает по незнакомой квартире, желая, но не решаясь зайти в одну из двух комнат, имеющих дверь, облепленную наклейками с кричащими лозунгами - от устрашающего "Панки хой!" до вполне ожидаемого "Слава Советам!" и всего в подобном духе. Он слышит, как на кухне Слава чем-то шуршит, как наполняется водой чайник, как хлопает дверца холодильника, слышит, как Коха копается лапой в своей миске. В итоге любопытство все же пересиливает, и Гена мягко нажимает на дверную ручку, обнаруживая себя в на удивление просторной комнате. Он рыщет по стене в поиске выключателя и, нащупав его на уровне пояса по правую руку от себя, щелкает по нему. Комнату заливает желтый свет люстры. Гена оглядывается. На незаправленной двуспальной кровати открытый ноутбук с погасшим экраном, одна тумбочка, платяной шкаф, окно прямо напротив двери, стол со стулом в углу и...пианино. Настоящее пианино, в духе самобытных советских времен; настоящее большое пианино, а не компактный и многофункциональный синтезатор. Этот факт поражает Гену. Он проходит в комнату, останавливаясь около прикроватной тумбочки с небольшой настольной лампой. На ней лежит несколько сплошняком исписанных листов, с миллионами черкнуто-перечеркнутых строк. Гена еле ощутимо касается пальцами чуть измятых листов, слегка улыбается одной только правой половинкой рта, убирает пальцы и разворачивается к столу. На нем стоят три рамки: на трех разных фотографиях изображены Слава и Саша, только фон и позы разные. На одной - Слава в солнечных очках и клетчатой рубашке, обхватив девушку со спины, смотрит куда-то вбок, пока та мило улыбается в камеру. На фоне какие-то деревья. Видимо, парк. На второй Слава в белой футболке с изображением Путина широко улыбается в объектив, сидя на коричневом диване, пока смеющаяся Саша, наваливается на него сзади, уперевшись локтями о его плечи. На последней фотографии Слава выглядит так мило, что сердце Гены отчего-то предательски пропускает удар и ухает вниз: Карелин лежит с закрытыми глазами на кровати, лыбясь, как домашний кот – вот-вот заурчит, а девушка трется носом о его гладкую щеку. Саша, симпатичная, с рыжими волосами и искренней улыбкой. Саша, девушка Славы. Гена на мгновение прикрывает глаза, ставит рамку обратно на стол. — Генаа, — кричит Слава, растягивая его имя, и Фарафонов тут же отзывается. — Уже иду, — Гена бросает взгляд на окно, в котором отражается вся комната, освещенная желтым светом, и он сам. Он поджимает губы, чуть медлит, а потом быстрым шагом покидает комнату, щелкнув выключателем и закрыв за собой дверь.