Дом
7 июня 2017 г., 17:56
Том не получал в магазине у Боргина и Бэрка больших денег, но у него была крыша над головой, еда (как минимум дважды в день), небольшой заработок и, главное, возможность полностью окунуться в жизнь волшебного мира. В разные дни он был и посыльным, и полотёром, и помощником продавца. Изредка, если попадались защищённые парселтангом вещицы, Том говорил с ними, но чаще выполнял подсобную работу. К середине июля выяснилось, что в волшебном магазинчике министерство не может отследить его колдовство, и он принялся учить бытовые чары, а также заклятия против мелких вредителей (пригодилось, когда он с мистером Бэрком обследовал чердак старого дома, полученного магазином в качестве уплаты за долг — они наткнулись на гнездо докси) и новые способы самозащиты. Мистер Боргин, второй владелец лавки, был человеком пожилым, сварливым, и Тому не раз приходилось уворачиваться от его жалящих заклятий. А вот мистер Бэрк относился к нему скорее с симпатией и иногда, после закрытия магазина, показывал ему какой-нибудь особо опасный артефакт или вдруг принимался учить его, как отличить подлинную вещь гоблинской работы от подделки.
Том, немного отъевшись и выздоровев, снова стал тем надменным и острым на язык ребенком, каким и был в Хогвартсе, но мистера Бэрка он невольно уважал и в разговорах с ним не позволял себе излишней дерзости. Нельзя сказать, что он действительно к нему привязался, но, пожалуй, к концу лета стал воспринимать как дальнего, но всё-таки родственника. Ему нравилось проводить время с этим человеком, и он ни секунды не колебался, когда тот спросил:
— Не хочешь следующим летом вернуться сюда?
— С удовольствием, сэр, — ответил он и улыбнулся. На самом деле, он ждал этого приглашения и был счастлив получить его. Это значило, что больше ему не придётся возвращаться в приют. У него было теперь своё, пусть пока маленькое и жалкое, но всё-таки место в волшебном мире.
В середине августа, как всегда, прилетела сова с письмом и мешочком с галеонами. Том сунул их в карман, решив оставить про запас: деньги на покупки у него теперь были, причём свои, а не брошенные ему из милости, как подачка, и не украденные.
Живя совсем недалеко от Косой аллеи, он закупился в один из дней, когда никого из учеников ещё не было. Он точно не мог объяснить почему, но он не хотел пока ни с кем встречаться, не готов был снова вернуться в солнечный мир обеспеченных людей. За два месяца он привык к темноте Лютного переулка, к его грязным обитателям и к их жизненным законам.
Первого сентября он проснулся рано утром, чувствуя себя как будто другим человеком. Он переоделся в маггловскую одежду, проверил, всё ли сложено в чемодан, и спустился с чердака, где жил всё это время, вниз. Магазин был ещё закрыт, но мистер Бэрк уже сидел за прилавком и пил кофе.
— Собрался, малыш? — спросил он его. Том кивнул.
— Пойдём, провожу тебя до выхода из Лютного.
Увидев удивление в глазах Тома, он пояснил:
— Ты одет, как маггловское чучело.
Том улыбнулся и ответил:
— Спасибо.
Бэрк хохотнул и покачал головой. Наверное, хотел что-то сказать, но передумал. До Косой аллеи они шли в молчании и простились достаточно сухо — в Лютном сантименты не приветствовались, — но главное, Бэрк повторил своё приглашение продолжить работу следующим летом, и Том заверил его в своём согласии.
Платформа 9¾ встретила Тома обычной своей суетой. Родители обнимали детей, желали им хорошо учиться, те в ответ смеялись или хныкали, совы кричали, коты орали. Том быстро зашёл в пустое купе и сразу же переоделся в мантию — он отвык от маггловской одежды и чувствовал себя в ней некомфортно, — после чего уткнулся в книгу о снах и кошмарах. Отвлёк его Абраксас. Он вошёл в его купе за полчаса до отправления поезда и почти упал на сидение напротив. За лето он сильно вырос, как и сам Том, но побледнел и даже как будто посерел.
Некоторое время он молчал, потом сказал:
— Привет.
Том кивнул в ответ.
— Прости, что не прислал сову. С прошедшим днём рождения.
Том вспомнил, что Абраксас обещал ему подарок, но только пожал плечами. По правде говоря, он совсем забыл о своем якобы дне рождения 31 июля.
— Как прошло лето? — спросил он, меняя тему, но сразу же понял, что это был плохой вопрос. Абраксас сжал зубы, на его бледном лице выступили два красных пятна.
— Я жду семнадцатилетия больше всего на свете, — сказал он. — После этого я смогу засунуть этой жирной свинье в глотку самого длинного и ядовитого флоббер-червя, которого найду.
Жирной свиньёй оказался его родственник, взявший над ним опеку и временно распоряжавшийся состоянием Малфоев: по семейной традиции вести дела мог только мужчина.
— Он нажирается каждый день дорогими винами, пачкает ковры своей блевотиной, орёт на домовых эльфов, бьёт слуг и пытается воспитывать меня, — сказал Абраксас и замолчал, жалея о своей несдержанности.
Будь на его месте кто-то другой, Том, пожалуй, не постеснялся бы воспользоваться его откровенностью и уколоть побольней. Но Абраксас всегда был особенным, не таким, как остальные, поэтому Том неожиданно даже для себя положил ему руку на плечо и сказал:
— Когда тебе исполнится семнадцать, ты с большим удовольствием запустишь в него самое мерзкое проклятье, которое придумаешь.
Абраксас слабо улыбнулся и спросил:
— А как твоё лето?
— Я был в безопасности и не там, где собирался быть, — ответил Том и снова вернулся к книге.
Постепенно купе заполнялось. Держащиеся за руки Эйвери и Принц притулились у окна, оба Розье — злые и уставшие — разместились с краю, подвинув Абраксаса. Гойл, Крэбб и Лестрейндж были вынуждены сесть на пол, но ничуть из-за этого не расстроились. Последним пришел Альфард — вытянувшийся на голову, но всё такой же улыбчивый и жизнерадостный. Он занял пустовавшее место рядом с Томом, и с его приходом в купе словно бы рассеялся мрак. Как-то странно, будто сговорившись, никто не упоминал о проблемах, зато принялись вспоминать забавные моменты этого лета. Том по своему обыкновению молчал, только изредка улыбаясь самым смешным шуткам, но он чувствовал, что по-прежнему остаётся лидером этой компании. Стоило ему поднять взгляд, как все замолкали, дожидаясь его одобрения, стоило нахмуриться — тоже тушевались. А когда он, в ответ на вопрос малышки Дру, будут ли в этом году их занятия, ответил утвердительно, все разразились приветственными криками.
Хогвартс ничуть не изменился — те же лестницы, те же свечи, те же жемчужно-белые призраки, те же пленительные запахи. Том сел за стол Слизерина и блаженно вытянул ноги — он вернулся домой, снова.
Как всегда, Абраксас и Альфард сели с двух сторон от него, прочим же пришлось занять места подальше, но они все равно старались не упустить ни одного его слова. А Том, наслаждаясь волшебной атмосферой любимой школы, пришёл в прекрасное расположение духа и принялся вполголоса комментировать распределение. Его определения были точны, а комментарии — язвительны, так что окружавшие его слизеринцы с трудом сдерживали хохот, тем более что в этом году первокурсники были как на подбор — один смешнее другого. Больше всего радости вызвала толстая прыщавая девочка в огромных круглых очках и с удивительно нелепыми хвостиками на голове, которая сначала чуть не упала, идя к табурету, а потом забыла снять с себя Распределяющую Шляпу и едва не ушла в ней. Ещё до того как шляпа вынесла свой вердикт, Том сказал:
— Типичный Пуффендуй.
Другим персонажем, которого за столом Слизерина приветствовали громом аплодисментов, был мальчик, на две головы возвышавшийся над остальными. Мантия явно была ему тесновата, а на голове было настоящее воронье гнездо.
— Он хлебнул в детстве «Костероста», или его мама согрешила с великаном, — серьёзно сказал Том, заставив Альфарда закашляться, а Эйвери — тихонько всхлипнуть. А когда парня распределили на Гриффиндор, Том грустно сообщил:
— Похоже, теперь факультет отбросов носит красное знамя.
Это ещё больше развеселило его компанию, но под строгим взглядом Тома никто не рискнул засмеяться слишком громко и привлечь к себе внимание педагогов.
После сытного и непривычно вкусного ужина Том расхотел шутить и замолчал. Чувствуя перемену в его настроении, ребята не рискнули его тревожить и не сказали ему ни слова, когда в гостиной он сообщил, что предпочтёт остаться и почитать у камина. Том занял свое любимое кресло и снова вернулся к книге о кошмарах, хотя на самом деле его мысли были о том, над чем он размышлял перед отъездом из школы, — о бессмертии и философском камне. Летом не было возможности продолжить исследование, но он не забыл о нём и теперь был готов к работе.
