Ну привет, Галлагер

Сидя за столом, он смотрит на металлический кофейник и видит в нём отражение. Он знает, что это его отражение, потому что знает, как это работает – раз кофейник стоит прямо перед ним, значит, отражается в нем его лицо. Тем не менее, ассоциировать это лицо в отражении с собой, понимать, что это он – странно. Он видит, что его губы нелепо растягиваются, расползаются по лицу – это значит, что он улыбается. Почему он улыбается? Это кажется ему диким, глупым, и он с отвращением отводит взгляд. Теперь он понимает, что он, видимо, участвует в разговоре. Вокруг много людей – почти вся семья. Они смотрят друг на друга, у них шевелятся губы, но он не слышит слов, только неясный гул. Он видит прямо перед собой лицо Дебби. Она смотрит на него, открывает рот. Он понимает, что она, видимо, обращается к нему. Он не реагирует – он знает, что если не реагировать, от него отстанут. Но Дебби не отстаёт, она протягивает руку и трясет его за плечо. Он напрягается, пытаясь понять, чего она хочет, и наконец догадывается – она просит денег. Он слышит, как чей-то голос говорит: - Да, прости, я задумался, - по странной вибрации в груди он понимает, что это говорит он, что голос его. Ему не нравится этот голос, он резкий, слишком низкий, отвратительный – он замолкает. Он видит руку, которая тянется в его карман, достаёт несколько купюр, бросает их на стол. По её расположению и рыжим волоскам на костяшках он узнаёт, что это его рука. Зачем им его деньги? Он снова делает усилие, чтобы понять, о чем говорят люди вокруг. По обрывкам реплик, которые удается выцепить из общего гудения, он понимает, что деньги собирают на день рождения Липа. Это значит, что уже март. Это значит, что прошло три месяца. Со второго этажа спускается Фиона. Она здоровается со всеми, но не с ним. Он протягивает к ней руку, но она даже не смотрит на него. Почему? Он снова напрягается.Постепенно из спутанных обрывков воспоминаний формируется одно нужное. Видимо, это вчерашний вечер. Он видит себя и Фиону здесь, на диване в гостиной. Фиона что-то тихо говорит ему, кладет руку на плечо. Что она говорит? Он не помнит. Потом он видит, как он вскакивает, и слышит свой голос – громкий, истеричный, он зажимает уши, чтобы не слышать, но это не помогает, потому что голос звучит из воспоминания, внутри головы. - Мне, блять, не нужна твоя помощь. Мне вообще никто из вас не нужен, ясно? Просто отъебитесь все от меня. Иди нахуй, Фиона. Просто иди нахуй. Он накричал на Фиону вчера. Она пыталась ему помочь? Как? Чем ему можно помочь? Он смотрит на нее, хочет извиниться, но не может сказать ни слова. Слова застревают в горле, он пытается выплюнуть их из себя и закашливается, согнувшись пополам. Он понимает, что все на него смотрят, и отворачивается. Потом все уходят. Он не ходит на работу, но не помнит, почему. Его уволили? Отправили в отпуск? Он не знает, и никто ему не говорит. Хотя он, наверное, и не спрашивает. Его это даже устраивает. Он знает, что не смог бы общаться с людьми на работе. Он плохо помнит, как это делается. Он остается вдвоем с Фрэнком. Так происходит каждый день. Фрэнк, как всегда, сидит перед телевизором, и он, как всегда, садится рядом, отбирает у Фрэнка пульт. Фрэнк, кажется, что-то ворчит, но он его не слышит. Он нажимает на кнопки, находит новостной канал и ждёт. Он знает, что Микки в Мексике. Это одна из немногих вещей, в которых он уверен. Он не помнит, почему он там, не знает, когда он вернется. Он смутно помнит, как они прощались – палящее солнце, проезжающие мимо машины поднимают клубы пыли. Рука Микки у него на щеке. Почему он не взял его с собой? Он не помнит, скорее всего, на это были веские причины. Но он знает, что время от времени в новостях показывают Мексику. И тогда он жадно наклоняется к экрану, всматривается в лица, надеясь разглядеть его лицо. Выпуск заканчивается, и он ждёт следующего, бездумно щелкая каналы. Под вечер он выходит на улицу. Идёт дождь, он поднимает руки и смотрит, как они покрываются холодными прозрачными каплями. Он ходит по улицам, оглядывается вокруг, оживляя воспоминания – давние, те, что не покрыты мутной пеленой, как воспоминания последних месяцев (дней? лет?). Он знает, что Саут-Сайд – это карта их отношений с Микки. Вот по этому переулку они убегали от копов. Вот дом, в котором жил Микки. Вот здесь они пили пиво. Здесь просто сидели и разговаривали. А вот здесь они трахались. И вот здесь. И здесь. И тут тоже. Он подолгу останавливается в каждом пункте, внимательно осматривает его, а потом закрывает глаза, пытаясь воссоздать воспоминание максимально отчетливо – вплоть до звуков, которые он тогда слышал, до запахов, которые чувствовал. Старается не упустить ни одной детали - затихающий вой сирены, Микки закусывает губу, капелька пота на его виске, раздраженное шипение пробитой банки пива. Когда уже темнеет, он возвращается домой. Там он ужинает вместе со всеми, прогулка оживляет его и он может хотя бы попытаться участвовать в общем разговоре. Он вслушивается в то, что говорят Фиона, Лип, Дебби, старается понять, как у них дела – это сложно, нить разговора ускользает, он то и дело проваливается в пустоту, но он старается, он хочет знать, что у них всё в порядке. Потом он поднимается в свою комнату и ждёт Фиону. Фиона приходит каждый вечер, она даёт ему таблетки и следит, чтобы он их проглотил. Это глупо, унизительно – он не понимает, почему ему не могут доверить самостоятельно проводить такой простой ритуал, как приём таблеток. Но он терпит. Терпит, потому что знает, что когда Фиона уйдет, пожелав ему спокойной ночи и посмотрев на него долгим грустным взглядом, он ляжет спать. И тогда ему приснится Микки. Микки снится каждую ночь. Он ещё ни разу его не подводил. Они встречаются всегда в разной обстановке – в доме Галлагеров, в доме Милковичей, на стадионе, в Алиби, в неопределенном пустом пространстве. Но одно всегда остаётся неизменным – Микки поднимает голову, смотрит на него, улыбается, вскидывает бровь: - Ну привет, Галлагер. Он протягивает руку, делает к нему шаг. Иногда ему не везет, и в этот момент Микки исчезает. Тогда он просыпается и лежит неподвижно, слушая дыхание Лиама на соседней кровати, ждёт рассвета. Микки никогда не снится два раза за одну ночь. Он знает, что если снова уснёт, то увидит только бесцветные липкие кошмары. Но иногда Микки остается. И тогда он может подойти к нему и дотронуться. Он знает, что это сон, но эти сны слишком живые, слишком яркие – он может вдохнуть его запах, ощутить покалывание от щетины на ладони, когда проводит рукой по его щеке. Он подходит ближе, вжимается в него всем телом, и Микки усмехается, бормочет в ухо: - Скучал по мне, сученок? И тогда он счастливо улыбается, утыкается лицом в шею Микки, лезет руками под футболку. Время останавливается, и ему кажется, что сон длится часами, хотя этого все равно чертовски мало. Он притягивает его к себе так близко, как только может, вдыхает насколько хватает легких, надеясь, что не проснется, что это будет продолжаться вечно. После таких ночей он просыпается с улыбкой, судорожно сжимая пальцами простыню. Он лежит, не открывая глаз и почти не дыша, стараясь как можно глубже впитать в себя медленно ускользающее видение. После таких ночей он точно знает, что у него хватит сил прожить еще один день.