Немецкий Арес

      «Мирон, пожалуйста, включай телефон хоть раз в день. Последнее сообщение ты тоже не слушал? Как знаешь. Надеюсь, ты не специально это делаешь. В любом случае завтра вас из аэропорта заберёт Денис. Он нас как-то под Новый Год возил по городу, помнишь? У него синяя ауди, не перепутайте, как в тот раз, хорошо? Если что, то… Эх, не бушуй там и сильно не пей. Конечно, я не смогу тебя контролировать, это будет делать Ваня, я надеюсь; да, все в курсе, что тебе ещё тяжело после той чёртовой новости про свадьбу, потом ещё и Саша… Переставай думать об этом, мы переживаем. И, кстати, Эрик передал, что у него для тебя есть хорошие новости. Они с Ромой уже ждут вас»       Вот случается какое-то дерьмо и сразу всё вокруг кажется дерьмом. Зал ожидания, вылизанный аэропорт, мятые братья по несчастью, липкие ладони, жар под курткой — всё приобретает омерзительный привкус, как кислое дешёвое пиво. Тело бьёт дрожь, и хандра заплетается в нервы. Стучит сердце не то по привычке, не то от действительно важной проблемы, которая переполошила мир, резко изменила планы, как авария в пробке. Всё идёт не так, как задумывалось, а если и идёт по плану, то только не в светлое будущее.       Но ты не зол. Злобы нет, лишь раздражение проскальзывает, если вдруг что-то даже имеет намёк на что-то неприятное. Пальцы сами по себе перебирают в карманах мелочь, слепые глаза глядят, куда им вздумается, то в лица, то в пол, но мозг предельно сконцентрирован. Не знаешь, на чём, не понимаешь, зачем, но что-то в голове варится и варится, рассматриваются всевозможные и невозможные варианты чего-то. Оно звучит так плохо, что кажется выдумкой. Но Мирон по себе знал это чувство, синоним к которому придумал почти сам. Уебанская сосредоточенность. Бесполезная и лишняя, но жутко напряжённая и вынужденная, как нагнетающая музыка в ужастиках.       Не нужно поддержки. Пускай мир не знает ни о чём, пускай занимается своими делами, поддержка станет медвежьей услугой. Но в её поиске незаметно для самого себя поглядываешь на людей вокруг, и, кажется, они понимают твою сегодняшнюю боль, скорбят, протягивают воображаемую рюмку водки и Saft ohne Fruchtfleisch.       — На, запей.       Кажется, что и погода в такие дни в точности схожа с твоим настроением; она будто преклоняет колено перед болью, которая не может найти выход из сердца наружу никаким способом, плачет, всхлипывая одновременно с тобой, пускает туман, закуривая крепкую сигарету. Люди вокруг не узнают сегодня в тебе Оксимирона, сегодня ты какой-то блеклый Мирон Фёдоров; сегодня ты тот самый прохожий, который случайно попадает на задний фон фотографии, тот самый парень, который проходит мимо и плечом едва задевает плечо.       Всё на какое-то время теряет цену, ненадолго, но ощутимо. Вспоминаешь, как проходили первые похороны и незаметно для себя покачиваешь головой, понимая, каким дураком ты был в те дни. Мирон вообще не хотел анализировать свои чувства в тот вечер, но сосредоточенность и концентрация в мозге делала эта независимо от его мнения. Не изнуряло, как назло, будто внутри был целый запас батареек. Эти силы придут в упадок очень быстро, и слабость будет клонить, начнётся прокрастинация и прочие прелести.       Едва только Мирон оказался в зале ожидания, то заметил молодую семью с детьми, родители которых всё ещё, видимо, полностью не оправились от пережитого тяжёлого гайморита. Дети стояли у огромного окна, показывали друг другу на самолёт, а родители улыбались опухшими бледными лицами, умиляясь сыновьям-близнецам, которые о чём-то разговаривали на своём детском языке. У одного из них Мирон сразу приметил пневмонию по частому шершавому кашлю с жутким бульканьем, а другой казался весьма здоровым. Мальчик с пневмонией открыто засмеялся с бурлением в горле, другой закрыл лицо маленькими красными ладошками.       Мирон ненавидел похороны. Они случались всё чаще и чаще, что неизменно пробуждало желание скорее самому сдохнуть, только бы не видеть, сколько придёт друзей, не заебавшихся каждый месяц куда-то стремглав нестись с искусственными венками… К чему такая спешка? С чего Ваня взял, что мёртвый звукорежиссёр куда-то убежит, если они не прилетят в Москву тотчас же после новости о его прошедших похоронах. Гробы ведь забивают гвоздями и закапывают, Паша (или Саша?) точно не вылезет оттуда, чтобы всех отругать и поставить в угол за неуважение. Он не был таким.       — Тю, а кто это проигнорировал десятые похороны за этот сезон?       Начало клонить в сон. Он не сразу это заметил, лишь когда в голове всплыли какие-то несуразные картины с умершим знакомым. Словив себя на этом, он только было собирался бодро размяться, но услышал невнятное предупреждение о начале посадки. Тут как тут оказался и Ваня. От него сильно пахло сигаретами и ещё чем-то. Не то одеколон, каким он из жадности тайно брызнулся в «Duty Free», не то обычная водка. Ваня заглянул в лицо Мирона своими красными глазами, в которых полопалась добрая часть капилляров, и спросил, как дела. Пришлось кивнуть и отвести глаза в сторону.       Почему-то в тот день Мирону чертовски не хотелось смотреть на Ваню. Точнее говоря, на последствия его болезни. Только к вечеру глаза Вани принимали нормальный светлый оттенок, а в остальное время его белок сложно было назвать белком — красные, до предела уставшие глаза, покрытые плотной сеткой ярких капилляров, в дневном свете превращающихся в тёмно-серую плёнку. Нередки были и заметные кровоподтёки на теле, постоянные синяки и фиолетовые мешки под глазами. Все давно привыкли к его внешнему виду, однако, никто никогда не говорил, что с непривычки утреннего Ваню можно узнать. Вечером же ему становилось лучше, по крайней мере выглядел он не как попытка быть схожим с ночным кошмаром. Слабые сосуды часто самого Ваню приводили в смущение, на людях он закрывал тело кофтами и брюками, покрытое синяками, при друзьях не боялся носить открытую одежду, но тогда просто прятал синяки, как бы невзначай прикрыв ладонью жёлто-красный очаг на колене, или вдруг натянув напульсник на предплечье, чтобы не было видно даже внешне болезненного синяка.       В самолёте проход узкий, шатает во все стороны и тяжело стоять на ногах. Мирон, держась за спинки кресел, как можно быстрее двигался вслед за шурующим Ваней, который весьма неплохо разбирался в посадочных местах. До своих мест они шли, казалось, вечно, и Мирон стал ощущать то самое чувство, к которому прилагательное «истерично» подходило как никогда идеально. Всё из-за начинающего снова цвести приевшегося за долгие годы страданий расстройства. Всё та же маниакальная депрессия, всё тот же ужас сна, паники, взлётов и падений. Как самолёт… Только самолёты разбиваются красиво, с осколками, будто горящими шрапнелями бомбы, с непотухающим пламенем и жутью, от одной только предпосылки которой становиться не по себе.       Места оказались не из лучших. В центре. Те самые, где рядом с тобой может сесть дурно пахнущий мужчина или женщина с длинными ногтями, которая всю дорогу будет что-то печатать в своём телефоне и стучать гелиевыми накладками на ногтях по тонкому стеклу аппарата. Мирон уселся в центральный ряд, в кресло по обеим сторонам которого тоже было по одному месту; рядом Ваня, как односторонняя защита от неадекватных пассажиров.       Всё помрачнело слишком стремительно. Мирон даже и не заметил, как начал задавать себе вопросы, которые часто задавал на других похоронах.       «Стоит ли вообще что-то делать?», «Почему так происходит?», «Почему вдруг умерший человек становиться таким важным, если при жизни ты и фамилию его с трудом запоминал?»       Он знал ответ на половину своих вопросов, но они всё вились в голове над терновником, разбивали крылья о тернии, летели перья, перья, крики, крики, крики… Стыдно. Он действительно не помнил фамилии этого звукорежиссёра.       — У тебя это, — произнёс Ваня, из его рта сильно пахло алкоголем, но слишком трезвый вид немного смущал. Самообладание? Какой же оно силы, чтобы держать расплывающийся взгляд в одной точке больше четырех секунд, — шнурок развязался.       Пришлось наклониться и завязать, так, чтобы потом не забыть.       — Зажуй, разит ведь, — бросил Мирон Ване, наклоняясь. Тот отмахнулся.       Слишком долго люди рассаживались, Мирону даже показалось, что весь остаток жизни перед глазами так и пронесётся, в ожидании взлёта, когда вокруг все кашляют, тягают сопли, вдыхают через ингаляторы и смачивают горло водой, обогащённой, как уверяет производитель, настоящими ионами серебра. Лечение всё равно никого не спасало.       Мирон рефлекторно пожал плечами, навстречу своим мыслям.       — Что? — буркнул Ваня, подумав, что Мирону что-то нужно.       — Я не тебе.       — Не мне?       — У тебя кровь пойдёт, — вдруг вспомнил Мирон, — платок достань.       Ваня, будто опомнившись, быстро нырнул рукой в сумку между ног и из крайнего кармана, куда он складывал то, что может понадобиться в любой момент, достал плотный гипотермический пакет и носовой платок.       Сегодня это был пидорский платок. В самом деле пидорский. На нём синими нитками так и было вышито в самой середине тонкими женскими пальчиками. «пидорский». Какая-то девушка (Мирон уже и забыл её) подарила Ване целый пакет таких платков, случайно увидев, как тот пьяный в баре пытается остановить кровотечение рукавом белого свитера. Кроме пидорских платков Ваня часто пользовался платками «прорвало», «ну вот опять» и «болезнь-хуезнь». А стопочку платков «пиздец» он всегда оставлял на те случаи, когда остальные платки лень стирать или когда их попросту нет. Эти названия должны были поднимать настроение, что, собственно, и делали. Порой, когда у Вани в неподходящий момент шла кровь носом, Мирон мчался за платком и отдавал предпочтение «ну вот опять».       Объявили о скором взлёте. В Москве моросит. Говорили что-то ещё, но было так похуй, так хотелось уйти от мира. Моросит, не моросит… Всё равно ведь не навечно. Мирон уже скрипел зубами, не выдерживая шепота вокруг о болезнях и лечении. Предельно тошнило. Вот бы умереть, вот бы умереть… Вот бы самолёт разбился и тогда бы изменилась вся жизнь тех людей, которые говорили, что страдания Мирона напрасны. Самые близкие поняли бы его боль по утрате других близких. Закипятился, как чайник, показалось, что уши покраснели. Вымотало это так, что Мирон устало закрыл глаза и, ощутив, как его голова, как голова тряпичной куклы, поникла вниз, дал себе расслабиться и мигом уснул.       — Я сейчас вернусь. Да, да, сам дойду, не надо, — знакомый голос Вани, дрожа, вместе с шагами начал отдаляться.       Гудел самолёт. К шее Мирона прикоснулась тёплая рука, подушечки тёплых пальцев нашли артерию. Он даже не пошевельнулся. Слишком привык к тому, что в самолёте у него часто проверяют пульс. И вправду, Мирон сам заметил, что дышит медленно, едва-едва, но, не захотев себя выдавать, прикинулся всё ещё спящим и, умело, будто во сне, отстранившись от руки, вздохнул. Как ушла стюардесса, он не услышал из-за гула самолёта.       Шаг, шаг, шаг, Ваня уже садится, нет, осторожно опускается в кресло, не отнимая от носа, наверняка, мокрого окровавленного платка и гипотермического пакета, который он держал обеими руками. Судя по тому, как изредка слышалось клокочущее сопение с его стороны, кровотечение уже ослабевало. «Фырк, фырк, Мир, я в порядке, кровь в горло попала, чуть не сблевал».       И вновь глаза заливает оранжевая гуашь, в голове первую минуту всё идёт кругом, шум постепенно отдаляется, и вновь перед глазами то, что ты никогда бы не хотел видеть. Страшно спать накануне поминок, похорон, да и вообще всегда. Мирон волновался, что ему приснится то, что бы он не хотел смотреть без возможности самостоятельно проснуться. После таких снов болит в затылке, ноет шея и… холодеет в ногах.       Демиург решил, что пора спать. Мирон улёгся удобнее и позволил сну пронзить его холодными нитями.       Разбудил лёгкий хлопок по щеке. Ваня опять за своё.       — Мы в Москве, помнишь? — от него больше не пахло водкой, Мирон сквозь сон почувствовал свежую мяту. — Ты в порядке? Сейчас…       Говорить сначала сложно. Нужно попить воды, потом легче… Вода тут как тут. Приняв из рук Вани заботливо протянутую бутылку, Мирон сделал пару глотков. Разлепил глаза, зыркнул по сторонам. Все вокруг уже собирались выходить, стояли и ждали, когда откроется дверь самолёта. Наверняка они стояли тогда, когда самолёт ещё был в воздухе. Можно подумать, они оттуда собирались прыгать с парашютом, если бы была такая возможность.       — Кровь? — начал говорить Мирон, но поперхнулся вязкой слюной и закашлялся.       — Что? — Ваня рефлекторно спрятал нос ладонью, но потом опомнился. — А, прошла кровь, всё хорошо, — в какой именно момент двинулись люди выходить, он не заметил, но, когда толпа начала рассасываться у проходов, Ваня отнял у Мирона бутылку и торопливо сунул её в карман сумки. — Пора, пойдём. Ты же помнишь, куда мы?       Конечно, помнит. Память ещё жива. Пока что. Или не слишком? Забывался прошедший вечер и то, как Ваня упрашивал Мирона полететь в Москву. Ему даже не хотелось об этом думать.       — Дорого, Мирон, — одёргивал Ваня приятеля, теребя того за рукав куртки. В свете фар такси его лицо уродовали кривые тени, и Мирон никак не мог понять, злиться Ваня или же нет.       — Дорого — это бархатный гроб, а это, — от указал на таксиста, — не дорого, — отрезал Мирон, расстёгивая куртку, — садись. Будем мы тут среди ночи искать кого-то другого.       — Мог бы нас кто-нибудь забрать, — ворчал Ваня, садясь на заднее сидение такси.       Он хотел бросить что-то вроде «да садись уже, и хватит ныть», но не смог. Лишь бросил запоздало:       — Некому.       Мирон мигом обогнул машину и сел на переднее сидение возле водителя. Всё по канону: иконки на панели, ёлочка с противным знакомым запахом и прайс цен на глянцевой наклейке под лобовым стеклом. Мирон заказал дорогу к нужному бару. Водила кивнул не то в ритм хрипящей магнитолы, не то в ответ заказа.       — И не торопитесь, — добавил Мирон, чуть погодя. Таксист удивлённо поднял брови. — У него кровь, — пришлось пояснить.       Не успел он договорить, как водила тут же попросил прощения и, убедив в том, что всё понимает, выехал на дорогу.       В прямом смысле мир мимо проносится. Погода всё также снисходительна. Мирон с каждым метром приближения к бару понимал, что он туда совсем не хочет. На кой-чёрт вообще он согласился в десятый раз за последние месяца три ехать на поминки? Неужели Ваня заставил… Нет, ему надоело. Скорее всего даже было стыдно и совестно перед теми, кто покинул этот мир под капельницей в одиночестве, в медицинском центре. Мирон слышал, что тот парень попал в хоспис, но даже тогда не позвонил ему, решил, что всякое бывает. Или забыл… О, господи, забыл же, да? Только бы забыл, а не поленился. Боже, как же это гадко!..       Мирон зажмурил глаза, будто это могло остановить накатывающий ком в горле. Без алкоголя было худо.       — В хоспис попадают только те, кому совсем плохо, и оттуда уже не возвращаются, — напряжённо проговорил Рома, что весьма разилось от его взвинченной бодрой внешности, которую он всем на зависть всем презентовал.       — Кроме тебя, конечно, — отмахнулся Эрик. — Нашёл среди медсестёр себе соулмейта и живёшь спокойно. А нам искать нужно.       Парень у открытого окна, имя которого Мирон всё никак не мог запомнить, тихо спросил:       — Ром, а у тебя что было?       Мирон запомнил только ту причину, по которой тот парень сидел у открытого окна и сжато говорил — проблемы с вестибулярным аппаратом. Его тёмные глубоко посаженные глаза постоянно нистагмировали, как бы он не силился это скрыть, отводя взгляд; одной рукой он держался за угол стола, чтобы как-то «приземлить» ощущение, а свежесть из открытого окна хоть и охлаждала весь бар и присутствующих, но была лучше, чем блевотина под столом и липкая слюна на подбородке с остатками ужина. Парень уверял всех, что скоро приступ его пройдёт, ему даже поверили.       — У меня менингит, — пожал плечами Рома, — а у неё простуда. У неё осложнений не было, а у меня, — он указательным пальцем провёл поперёк горла, — во! И не легчает мне пока… Едва на ноги встал от всяких таблеточек, что её врач прописал. Она же интерн, вертится там в верхах со всякими врачами, связи ищет, работает, а они ей любую болячку готовы за «спасибо» вылечить. Даже завидно…       Мирон молча зыркнул на хохотнувшего Эрика напротив, шея которого была замотана драдедамовым зелёным шарфом. Не смотря на мононуклеоз и, как вследствие, осложнение тяжёлой ангиной, он всё равно позволял себе пить холодное пиво и продолжал жить полной жизнью, в отличии от остальных присутствующих, точнее, делал вид, как и все, только убедительнее. Жуткий недуг проявлялся лишь в его постоянно отекшем лице, шею же, которую Мирону доводилось видеть лишь пару редких раз (к счастью), он прятал при любой погоде. Мирон раньше шутил про их шведскую семейку — Эрик, борода и шарф, и какое-то время это было даже очень смешно, если бы вдруг не стало очень грустно. Он был единственным, чьё состояние здоровья не подавало надежд на ремиссию. Хотя, казалось, всё с ним в порядке.       — Пиздит она тебе, Рома, — произнёс Эрик.       — Это наше личное дело, — с укором перебил Рома.       — Ну она же медсестра, они все здоровые в медицинских центрах, — Эрик повысил голос, чтобы перебить начинающего вновь говорить приятеля. — Не мне судить, конечно, но…       — Простуда и лёгкой может быть!       — А рецедивы? Болезнь ведь нарастает! Кто от этого застрахован? Я вообще не думал, что у меня ангина когда-нибудь будет, а твоя…       Мирон отвлёкся, глядя на ночную улицу за окном. Теперь все их разговоры на «поминках» были больше похожи на обычную встречу старых полу-врагов, полу-друзей. Что они обсуждали? Ремиссии и рецидивы. Что они хотят? Пить пиво и найти соулмейта.       Тоска становилось такой тяжелой, что брови сами собой сдвинулись, а взгляд потяжелел.       — Но я же не экстрасенс, чтобы её мысли читать и видеть её прошлое, — Рома взял стакан Эрика и сделал глоток пива. — Да и должен ли? Это её дело, чем она болеет. Если мы соулмейты, значит она мне помогает, а я ей. Я же лучше выгляжу. Да на Мирона посмотри! Ты же помнишь, что недавно было! Типичный пример того, как влияет расстояние. А теперь посмотри на меня, — Рома продемонстрировал неудачно искусственную улыбку и вытянул худую шею. — Ну? Видишь?       Он будто бы и не заметил, как Мирон выразительно поморщился, едва только упомянули его слово в разговоре.       — Не изменился ты ни черта, Ром. И со своей напоминаешь мне Мамая и его Настеньку знаменитую, — отметил парень у открытого окна, и Эрик с ним согласился. — Мирона тут в пример ставить не надо. В любом случае… Извините, что вмешался, конечно.       Мирон поставил локти на стол и уткнулся лбом в переплетённые пальцы. Он в девяносто девятый раз задал себе вопрос, с каких пор поминки стали каким-то пиздецом.       — Мирон, ну скажи хоть что-нибудь, — вдруг вырвалось у Эрика, и вмиг все замолчали, а в полной тишине, словно гром среди ясного неба, раздался удар по столу. Это был Рома. Он добавил приказным тоном, когда все взгляды были обращены на него:       — Закрыли тему!       Дым окутал его вокруг. Единственное, что в тот момент нравилось Мирону, это стол, который он видел под своими руками. Тёмно-вишнёвое матовое дерево было идеально вытерто, на нём не было никаких пятен и царапин, какие обычно бывают в общественных местах. Если сощурить глаза и немного отстраниться от тихого ночного шуршания в баре и обсуждения соулмейта Ромы, можно представить, что сейчас какое-то необычайно важное собеседование с президентом. Что глава федерации, нет, глава секретной организации по устранению роботов-захватчиков сидит с другой стороны стола, напротив, и ждёт ответа, нетерпеливо постукивая дорогой золотой ручкой по своему колену. Мирону стало от чего-то необычайно грустно. Он поднял голову, глядя на тёмно-зелёные обои за спиной главы секретной организации, сквозь его голову осмотрел шкаф с разноцветными корками книг, которые обычно так собирают в кабинетах важные люди, чтобы казаться умнее, и делать вид, что вес у них ещё есть и в интеллекте. Мирон ощутил, как рукава тесного пиджака заключают его предплечья, локти, как накрахмаленный воротничок душит, как жарко и одновременно холодно. По плечам ударили стенки гроба. Он оказался заключённым внутри.       — С ним всё нормально? — спросил в пустоту глава секретной организации голосом Эрика. Ничего не ответив, внезапно появившийся рядом лизоблюд главы толкнул Мирона в плечо. Земля ушла из-под ног.       — Уснул опять, — с тоской в голосе пояснил Ваня, а когда Мирон постарался оторваться от стола, помог ему подняться. — Всё хорошо…       Эрик уже допивал пиво, парень у окна погрузился в телефон, закрыв окно, а Рома уныло поглядывал вокруг. Обводя пальцем изогнутый силуэт стакана, Эрик грустно вздохнул. Незамедлительно в руках Мирона оказалась бутылка с водой, которую ему предоставил Ваня. Полупарализованными пальцами он открутил крышку, не почувствовав, как резьба на пробке растёрла ему на большом пальце кровавое пятно, и сделал глоток. Руки совсем не слушались, дрожали, поэтому пришлось спрятать бутылку с водой на колени под стол. Как бы ему не хотелось знать, чем дышат его друзья вокруг.       Лёгкая головная боль и сонливость всё же не помешали заметить, как Рома одним лишь взглядом спросил у Вани, в чём дело.       — Всё в порядке, — попытался скорее ответить Мирон, но голос сел и зазвучал слишком тихо, так что слова Вани, которые он произнёс с сильным вздохом утомления, были даже громче.       — Он же отказался от лечения. Что тут удивительного?       Эрик хлопнул себя по лбу, а Рома с самым удивлённым видом возмущённо вздулся. Мирон в самом деле ощутил неумолимое желание вставить слово, и сделал это, прочистив горло:       — Что тут удивительного, если эта хуйня с вашими центрами обычный развод. Делать мне нехуй…       — Ты ебанулся? — перебил Рома, не дав договорить, но Мирон вёл своё.       — Так что мне оттягивать? — голос внезапно прорезался. — Что толку?       Ваня растёр лицо руками. Только сейчас Мирон заметил, что у всех напротив стоят рюмки, а в центре стола графин с водкой блестящий в свете уличных фонарей и пыльных ламп заведения. У парня с проблемами в вестибулярном аппарате дзынькнуло сообщение на телефон.       — Не, брат, — нервно хохотнул Эрик, — рано тебе ещё.       Мирон хотел было использовать рифму-хуифму на слово «рано», но передумал.       — Действительно хуйню сейчас сказал, — поддержал Рома недовольным тоном. — С чего взял то хоть, что пора, умник?       Брови Вани на мгновение нахмурились. Он принял бутылку воды из рук Мирона и вновь спрятал её в сумку.       Все трое смотрели прямо в глаза Мирона, а тот вперил взглядом в ответ. Он представил, как достаёт из пустоты длинную палку, из кармана вытаскивает помятый светло-розовый платок Вани с вышитым в середине выражением «ну вот опять», вешает платок на конец палки и поднимает её, как флаг. Теперь все знают, что Мирон «ну вот опять».       — Просто это идиотия, — Мирон хотел всё разложить по полочкам, но, посмотрев каждому приятелю в лицо, передумал. — Какая разница, как быстро наступит моя очередь? Всё равно не от меня одного это зависит.       Он опустил глаза, а потом поднял их в окно. Послышался звук разливающейся водки по рюмкам. Кто-то пододвинул несмело пятьдесят грамм и ему, но Мирон даже не глянул на предложение. Остальные молча выпили, не чокаясь. Вновь захотелось в зал ожидания, чтобы там его встретил тот мальчик с пневмонией, почти здоровый его братик и родители с опухшими лицами. Хорошо, что до этого никому нет здесь дела. Извратили бы это в очередной галдёж.       — И когда тебе стало хуже? — не выдержав, произнёс Эрик тише обычного. — Почему ты нам не сказал?       «Ты даже не мой лучший друг, господи»       Мирон молчал. Но не долго, лишь для того, чтобы не выбросить все слова, которые хотелось сказать.       — Блять, как только сюда приехал, — всё же вырвалось из Мирона, а под столом Ваня ощутимо и настойчиво наступил ему на ногу, потом, на пару мгновений повернув голову, вздохнул. Мирон и сам понял, что пора заткнуться. — Да и к чёрту вас и ваше лечение. Мне делать по-вашему нечего?       В тишине, которая, как вакуум, сжала пространство, Мирону даже почудился звон.       — Ты же, — Рома хотел было договорить, но что-то преграждало путь его словам. — Ты столько всего сделал, и после всего этого… просто так? Ты… Ты хуй, Мирон.       — Я хуй, — выразительно согласился он.       Это будто бы стало точкой во всём разговоре, аккомпанементом, добивающим мелодию, когда дирижёр последний раз взмахивает руками, а потом резко их опускает, чуть наклонившись вперёд, и тогда оркестр вмиг затухает.       Они выпили ещё раз, не чокаясь, не вставая, как будто каждый сам за себя. Это должны были быть поминки, а оказалось, что обычный трёп, который можно услышать каждый день на кухне. Опять расспросы о лечении, о грёбанном соулмейте и куче проблем, которая сваливается на голову каждого знакомого каждый грёбаный месяц.       — Точно не будешь пить? — украдкой спросил Рома.       — Давайте вы просто перестанете обращать на меня внимание? — медленно проговорил Мирон. — Мне уйти?       Ваня жестом остановил его в кресле.       Или всё это паранойя, когда ты болен, и кажется, что уже больше никому не нужен, будто дряхлый старик, обременивший своих отпрысков всё ещё живым телом. А им и не терпится закопать его, скорее, чтобы никого не мучить. И самому уже жизнь не в радость. Расцвет сил… Расцвет сил! Конечно.       По мокрому чёрному асфальту откуда-то из глубины двора вышел высокий мужчина в расстёгнутом вороном пальто. Мирон перевёл взгляд на парня у окна и случайно оказалось, что их взгляды пересеклись. Не задерживая глаз, он вновь погрузился в телефон. Снова Мирон переключился на вид за окном. Мужчина в пальто шёл быстро, спрятавши половину лица под высоким воротником, подняв плечи. К его маньяковскому облику не хватало шапки на бритой голове. Морось, туман, серость, пропаганда… Он бы хорошо вписался в такой пейзаж.       Не радовала осень. Передавали, что в Берлине жарко и солнечно. Вот бы туда, в былые времена, когда всё было ужасно плохо и жутко хорошо. Мирон проследил из окна, как мужчина подошёл ко входу в их бар, остановился, глянув на вывеску над головой, потом достал из кармана телефон и что-то усердно начал в нём писать. Всё же не алкаш, если у него есть телефон. Затем он сложил его обратно в карман, ещё раз посмотрел на вывеску и достал пачку сигарет.       Дзынь!       Пришло на ум, что вот уже пять лет Мирон не курит совсем. Пять лет… А первое время, вроде с одиннадцатого по двенадцатый год, убивал себя, как мог. Ваня ругался, что Мирона могут посадить за наркотики. Потом признался, что не знает, что хуже: полный отказ Мирона от лечения, или та яма наркомании по всему, что было.       Парень у окна вдруг встал и быстро вышел из-за стола.       — Куда ты? — тут же спросил Эрик.       — Я вернусь, сейчас, покурю, — спокойно произнёс он, будто ни в чём не бывало. Даже не накинув своей куртки, он стремглав вышел из бара.       — Я с тобой. Поделишься? А то у меня закончились, — тут же вскочил с места Ваня, но парень остановил его жестом, сказав, что у него осталась только одна последняя сигарета.       Скорее знакомый его, вот и отказался он с Ваней делиться. Мирон бы и сказал это ему, прояснив ситуацию, но с чего-то вдруг подумал, что совсем не хочет ни о чём говорить.       Мужчина в пальто уже нервно курил, оглядываясь. Увидев вышедшего из бара парня, он поздоровался с ним рукопожатием, и о чём-то заговорил, не выпуская его руки. Парень отступил на шаг назад и постарался вырвать руку к себе, но ничего не вышло.       Свет, тени, Мирон спросонья увидел в мужчине что-то знакомое, сам того не осознавая, постарался продлить эту ассоциацию, как вдруг в момент игра света и тени прекратилась. Парень что-то сказал, указав на окно бара, и мужчина тут же взглянул туда. В голове мелькнула далёкая мысль. Дима.       Он едва не вскочил на месте, так его пронзило током, и сердце, упав в пятки, едва не разбилось на осколки. Тогда он выдохнул, сфокусировался.       Нет, не он. Мирон глянул на руки — худощавые пальцы, без татуировок. Судя по фотографиям в инстаграме, Дима перебил многие из них, от чего татуировки стали похожи на простые чёрные пятна краски. В какой-то момент во мраке мелькнуло действительно жутко знакомое. Точно не…       — Мирон! — с усмешкой позвал Ваня. — Ты чего?       Он огляделся на тёплый бар, едва оторвав взгляд от пронзительно ветреной улицы за окном. Подсветка розового цвета радовала глаз. Мирон прикинулся сонливым.       — Спать хочу, отключаюсь, — отозвался он.       — Скоро поедем.       Скоро поедем. Никогда Ваня не врал с этой фразой. Хотя, мог, конечно, когда был пьян. Но пьян был здесь один — Рома. Мирон боковым зрением заметил, как тот выпивает уже вторую крупную и полную рюмку, за время отсутствия того парня, что сидел у окна. Без закуски, без запивки, без повода…       Едва Мирон вновь глянул в окно, чтобы из чистого любопытства посмотреть на развивающийся диалог тех двоих у входа, как вдруг заметил в темноте третьего. В расстёгнутом пальто, без шарфа, без зонта. И всё бы ничего, если бы он не стоял полу-боком, и вдруг, будто почувствовав взгляд на себе, не глянул в ответ через плечо.       Прямо в глаза и точно в сердце. Как прежде. Но недолго. Он отвернулся так же непринуждённо и легко, как если бы встретился взглядом со случайным прохожим. Этот миг отпечатался у Мирона в голове целой картинкой, чёткой и определённо несмываемой, въевшейся. Он понял это сразу. Мирон долго смотрел на своё отражение в стекле, боясь глянуть вокруг и вообще свести глаз с себя. Но он точно знал одно: вот оно, то чувство, которое, внезапно вспомнив, хочется отхаркнуть со злости куда-нибудь под стол.       Дима усмехнулся. Коронный номер. Говорят, сбивает с ног. Потом он глянул на парня из их компании, и проигнорировал протянутую ему руку для рукопожатия, тут же что-то спросил ему в лицо, затем прокашлялся в кулак так, что, казалось, будто он в темноте заметно побагровел. Выпрямился, вытер рот рукой и с нажимом повторил вопрос, или нахальное с приправой хамства утверждение. На ответ парня он глянул на своего спутника в пальто с усмешкой. Мирон чётко прочитал по губам то, что Дима с каким-то облегчением ответил парню «Fick dich», и, оставив всё, как брошенную в лицо тряпку, попрощался.       Теперь на палку Мирон с нахальной ухмылкой повесил платок «ну вот опять». Он бы, намочив кончик маркера об язык, жирно бы дописал на этом платке «катись к хуям собачьим», но почувствовал, что тогда весь шарм этих платочков Вани исчезнет, да и посыл слишком длинный.       — Ты чего дрожишь? — вдруг встрял со своими расспросами Ваня, а Мирон просто отмахнулся от него и сказал, что просто холодно.