Немецкий Арес

      В салоне очередного нового такси пахло приятнее, чем в прошлой колымаге, где их везли ночью с сияющего от чистоты аэропорта. Блестела лаковая чёрная панель под ночными фонарями, мерцал красным спидометр, вяло болтались маслянистые чётки на зеркале заднего вида, а на молодом водителе был надет аккуратный синий свитер грубой вязки. Бледные худощавые руки крепко держали руль, а на безымянном пальце таксиста изредка поблёскивало золотое обручальное кольцо.       Всё же, думал Мирон, хорошо, что таксистами становятся только выздоравливающие граждане и те, чья болезнь не мешает их профессиональной деятельности. Это давало хоть какую гарантию, что за рулём не окажется тот, кто не потеряет внезапно сознание. Всем тем же таксистам и врачам будто самым настоящим героям нации и золотому миллиарду, даже терапии проводили те, о которых только мечтали другие. Глупо бы было оказаться в аварии по вине таксиста, пока едешь на свидание со своим соулмейтом. И без того все дохли как мухи…       Эрик на заднем сидении о чём-то увлечённо поведывал Роме, пока тот, положив свою косматую голову на его тёплый шарф, совершенно не вязал лыко и пытался держать открытыми свои стеклянные глаза. Не так уж много и пили, но алкоголь оказался вкупе с болезнями гремучей смесью, а это непременно сказывалось на общем состоянии. Говорят, даже таблетки и прочие лекарства, которые прописывают в медицинских центрах, могут иметь всякий галлюциногенный эффект и некоторое опьянение. А эти ребята — Мирон бросил взгляд на Эрика и Рому — напичканы всякими плюшками, как мягкие игрушки синтепоном.       В зеркало заднего вида Мирон глянул на скучающего Ваню, который устало глядел на проезжающий мимо город. Хотя, нет, он выглядел более утомлённым, чем скучающим. От пары рюмок, сколько себе позволил Ваня, он быстро отрезвел, и, как следствие, погрузился в свои переживания, а выпитая ещё до взлёта самолёта водка всё ухудшала.       — Вот тут направо, да, сюда, — по велению Мирона водитель тут же свернул в просторный двор.       Прямая гладкая дорога была освещена красивыми фонарями с круглыми жёлтыми плафонами, и Мирон даже почувствовал какую-то сонливость, пока они ехали, но быстро одернул себя и заставил взбодриться. Как хорошо, что адреса всё ещё остались в памяти и их так жестоко не разъедала болезнь.       — Можно опустить стекло?       — Конечно.       Свежесть улицы из-за чуть опущенного стекла разлилась по шее и щеке приятным холодным прикосновением. На коленях замерцали причудливой формы тени деревьев, которые прятали свечение фонарей своими голыми ветвями. Вскоре свет вообще пропал, горящие кое-где нолики-окна хоть давали надежду на то, что двор всё ещё жилой.       Мирон любил район, в котором находилось временное жилище Эрика. Как-то по-своему тут было одиноко и поэтически грустно среди всех этих деревьев, среди узких зазоров между домами, а закатное солнце через них полосами на дворах рисовало длинные золотые полосы каждый вечер. Но не отстраняющееся ни на шаг осознание смерти знакомого как-то всё портило. Казалось, по-особенному здесь теперь светились окна, непривычно веяло холодом, как в несогретой постели.       — Второй дом? — спросил торопливо водитель, не снижая скорости.       — Что? — прослушав вопрос, переспросил тут же Мирон.       — Ко второму дому ехать? Это он?       — Ах, да, да…       Постепенно такси замедлилось, они повернули налево и, не доезжая до подъездов, резко остановились у глухой стены чистой дестиэтажки. Гул мотора прекратился, Мирон на мгновение глянул на Ваню, чтобы убедиться в том, что тот не прячет руками кровоточащий нос.       — Эрик, — негромко позвал он приятеля через плечо. Тот тут же встрепенулся, позабыв о том, что на его плече засыпает Рома, и внимательно слушал. — Твой выход.       — Мой выход? — с театральным воодушевлением переспросил Эрик и достал из кармана пальто тонкий синий кошелёк. — Толпа ликует? Мне на бис?       Мирон не подыграл.       — На бис! — ни с того ни с сего поддержал Ваня, а Эрик, мгновенно найдя нужные купюры, передал их таксисту, наигранно выразительно поблагодарив. Затем он бодро попрощался со всеми, пожал руки, и только после этого стал выходить из машины, всё ещё изображая из себя актрису мыльной оперы. Кое-как, но всё же бережно он убрал со своего плеча голову Ромы, потом, пока тот не опомнился, выскочил из авто и направился к своему дому, даже не оборачиваясь, накинул капюшон от мороси и спрятал руки в карманы. Ах, нет, заходя за угол, он всё же быстро обернулся и махнул на прощание рукой.       Пока…       Осталось отвезти Рому. И вновь выезд на пустующую трассу, там-сям иногда слонялись пьяницы, не успевшие ещё заскочить домой, другие одинокие такси, вымытые до блеска, аккуратные. Ветер усилился, рассвирепел, и Мирону пришлось закрыть окно, чтобы не замёрзнуть.       — Эй, — тихо позвал не понять кого Рома, оглядевшись, — где этот… как его? Что у окна сидел с нами…       Сперва подумалось, что он спрашивает про Эрика, но потом всё же до Мирона дошло, о чём речь, но не успел он ответить, как тут же отозвался Ваня:       — Он же не может на машине ездить.       В какой-то момент водитель свернул на более узкую улицу, и они медленно покатились внутрь очередного двора. Ещё один поворот. Мирон снова с опаской глянул через зеркало заднего вида на Ваню, что шмыгнул носом. Успокаивало лишь то, что у Вани была та ещё сноровка и хорошие рефлексы, которые выработались у него за всё время взросления.       Всем сложнее всего приходится в детстве, когда первый раз в жизни кровоточащий нос тебе вытирает напуганная мать, а отец отвозит в медицинский центр, чтобы там поставили диагноз. До семи лет за тобой следят, как за диковинным зверьком, не зная, что с тобой случиться, если дать съесть яблоко или разрешить немного искупаться в речке. У многих болезни вспыхивают сразу, едва только появляется некий противник-иммунитет, способный противостоять такому же иммунитету заболевания, выпавшего в русской рулетке. Мирон чаще представлял такие два иммунитета двумя овалами оранжевого (болезненного) и синего (иммунитета) цвета. Они находились где-то в груди вместо лёгких и ими приходилось дышать одновременно.       Мирон знал одну девушку, которая скончалась от аспергиллеза сразу после сдачи вступительных экзаменов. Она хвасталась, что поступает на «вышку», как и многие амбициозные выпускницы, заучилась, забегалась, в итоге совершенно забыла о своём соулмейте, и в какую-то из мрачных ночей её лёгкие, полные гнилых грибов и плесени, просто слиплись, когда она уснула. Уволокла за собой парня, который когда-то подарил Мирону самодельный скетчбук с сотней цветных мандал.       По не освещённой дороге было ехать сложнее, а когда вокруг лужи и выбоины, то вообще запутаться можно — где дорога, а где уже избитый тротуар. Мирон почувствовал странное желание доплатить таксисту за его страдания и старания, но передумал, представив, как это будет выглядеть странно. Вскоре таксист подогнал машину к подъезду, наклонился к рулю и глянул на номер дома, что висел слишком высоко над подъездом.       — Второй? — переспросил он, на что Рома мгновенно среагировал.       — Мой, мой, второй, — он принялся всовывать руки в рукава куртки, затем с трудом застегнулся и достал деньги из джинс, — вот, здесь достаточно, да? Спасибо, — поблагодарил он водителя и пожал руку сначала Ване, а потом Мирону. — До встречи… До нормальной…       Молча кивнули. Рома медленно выполз из машины на свежий воздух и, громко хлопнув дверью, от чего у Мирона зазвенело в ушах, отправился домой.       В квартире пахло сырым печеньем, растаявшем в чашке с чёрным чаем, и пылью, как это обычно бывает в пустующих домах. Обстановка была слишком проста, с советским паркетом в прихожей, с чуть вытертой краской у входа, где теперь лежал коврик из кокосового светлого волокна. Кто оставил им ключи, чтобы переночевать — Мирон не помнил. По крайней мере он хорошо помнил каждого, кто отказался. Держась рукой за стену, он неторопливо разулся, затем стянул с себя куртку и повесил её на крючок на двери поверх куртки Вани. Тот уже был в ванной и мыл руки, как обычно, чтобы в случае кровотечения из носа вместе с кровью пальцами не занести заразу.       Потихоньку начинало гудеть в голове. Мирон коснулся щёк: показалось, что они стали пунцовыми и горячими. Так обычно бывало, когда он приходил с холодной улицы в прогретую квартиру. Надо было всего лишь лечь спать, потом становилось проще… Или не становилось. Сложно было сравнивать постоянно повторяющиеся по одному и тому же сценарию действия, да ещё и находить в них различия. Различия во сне? Разве что кошмар это или сон без сна, как сказал бы Redo.       Медленно и почему-то на носочках Мирон прошёл в гостиную, стараясь не нарушать тишину и спокойствие вакуума спящего дома. Из кухни лёгкое голубое свечение дворовых фонарей за окном прошлось по всему телу невесомым прикосновением, и это показалось Мирону самым лёгким чувством из тех, которые он испытал за последние два дня. Будто бы тот голубой свет прошёл насквозь холодным ветерком, который безоговорочно поставил Мирону свой диагноз: «нежелание ничего».       Благо что в гостиной не царил советский минимализм. Плотные персиковые шторы уже были задёрнуты поверх лёгкого белого тюля, вдоль стены от двери стоял длинный комод-стол с различными ящиками, а на нём стояла какая-то стеклянная ваза и телевизор. Напротив располагалась двухместная кровать с белым бельём, а рядом чёрный новый табурет. Мирон стоял напротив большой прямоугольной комнаты и смотрел на очертания мебели в темноте, не разбираясь — чувствует он грусть или спокойствие. Непривычно, как сейчас и тому самому умершему звукорежиссёру одиноко и пусто в гробу, но старательно принялся отгонять эту мысль. Господи, так как же его зовут? Саша или Паша? Кажется, упало давление… Держась за стену, он опустился на колени поближе к кровати.       Часы на руке показывали пять утра. Ваня что-то не собирался выходить из ванной. Наплевав на гигиену, Мирон принялся стягивать с себя одежду, пока слабость нарастала. Сначала он отбросил в сторону майку и брюки, и, забываясь, с трудом подтянулся к кровати, улёгся на её жёсткий край. В детстве, когда не хотелось ложиться в холодную постель, он уговаривал себя тем, что лучше быстрее залезть под ледяное одеяло и, укутавшись, нагреть его своим теплом. Но тепло теперь куда-то улетучилось, как-то придурковато и не смело Мирон всё же накрылся холодным, скрипучим от чистоты одеялом и закрыл глаза. Дрожал.       Гробы изнутри выглядят красиво, но неаккуратно. Обычно искусственную блестящую белую ткань приклеивают на недолговечный мутный клей, так же соединяют клеем и оборки, рюши, какие-то бусинки со сквозными дырками и всякие другие безделушки. Ноги связывают шпагатом или чёрной мятой лентой, сверху натягивают аккуратный костюм, который никогда нормально не сидит на покойнике. Руки тоже связывают, а на лоб кладут какую-нибудь бумажку с иконками или ленточку широкую, выглаженную, чтобы хоть аккуратно выглядело. Подушка не подушка — голова всё равно лежит горизонтально с ногами на одной линии, толку от неё никакого. Разве что успокоение провожающим, что в гробу все удобства. Без одеяла, правда, но, как видел Мирон, тоже иногда накрывают какой-то простынёй с блестящими дешёвыми нитками. Но всё же хоть шея не болит. С рук кольца снимают, в ломбард их сдают… Там им и место.       Мирона посетили какие-то по-особенному сложные воспоминания. Он не хотел их помнить и как-то прокручивать в голове, но они были, и поэтому показывались ему, как стриптизёрша за стеклянной ширмой. Как бы вкрадчиво она ходит вокруг шеста, то глядит, то не глядит, то вдруг прикроет глаза и медленно изогнётся по-кошачьи так, что складки невесомой прозрачной ткани просвечивают её обнажённое тело. Но трогать нельзя, говорить с ней нельзя, можно только смотреть, и она смотрит в ответ, как будто что-то говорит. И вот-вот что-то простонет, поманит грациозно к себе, и, присев у края сцены, потянется навстречу. Толпа вокруг расстает, как тает снег на губах живого, и будет в ушах звучать лишь голос танцовщицы.       «Как кружились эти вороны над эшафотом кладбища, как он стоял перед вырытой могилой, чувствуя, что держится, что не плачет и сможет продержаться ещё. Он даже позволял себе поднимать глаза на других присутствующих, не боясь того, что увидит их и тоже расплачется, нет. Он зыркал по сторонам смело и по-свойски, закурил, расстегнул куртку, ему за спиной предложили отойти чуток от толпы и выпить воды, но он отказался. Все ещё прощались со связанным мертвецом, обивка гроба торчала во все стороны, отодравшись от клея. Смешно, даже не проследили, что покупают… Гроб закрыли, кто-то сжал локоть Мирона. Потом под гроб протянули два каната, четверо горе-удальцов взялись и принялись опускать гроб в яму. Болтало его, висел едва. Всё нормально у вас там?       „Стой, стой, держи!“ — закричал кто-то из удальцов, и в это мгновение гроб соскользнул с каната, державшего его, и ударился о дно могилы, буквально на пару секунд встав вертикально. Его тут же бросились выравнивать, поднялся шум, все, кто только мог, бросились к могиле.       „Ну вот как так можно?“       Из глаз брызнули слёзы, он схватился руками за глаза, а некто тут же приобнял его, как ребёнка. Он отмахнулся, оттолкнул от себя всех, отрезал „не надо“, потом рванул к гробу, как и все, голыми дрожащими руками помог опустить его так, чтобы тот не сорвался со второго каната. Песок остался на кроссовках, под ногтями, кажется, на зубах скрипела земля. Пошёл дождь. Он не смог больше там быть рядом. Он сбежал в сторону от людей, ушёл, спрятался, сел на ближайшую скамейку у чужой могилы и стал быстро курить. Что было дальше, он уже не помнил. Кто же там был? Родственники или друзья? Да как же там всё было?       Мирон всё засыпал и засыпал, постепенно, как засыпали с лопат четыре удальца свежий гроб в свежей могиле с очередным неудачником. Каждый раз на похоронах кому-то из толпы „провожающих“ приходилось рабочим помогать, чтобы опустить гроб. В тот раз выбор пал на него»       Шаги Вани прошлись вдоль длинного комода. Шум занавесок в темноте. Хорошо, что он выключил свет в прихожей. И вновь эти помехи в связи с реальностью…       «Приём?»       Дыхание Вани пьянило концентратом бабского вермута. Нашёл же, да и зачем? Это был однозначно Martini Bianco, тот самый, с характером, от одного запаха которого, блядь, блевать тянет, и опять, как и другая Scheiss, которую предпочитал Ваня, оно наспех куплено в аэропорту перед отлётом. Таскал же ещё с собой весь день в сумке, не булькнул о нём… Даже его руки, которыми он подтянул к себе с другой стороны одеяло, чуть не обделив Мирона, пахли этой приторно-сладкой и одновременно нежной спиртягой.       Гроб ударяется в дно могилы. Мирон достаёт из пустоты платок «болезнь-хуезнь».       Зачем только проснулся?       «РАУНД!»       Он рывком вдохнул, как с непривычки, и белый потолок стал сужаться под натиском чёрного круга. Какой-то удар, от которого перед глазами взметнулись в воздух звёздочки, вернул его в реальность, но не в чувства. Всё плыло, сильно сушило горло, а покрытые липким холодным потом ноги и руки дрожали. Поволока сладкого, но избитого сна стала растворяться, Мирон, дрожа, как осиновый лист, подтянул на ноги одеяло, но тут заметил, что вляпался руками во что-то красное. И в самом деле всё постельное бельё было залито чем-то похожим на томатный сок и… руки, пахнущие мартини и металлом, крепко и оттого грубо схватили его за голову. Мирон не мог говорить, во рту так сильно сушило, что было больно дышать, но виду он не подал, больше волновала кровь и то, что кружилась голова, как на карусели.       — Ты слышишь меня? — сходу выпалил Ваня, и его бойкий громкий голос ударил Мирона будто кувалдой по голове. — Нет, я не дам тебе уснуть сейчас, Мирон, нельзя, соберись! …       Круг перед глазами резко сузился и на секунду всё затихло.       — Ты меня слышишь? … Прости, но я опять ударю.       Снова какой-то до странности крепкий и сильный удар по лицу. Мирон хотел было выдавить хоть слово, но тут горячий ком подкатил к горлу, и как рукой сняло онемение.       — Плохо, — едва слышно просипел он, и Ваня лишь чудом понял, о чём речь.       — Я мигом!       Он сию секунду выбежал из комнаты в ванную за тазом, но Мирону на какие-то жалкие мгновения нестрашно потемнело в глазах. Но всё было не так прекрасно. Мирон пытался дышать глубоко, но вдруг понял, что, свесившись с кровати, вырвал на пол, забрызгав ножки той самой новой чёрной табуретки.       Кровать под тяжестью тела провалилась, закрылись непроизвольно глаза. Секунда.       Очнулся от сильной пощёчины и охнул.       — Прости, прости, — глядя в пол, лепетал он с трудом, сам не зная, кому, но тут руки Вани, пахнущие тошнотворным мартини, помогли ему вернуться в постель. Показалось, будто она, как болотная дрыгва, стала засасывать тело вниз.       — Нет, всё хорошо, — успокаивал Ваня, уже вытирая аккуратно сложенным платком рот Мирона. — Воды? Воды ведь?       Он отбежал куда-то в сторону, потом порылся в сумке, и протянул Мирону бутылку. Вода уже была тёплая, какая-то гадкая и определённо с каким-то солоноватым вкусом, но отказываться не стоило. Горькая рвота стояла даже в носу, язык прилипал к нёбу и горячо жёг, хотелось поскорее чего-нибудь хлебнуть, хоть воды из лужи, хоть горячего кофе. Ваня недолго возился с полом, мигом всё вымыл какой-то тряпкой за два подхода, а когда закончил, сел на край кровати.       — Тебе лучше? Не пей лёжа… Помочь? Ладно, только не подавись. Тебя просто отключило, как в тот раз…       Мирон кивнул и сделал ещё один глоток воды.       Ваня обессиленно выдохнул и поднял глаза в потолок. Так делают обычно чтобы закатить слёзы обратно в глаза и не плакать. Кровь уже по засохшему красному следу окатилась из носа к приоткрытым губам, потом по подбородку и спряталась под горлышко майки.       — Вань, у тебя опять…       — Похуй… Всё равно мыться пойду, — он вдруг приподнял майку, показав, как же много крови натекло под неё через горлышко. — Пиздец.       — Вытри.       — Ты спал, — он растёр рукой кровавую шею, а потом опустил глаза в пол, какое-то время не издавая ни звука, — больше дня. Это слишком долго, с этим надо что-то делать. Точно! — он вдруг воспрял духом и вскочил с места. — Я вызову врача.       — Нет!       Внутри что-то ворошилось, как зверь в жухлых листьях. Ваня обернулся. Он не мог ничего сказать поперёк. Как же легко бы было сейчас им манипулировать… Ох, господи, какие ужасные мысли! Мирон отпил немного воды.       — Сколько? — просипел он, и, прочистив горло, повторил: — Сколько я спал?       — Если быть точным, то двадцать шесть часов, Мирон. Ты бы видел себя сейчас…       — Опух?       — Не то слово, — выдохнул Ваня. — Давненько я тебя таким не видел.       Мирон рефлекторно коснулся глаз, потом лба и щёк. Действительно, что-то опухло. Должно пройти же, не смертельно…       — Тебе нужно начать лечится, — наконец выговорил он, и Мирон сдержался, чтобы не закатить глаза, но вместо этого сначала приподнялся, но потом всё же опустился на подушку обратно и лёг.       — Я же бросил…       — Я не об этом. Понимаю, что с Димой у вас всё…       Мирон с интересом приподнял голову. Хотелось скорчить какую-нибудь хитрую рожицу, но всё, что он мог делать, это тихо шептать и дышать.       — Мягко говоря плохо? — с нескрываемым интересом переспросил он.       — Типа того, — Ваня вытер нос рукой, растерев по щеке кровь ещё больше, и теперь это выглядело, будто он только что вышел из дикого замеса, — но, ты же видишь своё состояние. Тебе решать, но стоило бы вам… Хоть увидится и…       Мирон прикрыл глаза от усталости и постарался сделать нейтральное выражение лица.       — Не знаю, поможет ли тебе это. Или хотя бы сходи в медицинский центр, проверься. Неужели ты не видишь? Я знаю, что ты не хочешь, но все волнуются.       — С каких пор эти «все» стали за меня волноваться? Напомню, что девяносто процентов лиц я вообще последнее время не вижу и не слышу, потому что они сбежали, — внезапно для самого себя ответил Мирон. И он хотел сказать совсем другие слова, но в последний момент всё переиначил: — Я сказал, что нам с Димой не о чем даже говорить. И этот… рецидив? Он же был один лишь. Больше такого не повториться.       Ваня сел на то же место на краю кровати, подобрав одно колено под себя, свесил второе и неловко стал покачивать ногой.       — Ладно, — голос его надломился, но Ваня виду не подал. — Тазик оставить?       Он встал, чтобы поставить таз ближе к месту, где лежал Мирон, остановился и прикрыл глаза ладонью.       — Ваня, перестань, — тихо произнёс Мирон, глядя, как тот старался взять себя в руки, но горячие слёзы так и сыпались из его глаз неукротимым потоком. — Соберись.       И он знал, как тяжело собраться. Как тяжело собрать себя по частям в одно целое, пока мир вокруг рушиться одновременно с душой. Ваня сильно растёр глаза пальцами, чтобы те больше не слезоточили, и хотел было уйти, но остановился. Мирон одним лишь жестом подозвал Ваню к себе, ведь встать не позволяло немеющее тело, и, когда тот наклонился к нему, крепко обнял за плечи, насколько мог.       Он будто протрезвел, но всё так же не понимал, почему виноват в своей участи. Ведь с самого рождения был обречён заболеть, а после установки диагноза и вовсе всегда имелась бесплатная возможность на добровольную эвтаназию в любое время суток. И всем ясно было, как белый день, что болезни неизлечимы, что шанс встретить соулмейта один к ста, но по-прежнему цеплялись за Мирона, будто он не должен болеть. Как будто раньше было иначе. Но ведь все больны и имеют право на рецидивы.       — В Москве тебя всегда хандрит, — с лёгкой усмешкой произнёс Мирон, отпуская плечи Вани. — Успокаивайся и пойдём собирать вещи.       — Нахуй.       — В смысле?       — До завтра останемся.       — Как так?       — Скажем всем, что отменили рейс из-за погоды.       Знал бы Ваня, какими же пророческими окажутся эти слова.