Немецкий Арес

      — Очнись уже. Ты меня слышишь?       Разбудил лёгкий хлопок по щеке. Ваня опять за своё. Едва только веки рефлекторно поднялись, холодный белый свет над головой спросонья Мирон спутал с небесным свечением. Всё вокруг было ему незнакомым. Но нет, он начал вспоминать… Он ожидал проснутся в мятой постели на окраине Петербурга, но это был всё ещё гудящий и полный людей самолёт. Более тихий и приглушённый шум указывал на то, что самолёт сел и просто подъезжает на своё место в разметке. Мимо в иллюминаторе проплыл кусочек здания аэропорта, по громкой связи пилот попросил не вставать, пока не закончится движение самолёта. Вдруг воспоминания стали возвращаться к нему со скоростью сравнимой только с умноженной на миллион скоростью света.       — Где я? — пролепетал он, не понимая, что из вернувшегося в память является действительностью.       — Мы в Москве, помнишь? — от Вани больше не пахло водкой — отметила какая-то часть разума — теперь, когда он говорил, от его слов приятно веяло свежей мятой. — Едем на так называемые «поминки» Саши; нас ждут Рома, Эрик… Может, и Паша будет. Ты его должен помнить. Вечер обещает быть весёлым. Ты чего это на меня так смотришь? Ах, да, вода…       Он быстро достал из сумки бутылку с водой и сунул её в руки Мирона, но тот даже не обратил на это внимания. Он ошеломлённо посмотрел на свои руки, колени, пол под собой и лампы сверху. А в голове больше не было голосов толпы, уже стали забываться мелочи привидевшегося сна, но что-то настолько сильно терзало душу, что, если молчать об этом, то, казалось, это «что-то» вручную один на один скоро разберётся с душой и сделает из неё люля-кебаб. Стояли в проходах люди, ожидая, когда выпустят их из самолёта, тихо переговаривались между собой. Всё шло своим чередом, всё было по обыкновению настоящим. Ваня же наново перешнуровывал кроссовки, а потом поднялся, косо глянув на Мирона.       — Что с тобой? — спросил он негромко.       Самолёт плавно затормозил.       — Видимо, сон дурной приснился, — с глупой усмешкой проговорил Мирон в ответ. Как никогда помогла вода, которую он, открыв, немного хлебнул.       Услышав ответ, Ваня дёрнул бровью и улыбнулся:       — И что же снилось?       На его открытых руках всё равно были синяки, а в глазах полопавшиеся туча капилляров. Из кармана торчал кровавый платок, а из сумки выглядывало горлышко чего-то горячащего. Ваня не был несчастливым, как во сне, и от этого почему-то было невесомо легко. Мирон лишь отмахнулся, добавив, что расскажет как-нибудь в другой раз. В любом случае это был лишь очередной глупый, длинный, невыносимо тяжёлый и страшный сон, который снился ему буквально каждый раз, когда удавалось уснуть. Но не было надобности думать о сне, каким бы интересным для рассуждений он ни казался. Встав со своего места, Мирон помог Ване вынести в проход его сумку, и они вместе бодрым шагом направились на выход из самолёта, где уже начала рассасываться толпа.

***

      Наверно, было бы куда лучше, если бы людям, которым снится много снов, умели очищать от них память. Пришёл в медицинский центр, попросил, чтобы твою голову от мусора очистили, предъявил карточку с болезнью, тебя отвели в комнату и вытянули из головы всякий бред, который можно осмыслять бесконечно. И тогда можно бы было быть абсолютно счастливым человеком, не переживающим во сне сто раз подряд свою смерть. Мирон бы душу продал, чтобы стать тем человеком, которому никогда не снятся сны.       — Блять, понаставили светофоров, хоть вертолёт покупай, — ворчал Денис за рулём. Тот самый, которого Илья попросил забрать Мирона с Ваней из аэропорта. Ему в самом деле не нравилось ничего, кроме коротких шуток Вани, которые он изредка вставлял в общий разговор, когда Денис не был занят ругательствами.       — Да брось ты, — Ваня поднял грустный взгляд на светофор у края дороги, который слишком долго разливался своим ядовитым красным светом. — Мы не так много времени теряем. И не торопимся никуда, да, Мирон?       Он в ответ лишь молча кивнул, а Денис, вздохнув, размял плечи, затёкшие от долгой езды.       — Как у вас дела в Петербурге? Тихо наверно, — спросил он негромко.       — Дожди, туманы, — протянул Ваня.       И снова начался тот тихий гундёж по мелочам, который не убежал от Мирона даже во сне. Точнее сказать, пустые разговоры в полголоса чаще всего преследовали его и становились спутниками в любой компании, какой бы весёлой или другой иной она ни была. Фонари мельтешили за окном, сменялись дома, скверы, сверкали вывески круглосуточных магазинов и так веяло осенней прохладой, что Мирону она даже казалась незнакомой. Он будто встретил старую подругу спустя долгие десять лет, и, не удержавшись, крепко обнял её, прижался щекой к её холодной щеке, с какой-то тоской ощущая, как она упирается кулаками ему в грудь, разрывая объятия. Улицы, по которым они ехали, не снились Мирону, он видел что-то иное в них. Да и пункт назначения был не в круглосуточной забегаловке среди возвышающихся над головой дворов, а в обычной девятиэтажке на выезде к спальным районам. Всё потому что в общественных местах вообще было опасно появляться даже среди ночи, даже в глубине забытых дворов. Всё, что было синонимом безопасности — это своя компания близких людей, капюшон и очки. Не зазвездился, просто устал.       Он снова вспомнил сон. Яркость ощущений и их многообразие стали забываться, а некоторые аспекты и вовсе оставили после себя только послевкусие и какой-то определённый оттенок, известный лишь самому Мирону, как синестету. Он заметил, что не помнил снов, которые снились ему, как ни странно, во сне. Никак не вспоминался кошмар, который до холодного пота довёл его после получения результатов о низком калии, совершенно забылся мутный сон… Нет, мозг определённо хотел развлечься, выдумав, Диму. Зачем только вплёл его в эту кавалькаду идиотизма и полнейшей ахинеи.       Мирон устало растёр лицо ладонью и приложился головой к холодному стеклу. К такому же холодному, как джин с мартини, которым во сне они с Димой напились до ужасного состояния. Так баян тогда играл или гармошка? И… Боже, какой к чёрту велосипед? И зачем вообще вспоминать об этом всём…       Эта мысль заставила его поёжиться и закрыть глаза рукой.       — Тебе нормально? — с тревогой в голосе спросил вдруг Ваня, обернувшись с переднего сидения.       Мирон в ответ лишь кротко кивнул. Внутри боролись два чувства — одно перманентное и уже въевшееся, другое забытое, вернувшееся, как выпущенный на свободу одомашненный дикий енот. Но Мирон считал, что он не треснувшая фарфоровая чашечка, он не расколется от напора двух противоположных чувств. Поэтому сидел и молчал, старался не думать о том, что было во сне, а думать, как же прекрасно всё-таки смеётся с Денисом живой и не убитый горем Ваня.       А вот и знакомый двор. Небо перевёрнутым чёрным колодцем смотрело сверху вниз на будущих мертвецов, расхаживающих по улицам, клубам, балконам, подъездам. Так похолодало, что изо рта шёл пар, а руки, если они не в карманах, начинали нещадно мёрзнуть, а потом шелушиться. Конец октября…       Вывалившись из машины, Мирон попытался дружелюбно попрощаться с Денисом, но это лучше сделал Ваня, потом торопливо взял сумку и направился к подъезду.       — Какой этаж? — спросил Мирон, как только они преодолели домофонную железную дверь.       — Шестой.       Мирон никогда не забывал царящей в коридоре атмосферы. Истинно московская новостройка — чистые покрашенные стены, побелка на кафельном сером полу, которую нескоро уберут, но замажут, ещё новёхонькие с магазинной плёнкой кое-где непривычно лёгкие двери в тамбурах и новый тон эха, который раздавался от всякого движения, произведённого в полной коридорной тишине. Всегда казалось, что лифт в доме Ромы когда-нибудь да сломается, ведь пугал скрип этих створок и их странная что ли привычка не закрываться до конца так, что видны пролетающие мимо этажи. А ведь сверху этажей ещё больше.       — Так что снилось тебе? — спросил Ваня снова.       — Охота, — ответил, не задумываясь, Мирон, — охотились за мной и всеми счастливыми событиями, которые со мной происходили.       — Ясно, — разочарованно выдохнул Ваня. — Опять не расскажешь. У тебя хоть и фигня в голове творится, а занятная.       — Да и что там рассказывать?       — Я бы вообще был рад засыпать и видеть себя на берегу моря, там рубиновый закат, у меня в руке холодный виски, а мой член ласкает красотка с пушистыми белыми кудряшками…       Мирон сто раз пожалел, что его сны чаще всего о смерти и постоянно переживаемой боли, от которой даже после пробуждения хочется сдохнуть. Поэтому он смог лишь обиженно фыркнуть в ответ.       — А я говорил, что тебе к психологу сходить нужно, — добавил Ваня, когда лифт остановился и открыл свои двери на шестом этаже. — От кошмаров свихнуться можно, тебе бы их хоть усмирить немного.       — Брось, я в порядке, — отмахнулся снова Мирон.       Таких радушных приёмов Мирон совсем не помнил. Первым делом, не получив удовольствия от обычных рукопожатий, его крепко обнял сначала бодрый и уже достаточно подпитый Рома, а потом и Эрик, по обычаю улыбающийся во все тридцать два так, что, кажется, он в самом деле светится изнутри. Не успели и снять курток, как он настоял на комплиментах в свой адрес, продемонстрировав наконец почти выздоровевший мононуклеоз, который проявлялся до этого в жутких опухших лимфоузлах; Эрик довольно щеголял без своего зелёного шарфа, и даже непривычно было смотреть на его появившиеся похудевшие плечи, расстаявшие мешки под глазами и бледную худую, как тростинка, шею, которой до этого было суждено вечно прятаться от внешнего мира. Он в самом деле был счастлив, как ребёнок, и явно долго молчал, чтобы устроить друзьям такой сюрприз.       — Я просил, чтобы Илья вам не проболтался, думал, порадую, — довольно шелестел Эрик, хотя его никто уже не слышал.       — А твой менингит, вижу, совсем отпустил, — звонко обратился Ваня к Роме, который убирал коробки с пола прихожей куда-то в шкаф. — Голова не болит?       — Да и чёрт с ней, — отмахнулся с улыбкой Рома. — Тут Эрик звезда сегодня. Он же… Вслушайтесь! Он же шарфик снял.       Коробки оказались с ёлочными игрушками и прочими украшениями. Как оказалось, родственники проводили капитальный ремонт и попросили подержать украшения у Ромы дома, пока тот кочевал по турам. Вернувшись, так и не отвёз их назад, вот и мешались они под ногами гостей.       Долго они стояли в прихожей, не смолкая обсуждали дорогу от Питера до Москвы и вообще последние новости, которые могли бы произойти за тот час, пока самолёт преодолевал расстояние между двумя столицами. Да и хотелось говорить в такой атмосфере, где под ногами коробки с ёлочными игрушками, в лицах друзей радость, и всё, не смотря на последние плохие известия о похоронах, почему-то идёт довольно бодро и весело.       На кухне зачем-то впопыхах поставили чайник, достали торт-мороженое, как это обычно бывает, когда заглядывают важные сердцу гости. Уже невмоготу было отказаться от каких-то пятидесяти грамм в честь встречи, не позабыв и об ушедшем звукорежиссёре. Наверно, так и стоит проводить такие встречи. Просто забывая обо всём, наслаждаться выздоровлением лучших друзей и тем, что они всё ещё рядом.       Незаметно в ход пошла вторая рюмка, потом третья. Обсуждение насущных тем уже были приправлены долей юмора, а мир вне небольшой чистой кухоньки стал её продолжением. Границы расширились. Свежий воздух с балкона ударил в голову. Скромным намёком Ваня подстегнул Мирона угостится сигареткой и закружилась кутерьма разговоров вновь, хотя, казалось, она и не завершалась.       — А я ведь только пить и курить бросил, — с улыбкой сожаления ответил Мирон и плюнул с балкона вниз.       — Никто уже не верит, Мирон, твоим обетам трезвенника, — похлопал его по плечу Рома. — Бери пример с Эрика — он даже не начинал курить.       — Больной ублюдок, — усмехнулся Ваня, и все втроём они дружно хохотнули.       Мирон постепенно поднял свой взгляд по высоким многоэтажкам на изрешечённое звёздами небо. Где проглядывал горизонт — там светлело голубым, а справа, где центр города, сияло светло-оранжевым. Как будто празднично немного, и так тепло. Мирон заметил, что даже не мёрзнет, что, как оказалось, куртка не нужна, и ноги не подмораживает. А ведь тридцатое октября, осень и промозглая волглая сырость давила на него ещё около трёх часов назад. Ощущение себя живого напомнило о себе.       Может, это дар человечества, а может и проклятие. Но чувства не стареют, ведь они навсегда привязаны к хорошим воспоминаниям, пускай и делают больно спустя столько времени. Люди часто путают это с непрошедшей любовью, возвращаясь к тем, кто и без них уже давно счастлив. Но возвращаться нельзя, бывшие меняются до неузнаваемости, а это доказывало золотое кольцо на пальце Димы, и отсутствие оного у Мирона. А что говорить о смерти? У всего есть финал. Не важно, рано он наступает, поздно, не вовремя и внезапно или предсказуемо, но люди умирают — так случается. Это нормально. И всё, что остаётся живым, это просто попрощаться с человеком, как с ушедшим поездом, и помнить его, ведь чувства не стареют.