Немецкий Арес

      — Люди, не висите на заборе, я же сказал! — потом голос Вани под окном пробурчал что-то неразборчивое, а затем снова перешёл на высокую громкость, которая, знал Мирон, в нужный момент могла как волной пронестись по всему миру и сшибить с ног. — У вас будет время увидится, только прекратите дебоширить! Лучше разойдитесь по домам, раз делать нечего, тут вам не цирк!       — Ведь ты меня знаешь, как облупленного! Лупой буквы, слова, мой внутренний ад, — скандировала толпа, не смотря на безуспешные попытки Вани заставить всех молчать. После того, как особенно умные напором и толкучкой людей разломили калитку, ведущую во двор, ему пришлось выйти и сдерживать людей своим присутствием, а некоторых одарённых, которые горели перелезть через забор или что-то бросить в окно второго этажа, старался остановить. По крайней толпа людей теперь хором запевала не ради тщетных попыток достучатся до спящего Мирона, а перекричать Ваню и показать ему, что, по сути, им всё равно. Никто не уходил, людей лишь прибавлялось, они стойко простаивали уже неделю под окнами дома, не сходя со своих мест. Дождь и ветер им был не по чём, по крайней мере Мирону иногда с ужасом так думалось. В среду он получил разрешение у Насти, чтобы Ваня вынес людям все зонтики, которые были в доме. Это не спасло ситуацию, девушки всё так же мёрзли, а парни всё так же ругались на то, что Мирону всё равно и что он бессердечный, но любимый и умирающий пидарас. Пошли в ход ненужные старые дождевики, Ваня нашёл какие-то куртки и старые плащи — их тоже пришлось передать в толпу людям, которые не собирались уходить. В пятницу утром кто-то ляпнул, что Мирон и его свита совсем охуели. Но ни зонтов, ни дождевиков, ни курток больше в доме не осталось, чтобы усмирить поднявшееся неизвестно откуда недовольство. И тогда осталось лишь игнорировать их дальнейшие выкрики.       — Удобно? — спросила Настя, с волнением глядя на крупный катетер в руке Мирона. Она всё ещё придерживала его пальцем, чтобы вдруг не сделать больно.       Он кивнул. Тогда она приподнялась и добавила, уходя:       — Закончится, и я приду.       Она совершенно не умела ставить капельницу, пускай и училась в медицинском. Иногда Ваня подходил к Мирону и прикладывал своё предплечье к его и шуточно сравнивал размеры синяков, приговаривая «превзошёл своего учителя!». И в самом деле — синяки были хуже, чем у него. В зеркала больше смотреться не хотелось, Мирон знал, что там он увидит не себя, а умирающую копию, которой немного не повезло с соулмейтом. Бритая голова зарастала, выступила некрасивая щетина, дополняли отвратительный образ опухшие веки, сухие губы с мелкими трещинами и липкий пот, от которого невозможно было отмыться. Уже не вставая, он вытирал лицо влажными салфетками, если этого не делал Ваня, пока он спал; поначалу стриг себе ногти, но, так и остановившись в начале на среднем пальце левой руки, забросил это дело. Пытался каждую ночь переодеваться, но вышло так, что вечером его невозможно было разбудить, да и спал он двадцать четыре часа в сутки, не просыпаясь. Лишь в редкие моменты удавалось, проснувшись, прослушать тирады Вани под окном, глянуть боковым зрением на правильную, но болезненную установку капельницы, понадеяться на звонок от Димы и снова «пропасть». Побег в Берлин не помог, и это все прекрасно знали, а посему даже не судачили об этом на кухне.       Сначала всё затихло, но затем снова началось; отдельные реплики сплелись в единый голос. Мирон не слушал слова, но что-то проскользнуло в комнату через открытую форточку:       — Наш творец то ли хлопал ушами, то ли толком не шарил. И мы родились не в тот век, в холодной державе, не на том полушарии!       Он приподнял голову и, помогая себе одной рукой, попробовал сесть. Заскрипел диван, зашелестело свежее постельное бельё, которое принесла Настя, как только Мирону стало плохо. Видимо, она сняла его, пока Мирон спал, снова постирала и застелила наново. Ах, нет, он же сам попросил это сделать… Тогда с трудом сидел на шаткой табуретке у закрытого шторами окна.       Пожелания, стихи, рисунки, значки, фотографии, браслеты, книги, шарфики, сувенирные ручки и всяческие другие мелочи лежали на другой половине разложенного дивана. Иногда, проснувшись, Мирон находил себя прямо на них, а потом, переживая за что-то сломанное, возвращался на своё место, ложился на бок и долго рассматривал подарки. Внимание, которое оказывали ему, казалось нереальным, слишком сильным и неоправданным. Йети грубой рукой скатывал подарки ещё ближе к краю, но так, чтобы те ненароком не упали. Пускай лежат, пускай. Он больше не видел в них самолюбования, хотя яро это отрицал, пытался найти как можно больше минусов во всех этих подношениях, стараясь от самого себя спрятать тот факт, что это приятно, но приносит тоску. Почему тоску? Рисунки не разбудят, когда нужно, от свёртков с конфетами не перестанет тошнить. Поэтому Ваня забирал сладости и относил их на кухню, съедал, если мог, с чаем, делился с начинающей вдруг полнеть Настей. Она в самом деле изменилась, прибавила в весе, даже разговорилась, видимо, переключилась после похорон, позабыв тот барьер стеснения, который у неё был. Вероятнее всего, она просто перестала задумываться, что не стоит говорить, а что можно, перестала всё записывать в телефон, от чего забывала обещания и список покупок, и каждый раз ругалась сама на себя, не со зла, конечно. Как-то раз, пока она меняла капельницу, от неё пахло сигаретами. А в субботу Мирон заметил, что два ногтя на её левой руке сломаны, и она начала их часто грызть.       — Кто это у вас там стоит на дороге? Яблоку негде упасть, — спросил весело врач, пришедший во вторник.       Из-за окна слова послышались проклятые тексты, которые Мирону уже резали по сердцу ножом.       — Много у вас друзей, — бодро подмигнул мужчина в халате. Тёплой рукой он передал Мирону в руку градусник. — Держите.       Ваня поспешно закрыл окно и шторы, стало тише. Как и каждый раз, врач спросил, есть ли жалобы, за Мирона ответил Ваня. Мирон же лишь отхлебнул воды из наполовину заполненной бутылки и отложил её в сторону, чуть не обронив занемевшей рукой на подарки фанатов. Завибрировал телефон. Пока им никто не интересовался, Мирон достал его из-под подушки и взглянул на номер. Ни секунды не думая, он тут же ответил на звонок:       — Ты ещё не сдох?       Врач бросил косой удивлённый взгляд, но Мирона интересовал лишь хриплый слабый голос на том конце провода.       — А ты наконец-то не спишь, — прохрипел Дима. — Прикинь, долбаёбы мне окно разбили на кухне. Знаешь чем? Свёртком с печеньем, блять.       — Надо же, — Мирон попытался сунуть градусник под мышку, но руки не слушались. — А мне пока только художества приносят, в ноги кланяются, песни горланят, — с усмешкой отозвался Мирон, ощутив, насколько это забытое и приятное чувство. — Кстати, ты никогда не думал, что, слушая наши с тобой парты в фитах, люди будут бояться проматывать нас только потому что мы откинули коньки. Они будут ебать себя в уши нашими голосами. Ты никогда об этом не задумывался? Или я один страдаю такой хуйнёй?       — Ты спишь, у тебя есть время думать, Мирон. А у меня есть время тебе звонить, — с притворной завистью произнёс он. — Мося тебе привет передаёт, кстати, она здесь.       — И ей привет, — улыбка всё не сходила с его лица. Но вдруг схватившее головокружение вмиг остудило её. — И от Вани привет. Вань, тебе тоже привет от Димы.       Ваня встрепенулся и, сначала ошеломлённо глянув на Мирона, тут же переменился в лице и довольно заулыбался.       — И тебе привет от Мирона, и от Вани, — мимо трубки куда-то в сторону сказал Дима.       Такой миг Мирону доводилось раньше замечать лишь в разговорах у родственников, когда они так передавали приветы друг другу. Тогда это казалось необычным моментом, и всегда на душе становилось теплее, когда кто-то передавал «привет».       — Не пытайся лечить меня, я здоров и не ранен! — вопили под окнами.       Шершаво кашлянув, Дима вернулся:       — Нам надо как-то всё же встретится, Мирон.       Градусник запиликал под мышкой. Мирон медленно вернул его врачу и, плечом прижав телефон к уху, дал освобождённую руку для измерения давления.       — Я не знаю, что сказать, — после долгого молчания ответил он, не находя больше слов. — Меня не пустят на самолёт в таком виде, да и я вряд ли дойду. Могу, конечно, попросить, чтобы мне предоставили коляску, но, сам знаешь, как сейчас отказывают… И рейсы отменяют пачками, чёрт знает, как так выходит. Слушай, а ты как вообще?       Звучало смешно. Мирон представил себя дряхлым умирающим стариком, который разговаривает по телефону с таким же старым кожаным мешком. Для зрелищности не хватало медленно пикающего кардиомонитора и канюль в носу.       — Уж точно не лучше тебя, залупоглазый, — со смешком ответил Дима. — Ты не обижаешься, когда я тебя залупоглазым обзываю? Вдруг ты там ночами плачешь в подушку.       Мирон хотел было засмеяться, но головная боль, пронзившая его от макушки до сердца горячей струной, заставила замереть в одном положении. Врач внимательно взглянул на него. Ответить Мирон больше ничего не мог.       — Эй, ты там? — хрипел Дима, и вдруг закашлялся, отстранив телефон подальше, чтобы не оглушить Мирона.       Он сделал вдох и боль ещё раз проткнула его насквозь, от чего он тут же заставил себя замереть, как статуя, даже боясь двигать глазами. Не отрываясь от измерения давления, мужчина в халате с расстановкой проговорил: «это мышца, вы долго лежите в одном положении. Всё хорошо, сейчас отпустит, дышите». Пока Дима снова не задал вопрос, Мирон, не двигаясь, сдавленно ответил:       — Называй меня, как хочешь. Мне это в хуй не стучит.       Под конец очередного осмотра Мирону выдвинули вердикт: нервное. Всё болит от нервов, спать хочется от нервов, тошнота от нервов, желания сдохнуть и вернуться в игру — тоже нервное. Видимо, учитывать сам факт врождённой болезни, уже не имеет смысла. Попрощавшись с Димой, никудышным врачом и реальностью, Мирон хотел было лечь спать. Он никогда не думал, что сможет устать лишь от небольшого осмотра.       Шёл дождь, Ваня много курил на первом этаже, капельница кончалась. Ещё одна на сегодня и всё. Но Мирон знал, что, когда он проснётся, точно будет уже вечер следующего дня, и снова останется ещё одна капельница и всё. Снова сон, снова вечер, снова последняя капельница, снова всё по кругу. Дурнота в голове, голодания. Мирон взял телефон и, не боясь разбить его, слабо бросил в сторону двери. Сначала ничего не происходило, но тут послышался приближающийся быстрый топот ног и скрипящих ступенек лестницы. Во весь дух примчавшись, Ваня быстро поднял брошенный на пол телефон и положил его у кровати Мирона.       — Не роняй, — произнёс он.       — Я хотел было позвать, но говорить громко не могу, — пояснил Мирон, но Ваня вновь понял всё не так.       — Принести воды? — он тут же двинулся на лестницу. Мирон не успел остановить его, но, когда Ваня вернулся, то тут же выложил всё, как хотел.       — Обезболивающее есть какое-нибудь? Или наркота на крайний случай?       Глаза Вани округлились. Сначала он неловко отвёл глаза, а потом, дав Мирону выпить воды (которую он всё равно с удовольствием принял), поднял спавший на пол край одеяла и, вернув его на кровать, сказал:       — Ромашковый чай есть, могу за мятным сходить. Ты выпил и без того много таблеток за сегодня, у тебя стоит капельница, это всё помогает.       — Хуёво помогает, — огрызнулся Мирон.       В глазах Вани всплеском заявила о своём присутствии тоска и отчаяние. Он тут же отвёл глаза в сторону и подставил капельницу ближе к кровати, якобы это на что-то влияло.       — Не надо, — тихо произнёс он, — просто не надо, ладно?       Он помнил только то, что много спал. Воспоминания путались, менялись местами, забывались лица, имена. Единственное, что точно знал Мирон, и что никакой сон не мог стереть с его памяти — это Питер, смерть Ильи и отсутствие Димы. Если первое было лишь сухим точным фактом, то остальное причиняло такую боль, которая скручивала Мирона, как французский круассан, выдавливая органы наружу скалкой самоуничтожения. Он то просыпался, то засыпал снова, то мерещилась квартира в Берлине, то отель в Москве. Как-то проснувшись, Мирона хватила паника: он забыл обстановку и решил, что что-то случилось. Сны казались реальностью, и эта реальность ему очень не нравилась. Два такие сна преследовали его по пятам.       То он будто просыпался в самолёте, будто бы всё прошлое было сном. Иногда чьи-то прикосновения во сне ударяли его, будто током, реже всего он ощущал тёплый поцелуй в лоб, и всё чаще и чаще он начинал что-то слышать сквозь плотный шум самолёта. Голос Вани нередко будто незнакомый твердил, что всё в порядке, рассказывал о солнечной погоде, но, просыпаясь, Мирон видел лишь дождь. Гул становился то громче, то тише, но, стоило Мирону задать себе во сне вопрос, реальность ли всё происходящее, его выбрасывало на новую волну безумия, и он, забываясь, снова отдавался сюжету. С субботы по вторник ему ничего не снилось. Он даже запаниковал, проснувшись как-то раз, что будто умирает, раз не видит снов, но, стоило немного послушать, как Ваня колобродит по первому этажу, или как Настя сушит феном волосы в ванной, становилось легче, ощущение реальности вновь притуплялось, и по телу пробегалось что-то морозное, заставляющее накрыться одеялом и снова уснуть.       Ваня крепко держал его за руку, и Мирон мог чувствовать бьющую его мелкую дрожь. Простыл под дождём, совсем разучился следить за собой. Сжав руку крепче, Мирон тихо спросил:       — Как твой нос? — голос совершенно ослаб, сипит, тащиться по воздуху, как порванный пустой мешок.       — Перестаёт кровоточить, — Ваня поднял рукава и показал светлеющие синяки. — И они пропадают.       Мирон через силу улыбнулся, глядя на приятеля снизу вверх.       — Это хорошо, — довольно протянул он. — Дима звонил?       — Нет, — мотнул головой Ваня. — У вас всё в порядке?       Мирон прикрыл глаза. Он сам для себя ничего не мог решить. Не получилось ответить, ком застрял в горле, а мысли вдруг завились в голове.       — Я не хочу, чтобы ты так, — Ваня резко запнулся, видимо, не осмелившись сказать слово, висящее в воздухе. — Эх, блять, Дима… Я сделал всё, что мог. Но, если бы не эта погода и… и чёртовы границы между Россией и Германией, — в его голосе послышались слёзы, и, чтобы не давать слабину, Мирон попытался пнуть Ваню коленом, но сильно ослаб и не смог сделать этого. А он продолжал: — Не надо, не надо, я понимаю. Ещё и с соулмейтом вышла забавная хуйня, как и у тебя, представляешь? Мне кажется, ты поменялся. Это не ты, я не знаю тебя такого, и не могу смотреть, как ты лежишь здесь и слушаешь всё это, но… но что бы ты сделал на моём месте?       Когда речь зашла о соулмейтах, Мирону поплохело, и, чтобы скрыть это, он вздохнул и перевёл тему:       — Где там её носит?       Ваня с тревогой взглянул в проход. Чуть помолчав, он вдруг задержал дыхание, и даже показалось, будто он в самом деле побледнел. Потом он медленно выдохнул и снова перестал дышать, опустив голову. С ним что-то происходило, но что, Мирон не мог понять. Хреново было в голове, хреново на душе. Но ни там, ни там не было мыслей, как сделать ситуацию лучше.       — Я уже иду! — послышался весёлый женский голос со стороны лестницы, который, как мягкий попрыгунчик, проскакал по дому.       Отпустив руку Мирона, Ваня осторожно положил её обратно и спустился со стула на пол, встав на колени перед изголовьем кровати. Было странно видеть его таким изнурённым.       — Только заткнись, — твёрдо произнёс он прежде чем Мирон успел что-то сказать. — Я ведь даже не люблю её.       Остолбенев, Мирон не мог отвести от него глаз, глядя, как, глубоко вздохнув, Ваня схватился руками за кровать, закрыл глаза, и со всей силы ударился носом о перекладину. Глухой удар привёл Мирона в чувства. Нехотя он прикрыл глаза.       Кровь пошла не сразу, Ваня был готов даться и второй раз, но, видимо, от боли и сильного головокружения, делать этого сразу не стал. Попробовал с разгона второй раз, но остановился в последний момент, ощутив, что хватило. Медленно поплелись две капли из двух ноздрей, но не как раньше. Раньше кровь хлестала, лилась, как через открытый кран, порой просто красная, а чаще всего ярко-алая, но теперь из его носа медленно плелись две тёмно-вишнёвые капли. В секунду растерев кровь под носом для пущей зрелищности, Ваня сел обратно на табурет как раз в тот момент, как в комнату вошла бывшая девушка Ильи, перманентно заплаканная Настенька. Видимо, кофе больше не вызывает кровотечения, да и скачки по лестнице тоже. Пока она меняла Мирону капельницу светлеющими после ужасной аллергии руками, он боялся открыть глаза. Жизнь продолжается. Ваня нашёл своего соулмейта. И Настя тоже.       — Halt den Mund, Scheisskerl! — не без улыбки прорычал Мирон, едва только услышав, как Дима нарочито эмоционально начинает читать забытые стихотворения на жёлтых салфетках, которые были написаны чёрт знает когда. — Там такая хуйня, пожалуйста, не травмируй меня.       — Смотри ещё что нашёл, зацени, — не унимался Дима, и, смеясь, всё продолжал.       — Я знаю, что там, — тут же торопливо сказал Мирон, пытаясь остановить Диму, но тот с нескрываемым интересом и издевкой начал вновь читать. — Заткнись, заткнись!       — Стесняешься? — остановившись, спросил Дима. — Мося ещё картины из московского салона сюда привезла, представляешь? Помнишь свою мазню? Мирон закрыл лицо ладонью, сгорая со стыда.       — Я почтой пришлю тебе эту фиолетовую хуйню и заплачу твоим друзьям, чтобы они специально повесили картину на видном месте. Или продали её фанатам.       — Эта ужасная scheiss, — не сдерживая смеха, без остановки повторял Мирон, — я лучше совершу харакири.       — У тебя будет на это время, но только после того, как я дочитаю твою писанину.       Хотелось убиться головой об стену, не менее. Да так, чтобы расшибило мозги в разные стороны. Необычайно чёткая и желанная картина вставала у Мирона перед глазами, когда Дима снова начинал читать его стихи: он берёт в руку увесистый холодный пистолет, и, зарядив, стреляет в висок.       — Ты ещё там? — чуть помолчав, просил Дима.       — К сожалению, — не сдержав смешка, ответил он. — Там всё?       — Да, весьма прискорбно. Это лучше твоего «Волапюка», это точно.       — В отличие от этой писанины, он был не про тебя. Du Arsch mit Ohren, тебе посвящать нечего, — отозвался Мирон.       — Я этого не отрицаю, но всё же…       Мирон ответил «нет» и сам про себя кивнул. Молчание зашило рот. Поникнув головой с подушки, он на своём теле ощутил падающие с неба капли и их острую промозглость.       — Ты спишь? — послышалось из динамика телефона. — Я подожду.       Он не станет ждать, ему это нахуй не надо. Заставив себя поднять руку, Мирон убрал телефон от уха и завершил звонок прежде, чем его глаза закрылись.       «Через расстояние темноты он взял его за руку, чтобы ощупать. Включился свет. Или не свет? Скорее свечение сразу отовсюду, белое, матовое, рассеянное. Такой реальный дивный сон… Сновидение, видение. Никогда бы не мог он подумать, что пальцы Димы можно будет вот так ощупать, не волнуясь, что он что-то скажет и засмеётся. Хотя и смех его был прекрасен. Пускай и звучал чаще с долей издевки, но такой особенной индивидуальной издевки, предназначенной только Мирону. Залупоглазый. «Называй меня, как хочешь». Сапфировые клубы дыма кружили вокруг, а он стоял, будто в воронке, ласкал его руки своими, восхищаясь реалистичностью сна. Он сразу понял, что это сон, знал, что это он. Но ничего не делал, поддаваясь его сюжету.       «А я весёлый» — глупая мысль мелькнула в клубах дыма возле Мирона. — «Весёлый в этом сне… Нет, счастливый. По-настоящему»       Обычно такие сны всегда добрые. Они не портятся, даже если не лежат в холодильнике, даже если истёк срок годности, даже если кто-то пролил молоко, оно не скиснет. Счастливые сны.       Он поднял его руку и приложил к своей щеке, понимая, насколько это глупо и насколько это необходимо. Но во сне можно всё. С такими чувствами можно легко броситься под поезд. И он уже шумел где-то в голубом дыму»        Не задалось пробуждение. Сильно тошнило. Чрезвычайно сильно кружилась голова, а слюной, собравшейся во рту, можно было запросто напоить всех детей в Африке. Сложившись пополам, чтобы унять вертящегося в животе червя, Мирон ощутил, как в руке что-то больно кольнуло. Это выскользнул катетер из вены и упал на пол.       — Держи его! — раздался голос врача, но рука уже болела, шла кровь, было поздно.       Кто-то попытался его развернуть, но Мирон зло зарычал от неприятных ощущений, крутящих его тело, как вздумается. Он прижал обе руки к груди, пытаясь заглушить боль, сдавил трубки капельницы с раствором предплечьем. Руки в перчатках больно разжали его, как клещами безвольные слабые прутья, насильно заставили выпрямить каменные ноги с хрустом в коленях и лечь на спину. Не осознавая, что происходит, Мирон пытался сопротивляться, чтобы как-то пережить пробуждение, и только одна мысль в его голове вертелась в обратную сторону от ужасного космического головокружения «только бы уже сдохнуть».       Снова вырвало, но лишь щёлочью. Женские руки, мелькнувшие в белой пелене неразберихи, забрали тазик и перевернули Мирона вновь на бок. Снова стало плохо, с него стянули испачканную мокрую майку.       — У него жар! — ошеломлённо пролепетал где-то женский голос, наверно, Настенька. Да, это её волосы упали на лицо и нежные ладони тронули веки в попытках их поднять. — Сделайте ему укол! Мы доплатим.       Он ничего не чувствовал. Одумался, когда валялся снова на боку. Что-то больно кольнуло в зад, и зазвучал голос заебавшего до чёртиков врача:       — Должно подействовать.       На грани между явью и потусторонним миром сновидений Мирона осенило: это был пиздец. Тот самый пиздец, вышитый на «пидорских» платочках Вани, которыми он совсем перестал пользоваться последние дни. Мирон точно не знал почему, но яркая и неоспоримая мысль была у него в голове — он никогда не использовал платочек с вышитым словом «пиздец». Никогда не поднимал его над головой, вытянув из пустоты. Никогда не приносил Ване, пока тот пытался унять кровотечение. Они всегда лежали, как запасные, если вдруг остальные переведутся все до одного. Теперь они и перевелись. Настало время платка «пиздец».

***

      Идиотские толчки в груди. Не бьётся сердце, а просто толкается изнутри, как в обременённом женском теле развивающийся плод через стенки матки, плотно обволакивающей его и хранящем до поры до времени. Толкающееся сердце в непонятном и необъяснимом мешке, от чего кажется, что оно такое маленькое, что мечется то из одной стороны грудной клетки в другую, каждое пробуждение отстукивая о своём присутствии каждый раз в новом месте. Дрожи в руках нет, в кончиках пальцев не горячо, там не такое сильное давление, кожа сморщилась, побледнела. Все вдруг стали делать «комплименты», что желтеет лицо. Кажется, из организма вышло много жидкости, но каждый раз, пробуждаясь, кажется, будто оно разное — то жилистое, сухое, где-то костлявое настолько, что больно; то сырое и бледное, походящее больше на нечто водянистое, как грёбаное дрожжевое тесто. Тело стекает, как мысли, с кровати, свисает с перекладин и стремится всё ниже и ниже, быстрее и быстрее. Это ли смерть? Тогда зачем она каждый раз испаряется, будто и не было её вовсе. Куда она уходит? Морочить голову кому-то другому? Померещится бедолаге пьянчужке, чтобы в его стеклянных глазах на мгновение мелькнуло осознание вечного, и снова летит стремглав в некогда крепкое сильное тело, чтобы снова изводить его, кусать за сердце, заводя его вновь, и отрывать по кусочку воспоминаний. Жрать, поглощать, уничтожать, истреблять прошлую жизнь, чтобы не казаться такой страшной, чтобы изменить сознание и заставить поверить в ужасное, будто оно прекрасно.       Уже не было необходимости отличать сон от реальности. Ваня крепко сжимал его руку в шумном самолёте, в медицинском центре, в конуре на втором этаже. Мирон слышал шёпот, голос Дарио, стук дождя по подоконнику, как шумели листья, как дышала мать, как звонил телефон. Он слышал свой собственный голос, но это были лишь мысли, которых становилось так мало, что больше не нужно было их разбирать из-под хлама других, они сами звучали в пустыне сознания. Иногда казалось, что едет крыша от голосов и слов. Мерещилось, что кто-то просит встать, проснуться, ответить, и он пытался встать, проснуться, ответить. Не понимая, что происходит, он не знал, нужно ли ему грустить. Не знал, идёт ли на поправку, или всё же был прав по поводу того, что лекарства из медицинских центров обычное плацебо, а некоторые и вовсе могут убить при неправильном обращении. Он иногда даже забывал, что спит или совсем не существует.       Однажды далёкая мысль будто вспомнилась — хотя Мирон не мог сказать, что когда-либо задумывался о ней — что где-то есть его место под землёй. Он не понял, что сказал собственный внутренний голос, не понял, не знал, где это место, и почему оно точно есть. Почему есть именно его место под землёй? Вроде для каждого человека такое существует, пускай жизнь зародилась вовсе случайно, но Мирон считал, что Вселенная припасла для него нечто особенное, не как у других. Мысль о месте под землёй притупляла всё: страх, боль (которую он и без того слабо ощущал), сон, явь, жизнь. Множество рук касались его то сырого и бледного, то напряжённого и костлявого тела, пытались нащупать опухоли, втыкали иголки, сжимали, царапали, роняли, поднимали, гладили, но ничего не могли поделать. Он чувствовал чужие слёзы на своих щеках, тёплые и неуклюжие объятия, дыхание, волосы Насти на своих плечах, когда она ложилась на его плечо и о чём-то говорила, слышал просьбы простить кого-то за что-то. Он слышал их и чувствовал, но так редко, что начинал скучать. Хотелось попросить прощения в ответ за такую нелепую тяжесть своей болезни, да и за самого себя. И он просил. В тишину и в пустоту всегда просил простить себя, не зная, слышит ли его кто там. Но оставалась будто бы новая мечта: он хотел скорее оказаться в том самом месте, о котором не имел ни малейшего понятия. Есть место, где не будет навязчивых вопросов, страха, ненависти, любви, переживаний; он был уверен в этом, как был уверен в том, что его имя Мирон. Бесповоротно и навсегда.       «Прикосновения прожигали насквозь, а Дима назло касался его одними пальцами, заставляя непроизвольно задыхаться каждый раз, когда они находили чувствительные места. А он улыбался довольно, поражаясь способностям человеческого тела. Того, как оно может содрогнуться, как трепещет, живое, будто отдельное от разума Мирона и его слов, которые всё твердили: „насмотрелся? Убирай свои клешни“. Будто, коснувшись его мыслей, выйдет совершенно другой эффект от прикосновения к плечу. То виделось нечто кошачье, то человеческое, необузданное или трепещущее. Никому и ничему непокорный, свободолюбивый и самодостаточный, он был для всех неприкосновенным идолом, позволяя только смотреть на себя издалека, и прикасаться только к спадающей на землю тени. Теперь лежал скованный сотнями сомнений, но не вырывался из их цепей, позволяя Диме смотреть на своё тело, искать реакции оного на чуткие касания по вечно скрываемым местам, пускай и не переставал думать, что это опасно.       — А так? — шептал Дима.       — Щекотно, — отвечал Мирон»       Показалось, что он вдохнул полной грудью битое стекло. Непроизвольно он отвернул голову в сторону, но тут чьи-то руки в перчатках вернули её на место, и с новым вдохом по носу и горлу сильной волной прокатились мелкие осколки. Мирон резко выругался, на мгновение потерявшись от испуга, не осознавая, что делает, и тут же руки с его головы пропали.       — Дышит, — с облегчением сказал мужской голос где-то справа.       — Пожалуйста, дайте ему уже отдохнуть! Уберите свои руки иначе я вызову полицию! — через зубы шипел Ваня где-то в мутной комнате, ещё не желающей приобретать чёткость, но тут у лица оказалась вновь чья-та рука в перчатке, и Мирон понял, что уже третий раз ему дают вдохнуть аммиак. — Хватит его будить только чтобы померить давление! Никто вас больше сюда не пустит!       Происходило явно что-то не то. Но ни страха, ни волнения Мирон совершенно не ощущал. За окном сверкала мигалка скорой помощи. К чему всё это? Разве что-то случилось?       — Иногда в таких случаях человек перестаёт дышать, — спокойным тоном ответил врач. — Но всё же не будем делать поспешных выводов.       — Я же в порядке, — шептал Мирон оказавшейся на краю кровати Насте. Она будто не слышала его, сидела, закрыв лицо ладонями. — Эй, — позвал он её и убрал одну руку от её лица. — К чему это?       Её руки были мокрые и солёные от слёз, они блестели синим в мелькающем свете мигалки. За окнами стояла тишина. Девушка забрала руку к себе и вытерла её о колено. Мигом рядом с кроватью оказался Ваня, и, став на колени, сначала он крепко обнял Мирона за плечи, а потом стал медленными поглаживающими движениями выравнивать отросшие волосы на его голове. Странно было видеть его таким — растрёпанным, уставшим, злым. Ваня источал грустную неумелую опеку, которой впору растапливать ледники Северного полюса.       — Со мной всё хорошо, — попытался твёрдо произнести Мирон, совсем не заметив, насколько же слаб и тих его прежде звонкий голос. Он растянул рот в улыбке.        Давно знакомый Мирону врач повернул его на бок так, что лицо Вани оказалось слишком близко. Некогда решительный и вострый взор его переполнялся беспокойством и одновременно утолёнными переживаниями. Наверно, не мог насмотреться на живые глаза. После укола по всему телу ударил прохладный фонтан. Мирон закрыл глаза, когда понял, что сможет их открыть, когда захочет.       — Всё хорошо, — повторил едва слышно Мирон. - Я дышу.       — Это эгоистично, но я хочу, чтобы ты был со мной как можно дольше, — тихо прошептал он и медленно поцеловал Мирона в покрытый горячей испариной лоб.       Белый шум в голове отстранял его от реальности всё интенсивней. Ощутимые лишь для самого Мирона мелкие вибрации в конечностях умиротворяли, как после хорошей физической нагрузки, а темнота перед глазами, которая то появлялась, то рассеивалась вновь, уже перестала пугать. Тело стремительно остывало. В тишине зазвучал голос Насти, превратившийся в голос Димы, потом мутировал в смех Дарио и исчез.       Вернувшись к своему сознанию среди путаницы чёрных бункеров с зычным эхом, Мирон нашёл рукой лицо Вани и за ухо подтащил его ближе. И он старался дышать глубоко, часто, как раньше, порой стараясь в унисон с Ваней, но понимал, что не может. Дыхание замедлялось непроизвольно, сон подкрадывался тихо.       Врачи ушли без сопровождения. Сами спустились, закрыли за собой дверь, оставив в доме плотную тишину. Но, едва только сверкающая синей мигалкой машина отъехала от дома, толпа стала вновь скандировать небезызвестные тексты.       Когда он проснулся, Ваня ещё мирно спал, положив голову на грудь Мирона, будто это было самой удобной позицией для долговременного сна. У него явно затекла шея и будет болеть спина. Даже померещилось, что он что-то сказал, но сомкнутые губы значили обратное.       — Привет, — померещился голос, но на этот раз женский. Мирон даже ухом не повёл, но вдруг кто-то поправил его одеяло. — Как ты себя чувствуешь? Он не мешает?       Тут он понял, что ему не кажется. Настя указала пальцем на спящего Ваню и настолько жалобно взглянула в лицо Мирона, что ему стало даже стыдно за самого себя.       — Всё нормально, — отозвался он.       Чуть помолчав, она вложила в его руку телефон.       — Он тебе звонил, пока ты спал.       Ничего не ответив, Мирон разблокировал неуклюжим грубым пальцем телефон и взглянул на пропущенный.       Дима.       — Можете брать трубку и отвечать за меня, — виновато произнёс Мирон, уже нажимая на значок вызова контакта. — Всё равно я редко тут бываю.       — Тут? — переспросила Настя.       Он не стал отвечать. Положив руку на голову спящего Вани, Мирон стал ждать ответа на звонок. Тем временем Настя куда-то испарилась, видимо, ушла на первый этаж. Ждать ответа долго не пришлось. С первых же секунд разговора Дима сильно закашлялся, от чего невыносимо тяжело стало слушать его измождённый голос.       — Мирон? Ты? Да неужели. Доброе утро, спящая принцесса, — зазвучало в трубке.       — Доброе, — ответил Мирон не громко, чтобы не разбудить Ваню, — надо мной здесь колдовали каким-то дерьмом. Не уверен, что это помогает, но, надеюсь, хоть тебе это облегчает хоть что-то.       — Тогда я должен поклониться тебе, — попытался напряжённо хохотнуть Дима, но снова закашлялся с металлическим свистом. — Как думаешь, сколько мы ещё протянем?       — Давай не будем об этом, — Мирон вспомнил едва слышные толчки в груди и померк. Он хотел было спросить про голоса, которые мерещились ему в тишине, но не осмелился. — Надеюсь, ты не куришь?       — Думаешь, я совсем поехал избой? Ты слышишь эти ебаные лёгкие?       Он демонстративно глубоко вдохнул и выдохнул, вновь едва не закашлявшись. Свистели лёгкие, клокотало внутри. Мирона передёрнуло.       — Мне Мося жар пытается снять, нихуя не выходит. Ты был прав… Кстати, у тебя голос изменился, — вдруг сказал Дима не в тему. — Ты ешь?       — Ну что за детский сад, — возмутился Мирон и соврал, добавив: — Конечно ем. Прекрати. Тут ещё Ваня спит, я вот и не кричу.       — Какого чёрта он с тобой спит?       — Он устал.       — Смотри мне, — отхаркнув, буркнул Дима.       Он слушал его бодрые слова, сказанные измождённым упавшим голосом, в котором лишь иногда проскакивала щепотка улыбки, и это убивало изнутри. Хотелось сказать ему тысячу важных вещей, которые могли бы всё изменить в их жизни, но он молчал и слушал. Слушал рассказы о шумных фанатах под окнами, о доёбчивом враче, который упрашивал Мосю подписать согласие на отправку Диму в хоспис. Ему пытались впарить эвтаназию, какие-то таблетки, болеутоляющее, отхаркивающее, но пневмония не лечится на дому. Опять Мирон с замиранием сердца слушал, как токсичное содержимое арвеол клокочет в бронхах, буквально ощущал, как раздражено горло Димы и как больно и тяжело ему глотать. Он скрывал от Мирона то, как, не проглатывая слюну, промакивал язык аптекарским тампоном, как плевал в сторону, вероятно, в тазик, и каждый раз, делая такие незначительные паузы, скрывал это, как только мог. Но он не мог стереть из памяти Мирона знания о пневмонии, которые были с ним на протяжении тех долгих лет, когда он мог вдруг во сне вспомнить, что делать при непрекращающихся залпах кровавого кашля.       Подумать только: средняя продолжительность жизни тридцать лет, а Мирон сделал целых два шага за черту невозврата, а Дима целых шесть. В каком же жутком и едва ли не предсмертном состоянии он был, когда Мирон нашёл его среди тысячи немецких лиц. Тогда Дима пытался самоутвердится как можно быстрее и громче, пока крышку гроба не заколотили гвоздями ребята посмышлёнее, кричал в ответ жестокие и низкие вещи, поднимаясь, доказывая всем, что до тридцати ещё можно свернуть не только горы, но и шеи нахальным уёбкам-учёным, считающим, что за отметкой в тридцать уже нет жизни и нет грёбаного смысла. Он дурачился, ширялся со своей дворовой стаей, как главарь в своре диких собак, рвал тех, кто ныл, и кто жаждал скорее если не сдохнуть, то найти паиньку соулмейта, который вмиг решит все их проблемы. Он был сам по себе, своей стихией, своим богом, своим президентом. Верил, что он один всё понимает и поэтому никогда не найдёт своего соулмейта, или возлагал надежды на миловидных ангельских стерв, которые были не старше двадцати. Но появилась на горизонте залупоглазая писклявая принцесса. Стала ли эта принцесса девочкой-пиздец, которая, напиваясь и глотая колёса, показала хулигану похожую, но не идущую ни с чем в сравнение жизнь? Да. Жизнь, где переплетается Мамлеев с пост-панком, где к любой сцене в Священной Горе можно вставить что-то из Джонни Кэша, а дождливыми сонными вечерами как никогда приятно в десятый раз пересмотреть что-нибудь не занудное из Тарковского. Незаметно сгладились углы, случайно кто-то пошёл на поправку, а смерть перестала быть конечным пунктом всех действий. Она стала вдохновением, музой, чем-то интересным. Дима перестал пинать её ногой, как скрутившегося на земле от боли обидчика, он смотрел на неё, и видел, как многогранна жизнь и смерть. Что можно взглянуть на всё под разными углами, под сотней углов. Но в один из последних октябрьских вечеров принцесса решила, что её испили до дна, и вдруг луч, освещающий прозрачные грани, потух. Холодная война длилась не долго, и Дима разразился градом пуль и шрапнелей, разрушая всё вокруг, в том числе и самого себя, пытался вспыхнуть вновь, вернутся к тому, что имел до прочтения десятка книг, которые рекомендовал прочесть Мирон, старался выбросить из головы все его сюжеты, его стихи, его картины, его скульптуры. Но идеи борьбы шли строго вразрез с начинающим набирать обороты пониманием тонкостей сложносплетённой жизни, он встречал себя из прошлого и хотел набить ему рожу, но, расколовшись как-то утром на две протестующих стороны, он увидел в отражении не своё лицо.       И теперь он умирал, быстро, скоро, на глазах потухал и продолжал улыбаться. Как ебаный придурок, которого контузило, он нес абсолютный неважный бред, который с упоением поглощал Мирон. Он убил себя. Своими руками, так же быстро и резко, никому ничего не сказав. Поэтому в разговоре с изменившейся за столь долгий срок принцессой, его голос не дрожал и ладони не потели. Он заставлял его бояться, боятся одного лишь имени. Дима точно не любил его. Так просто и по-взрослому не любил, ни капли не любил того, кого породила тень мелькнувшей звёздной болезни, а растерзанная Мироном душа принцессы превратила его в половинку простой разбитой чашки. Всё прошло, не замёрзло, не излечилось, но прошло. Снова в Питере шёл дождь, как и шесть лет назад. И, если Дима раньше громче всех стенал мысль о страхе смерти, то теперь был полностью к ней готов, но всё равно писал слово «хуй» на вратах у небесного суда. Это было в его стиле.       — Убери это! Я же попросил! — рычал Мирон, спрятав лицо в подушку. — Ты слышишь меня? Убери!       Ваня уныло взял ложкой немного остывшего пюре и сам попробовал на вкус. Проглотив, он ничего не заметил, что могло бы заставить Мирона секунд десять назад до этого поморщиться от гадости. Растрёпанная Настенька со слезами на глазах стояла в дверях и ковыряла желтеющие от постоянного курения ногти правой руки.       — Что-то не так? — переспросил Ваня снова. — Объясни, пожалуйста… Может, приготовить что-то ещё?       — Да, отвяжитесь от меня, — рот кривился от захватывающей дыхание грусти. Убивало, убивало, убивало что-то изнутри. — Нахуй отсюда идите! — голос его надломился, и Мирон едва успел взять себя в руки, чтобы слёзы не побежали по щекам.       — Мирон, не прижимай руку, а то капельница…       Не успел Ваня договорить, как тут же его оборвал Мирон, ударивший кулаком об изголовье кровати. Не своим голосом он снова повторил, но на этот раз куда жалобнее:       — Съебите оба.       Тут же подорвавшись с места, Ваня решил было уйти, но тут же остановился. Наполненные ужасом серые женские глаза заставили его покорится и снова заговорить с Мироном в попытках его понять. В её шёпоте прозвучало «у него же психоз, мы не уйдём».       — Принести успокоительное? — осторожно спросил Ваня.       Тело дрожало само собой, желая выплеснуть нервный срыв снова, всё вокруг себя растормошить и испортить, сломать что-нибудь и без остановки желать самому себе смерти. Желать, как злейшему врагу, ведь так и было на самом деле. Но Мирон смог лишь зажать себе рот ладонью и глядеть через севшее зрение на расплывающийся под кроватью деревянный пол. После прошлого нервного срыва пришлось вызывать врача, который в десятый раз напомнил Мирону своим появлением, что смерть близка и всё, что происходит с его телом и с его разумом, в самом деле является самыми точными предпосылками к этому.       Он потерял счёт времени и не заметил, как Ваня принёс ему стакан тёплой воды и таблетку. Она блестела. Или Мирону снова казалось. Падающее зрение, галлюцинации, психозы, срывы, забывчивость — это лишь малый список того, что било по нему в тот момент одновременно. Недоверчиво он поднял глаза на Ваню, с трудом едва ли не слепо, но заметив, как дрогнули его желваки. Тогда Мирон взял таблетку из его ладони и, не запивая, проглотил.       — Выпей, она быстрее подействует, — попросил тихим голосом Ваня.       — Пиздёж, — отозвался Мирон. — Заткни их, — он указал пальцем в сторону открытого окна, из-за которого слышались нескончаемые крики толпы.       Переменившись в лице, Ваня состроил сочувствующую улыбку, но глаза его остались по-прежнему будто бы специально озадаченные чем-то. Он и ухом не повёл, когда из-за окна кто-то крикнул обрывок «живёт за гранью».       Ни с того ни с сего Мирон схватил Ваню за руку, едва только сумел дотянуться, и прошептал, глядя ему в глаза:       — Мне нужно увидеть Порчи. Пожалуйста, Вань, очень.       Ваня испугался. Мирон со стыдом заметил это. На кой чёрт такая жизнь. Уйти бы в лес, чтобы никого не пугать. Осознав это, он отпустил руку Вани, и, будто прочитав его мысли, ощутил, как его сердце упало в пятки, разрываясь на две противоположные части. Жалость и страх. Смерть и психоз.       — Я пойду и разберусь с ними прямо сейчас, — ответил Ваня. Он оставил стакан у кровати на полу и ушёл. Куда и зачем, оставалось только догадываться, ведь Мирон понял, но не сразу, что на самом деле почти все крики из-за окон ему лишь казались в предсмертных пробуждениях. Люди молчали.       Врач больно надавил на скопление фиолетовых и жёлтых синяков на предплечье, которые стали появляться после неправильно поставленных капельниц. Что-то сказал Ване, тот всё записал в телефон. Затем проверил зрение. Сказал, что оно нещадно садится. Спросил про вспышки гнева и резкие повышения активности. Подтвердил, что это психоз. Заметил кровь на подушке, а Ваня признался, что его. Зашла речь о голосах, которые слышались Мирону. Врач подтвердил, что это галлюцинации и такое часто бывает у «безнадёжных». Но всё же толпа под окнами стояла. И кричали они иногда. Только чаще всего не песни, а просьбы не умирать. Как-то они собрали в пакет пожелания и Ваня оставил пакет на краю дивана, где лежали остальные подношения.       Наскучивало и одновременно раздражало то, что происходило вокруг. Мирон пытался незаметно уснуть, не понимая, что ему пытаются как-то помочь.

*

      Пришли результаты анализов из медицинского центра. Подтвердили близорукость. Дима звонил, но Мирон бросил трубку, едва услышав его голос.

*

      Уснул, свесив голову с кровати. Постоянно стала болеть голова и полопались капилляры в глазах. Стал похож на чёрта.

*

      Стричься отказался, боялся, что тут же в гроб положат. Попросил постричь перед похоронами. Настя начала пить.

*

      Ване стало звонить чрезвычайно много людей. Не фанаты, а, как он говорил, друзья. Мирон никого не помнил. На него не обижались, продолжали звонить, напоминать о себе. Каждый раз из трубки раздавались голоса, разные, звонкие и не очень. Одни желали выздоровления, другие пытались убедить Мирона, что он их знает. Но он никого не знал.       — Опять связь плохая, — врал он, передавая Ване телефон. — Опять оборвался звонок.

*

      Но однажды он проснулся и услышал голос из телефона, что лежал на краю подушки.       — Я нихуя не понял, но, наверно, это что-то умное. Мося читала мне, читала, а я засыпал на втором абзаце. Посоветовал бы что-то подинамичнее, а то с твоим «Тысячеликим героем» я сдохну ещё быстрее.       Мирон постарался приподнять голову и глянуть на экран телефона, но ничего не увидел. Всё плыло.       — Сколько ты здесь уже пиздишь? — прошептал Мирон в телефон, подтянув его ближе, чтобы было лучше слышно.       — Блять, не пугай, — послышался ответ Димы. — Наверно, минут тридцать… Как ты? Проснулся?       — Конечно. Разве это не очевидно? — сонно пробормотал Мирон. Но тут мысль пропала, и он взялся за новую, забыв, что такое нормальный диалог. — Мне кажется, я подыхаю.       — Тише, тише, — тут же Дима перешёл на успокаивающий спокойный тон. — С чего вдруг такие мысли?       — Не знаю, наверно, потому что всё катится в пизду, — пролепетал Мирон, ощущая, как снова его голову дурманит сон, будто ядовитый газ. — Песня у «Гражданской обороны» такая есть. «Всё летит в пизду» называется.       — Хорошая песня, не спорю.       — Песни — это отлично, но давай я сейчас скажу хуйню, а ты при встрече ебнёшь меня лопатой?       — В чём дело? Тебя в хоспис забирают?       — Ты сказал, что я скрыл какой-то факт сам от себя. Что мне об этом все говорили, но я не слушал их, — Дима молчал. Тогда Мирон, закрыв глаза, на грани сна и реальности заговорил так искренне, что у самого в груди защемило и спасал лишь сонный транс. — Не знаю, как твои, но мои чувства с тех пор не постарели в отличие от моего тела.       — Ты додумался.       — И что же в сухом остатке?       — Спи, слышно, как ты заебался. Я подожду, когда ты снова проснёшься.       Приснилось. Или не приснилось? Незаконченный разговор с Димой даже не оставил осадка из-за своей оборванной и бестолковой концовки. Или это было начало? Да и звонил ли вообще он? За окном дождь. Погода плачет. Плачет от смеха.       Сквозь сон прорвался знакомый хрип из динамика телефона. Сначала неразборчивый от кашляний после каждого произнесённого слова, но потом он обрёл форму и в самом деле ножом разрезал сердце Мирона, как кусок масла:       — Ебать у тебя дыхание медленное, чувак. Кофе тебе можно пить?       Мир вокруг уже был в руинах, ветры беспорядка и умиротворённой озлобленной пустоты обдували его истерзанное жизнью тело. Мирон с трудом разлепил засохшие губы и сдавленно прошептал:       — Ты курил, чтобы меня злить, так?       — Так.       — Тогда мир?       Молчание оттуда показалось ледяным. Но тут Дима, выдохнув, ответил:       — Мир.       Мирон вдохнул полной грудью, как никогда прежде. Какое-то целительное вещество заполнило вены и муть в голове осела чёрной пылью по стенам, в которых до этого пребывала.       Дима сказал это честно. Мирон это понял сразу. И дело было не в паранойе, не в неврозе и умирающий мозг не ошибся. Он впервые ощутил его как соулмейта. Об этом не напишут в брошюрах медицинских центров, из этого не сделают красивое кино, потому что, испытав это чувство, просто умирают и не возвращаются. Мирон не стал ничего говорить, он знал, что Дима испытывает те же ощущения. Чувство связи с соулмейтом свежим воздухом само собой наполнило лёгкие и всё свелось к одному. Оно восполнило нехватку его присутствия, будто самые крепкие объятия без игр в MC, поэтов, скитальцев, каких-то там людей и уж тем более - врагов. Соулмейты - это ведь души? А души живут сами по себе. И, если верить эзотерикам, чаще всего встречаются вне тел.