Кино и немцы

      Ты пьян. Победой. Инъекцией колоссальной дозы адреналина. Вкусом золота. Эмоциями большого триумфа. Повышенным вниманием публики. Комплиментами поверженных конкурентов. Счастливым поворотом в карьере. Пойманной за хвост удачей. Осознанием своего превосходства.       Ведешь себя адекватно своему состоянию. Нетвердо стоишь на ослабших ногах, в то время как окружающим кажется, что ты скачешь от радости. Принимаешь поддержку верных рук товарищей по команде и смущенно отводишь взгляд от неудачливого лидера сборной. Пытаешься утаить от меня восторг вселенских масштабов, но я успеваю заметить, как он ярко сверкает в твоих глазах. На одно мгновение тебе будто становится стыдно передо мной за свой результат, но через секунду ты радуешься победе, словно ребенок. Хмельной успех зажигает хорошо знакомый мне румянец на твоих скулах. Машешь и улыбаешься всем вокруг с детской непосредственностью, а через миг что-то заставляет тебя мило скромничать.       Тебе совершенно несвойственны игры на публику. Ты словно сам не свой в эти минуты. Хочешь дышать полной грудью, но задерживаешь дыхание от переизбытка чувств. Спешишь насладиться пойманным кайфом, но не позволяешь себе потерять контроль. Желаешь задержаться в состоянии эйфории подольше, но вдруг абстрагируешься от происходящего и хмуришься далеким от спортивного праздника мыслям. Удивляюсь, что ты способен думать о чем-то другом, ведь даже я сам в эти минуты столь впечатлен твоим достижением, что в голове рассеян густой дурман.       Испытываю срочную потребность тебя обнять, но лишь наблюдаю, как опьянённый счастьем ты падаешь в объятия последнему финишировавшему участнику. Пока я переживаю приступ дичайшей ревности, ты словоохотливо даешь блиц-интервью в микст-зоне, а после, выпятив грудь, шагаешь готовиться к церемониалу чествования новоявленных чемпионов.       Бросаюсь в другую сторону и бесцеремонно перетряхиваю твои личные вещи. Что мог бы сделать гораздо раньше. Моё намерение замечено с ходу. Незримо считываю с твоего взгляда стопроцентное одобрение. Ты рад, несмотря на мой очевидный косяк. Знаю, я сплоховал! Не запечатлил самый ценный эпизод этого дня! Первый победоносный вдох со словами глубочайшей признательности биатлонному богу в тот миг, когда ты совершил шаг через финишную черту, разделившую твою спортивную жизнь на «до» и «после».       Кофр с камерой, недавно ставшей неотъемлемым атрибутом нашего командного быта, запоздало оказывается в моих руках. Ты без вопросов готов доверить мне свою аппаратуру со всеми её причиндалами. Но всё-таки внимательно следишь, чтобы я не делал опасных движений, расчехляя недешевое почти профессиональное оборудование в спешке. Обычно ты предпочитаешь оставаться за кадром, помещая в центр событий меня и членов нашей дружной команды. Однако теперь, вооружившись по последнему слову видеотехники, я фокусирую прицел на тебе.       Возбужденные трибуны скандируют твое имя. Возомнив себя желанней Фуркада и его ближайших сексапильных преследователей, ты бежишь на встречу своей награде. Ликую, что это награждение войдет в историю, став частью домашних архивов семейства Доллей. И как же я счастлив приложить к этому руку! Крепче обхватываю камеру вспотевшими пальцами, пока ты с достоинством, но без лишнего пафоса, принимаешь букет, любезности и рукопожатия от заслуженных и титулованных лиц. Понимаю, что на фоне помпезного антуража цветочной церемонии с надувным задником и живыми изваяниями французского да норвежского идолов на соседних ступенях бутафорского пьедестала ты чувствуешь себя новым нежданным гостем на чужом празднике. Тем не менее, ты на своем месте. Одиннадцатое февраля – твой день! Твоя минута славы. Сегодня ты единоличный герой чемпионата для нашей страны и всего мира! Фанфары и гимн звучат в твою честь.       Я безмерно счастлив и невыносимо горд. А ты с каждым мгновением смотришь на происходящее всё более трезво. Принимаешь прощальные фото-лавры уже как нечто само собой разумеющееся и спрыгиваешь с верхушки подиума, салютуя любительскому объективу рукой. Игриво подмигиваешь оператору-дилетанту и одними губами передаешь мне тайное сообщение. Не успев разобрать артикуляцию, рассеяно ищу режим воспроизведения, словно от твоего немого послания зависят судьба и участь твоих потомков, которым ты заранее завещал все отснятые материалы. И вдруг понимаю, что красный глазок записи до сих пор не моргал... Кина не будет! Я облажался и всё испортил. Ферштейн.

~~~

      — Дашь подержать?       — Бери.       — Красивая.       — Ты тоже. Стой! Хочу сфоткать вас вместе.       — Не нужно. Мне как-то неловко. Она ведь твоя.       — А ты мой. Поцелуй-ка её! Теперь слегка прикуси. Дааа, вот так…       — Тьфуу. У меня теперь какая-то пыль на зубах.       — Наверняка звёздная? Не отвлекайся.       — Ага. Давай, щёлкни меня вот так.       — Ооо... Меркель тебя подери. Лизни снова. Ещё разок... Это будет отличный кадр!       — Ты сам тот еще «кадр», Бени. Видел бы себя в этом согнутом положении! Да еще с прищуренными глазами и приоткрытым ртом.... Ммм…       — Я хочу увидеть сейчас лишь доказательство того, что другими частями тела ты работаешь также хорошо, как языком. Продолжай двигаться! Поэкспериментируй с позами.       — Какой-же ты пошляк.       — Разве? Оттяни штаны. Давай же! Вот так... Очень хорошо... Чуть присунь её туда.       — Ну уж нет.       — Сделай, как я прошу, ок? Я фотограф, мне виднее.       — Мне стыдно. Не могу так её осквернять. Это ведь непростая медаль.       — Верно, она золотая. Никогда таких не имел?       — Ты не понимаешь. Это же личное золото Чемпионата мира! Оно особенное!       — Странно. Мне ты тоже шепчешь о том, что я особенный. Но в свои штаны залезать поощряешь без зазрения совести.       — Ладно-ладно. Смотри, вот так?       — Один момент, сменю ракурс. Прекрасно! Готово.       — Ночью я ещё кое-что с ней сделаю, если ты не против, конечно. Тогда золото придет и ко мне.       — Что же?       — Ритуал на призыв победы. Ровно в полночь нужно надеть выигранную кем-то медаль вместо груди на спину и семь раз, по одному в час, обойти задом-наперед победителя.       — Собираешься не спать ночь перед пасьютом, водя вокруг меня хороводы в надежде, что это поможет выиграть? Похоже на суеверие из сборника «Сто и один способ завалить главный старт».       — Пожалуй, я сам однажды издам такой. В соавторстве с другими аутсайдерами последних чемпионатов мира.       — Не мели ерунды. Что с тобой стало? В какой момент «чемпион всего» перестал им быть?       — Только не говори, что ты грезил быть со мной из-за подвигов моего юниорского прошлого.       — Что ты. Это всё из-за твоей классной задницы. К слову, я тут подумал, может она стала тяжеловатой? Отсюда западение скорости и падения на поворотах.       — Согласен. Мой зад уже не тот. Он натружен, надорван и нехило от тебя устаёт.       — Значит, причина твоих неудач во мне? Я так и думал.       — Перестань. Это ж шутка.       — Нет, правда. Прости меня.       — Да за что?       — Я надеелся, что мой сегодняшний успех тебя вдохновит, промотивирует, раззадорит. Но, кажется, ты окончательно расстроился, разочаровался в своих результатах и утратил остатки воли к победе.       — Глупенький. Чтоб ты знал, твои успехи для меня так же важны, как собственные. А ещё они, на самом деле, невероятно меня заводят.       — Ну-ну. Настолько, что ты задумал опуститься до сомнительных шаманских обрядов. Но, знаешь, у меня есть для тебя мотивация. Если ты не возьмёшь своё золото на этом ЧМ, я к твоей заднице больше не прикоснусь.       — Это нечестно.       — Клянусь, так и будет. Если завалишь масс-старт, будешь искать себе бойфренда среди неудачников.       — Встречное условие. Если я выиграю масс-старт, мы с тобой устроим ещё одну съемку. Но не фотосет, а снимем фильм.       — Хм, какой?       — Для взрослых, разумеется.       — Ты же не хочешь…       — Напротив, очень-очень хочу. Отлюбить тебя, как в кино. Да! Я загорелся этой идеей вчера, когда Мартен Фуркад заявил в своём интервью: "Мы с Антоном сделаем это на телевидении, но не для телевидения", подразумевая их с Шипулиным постскандальное рукопожатие. Но рейтинг наших с тобой отношений позволяет совершить перед камерой более интимные действа. Что скажешь?       — Интересно такое увидеть. Можем попробовать. С надеждой жду от тебя золотой медали.

~~~

      Съёмка только началась. Камера на штативе работает в обычном режиме, заполняя девственно чистую память флеш-карты захваченными её многолинзовым глазом картинками. В умышлено приглушенном свете торшера еще не признанный боец немецкого порно-фронта, но уже прославленный биатлонный герой ФРГ снимает футболку, узкий ворот которой цепляется за нос и норовит застрять на ушах. Второе действующее лицо прижимается к нему со спины и поправляет заслуженную награду на груди в момент нежного поцелуя. Произносит слова поздравлений и восхищений. Тихо, отрывисто, медленно. И также неспешно ведёт руками по телу, словно проверяя не появилось ли где другого лишнего веса, кроме медали.       Частичная обнажёнка перед видеокамерой для спортсменов не нова, но ныне случай особый, что заставляет робеть обоих. Строить свою интимную жизнь под наблюдением механической копии Ока Саурона им до наступления этого часа не приходилось. Домашняя камера повидала достаточно сцен их совместного быта, но сегодня впервые за целый сезон отношений была настроена стать свидетелем обратной стороны крепкой дружбы. Идея создания фильма такого формата обоим нравится. Она волнует и увлекает. Смущает, но не пугает.       Покончив бороться с верхней частью костюма, Симон приценивается к центральной декорации импровизированной съемочной площадки. Расправленная кровать подкупает белоснежною чистотой и благоухающей свежестью простыней. Переборов сиюминутное желание уткнуться в постельную идиллию носом и просто поспать, он видит лубриканты и презервативы, втиснутые между подушками. Непроизвольно сжимает ягодицы, в бесконтрольном смятении комкая руками футболку. При том по-актерски талантливо сохраняя в лице невозмутимость, бросает призывающий взгляд на партнёра.       — Я открою окно, не возражаешь? Думаю, свежий воздух не будет здесь третьим лишним. — Играя роль идеального соседа по комнате, спрашивает разрешения Бен. — С нашим приездом здесь стало удивительно тепло, да? Странно, что норвежцы не бегают нагишом. Обычно они такой возможности не упускают.       Симон широко улыбается в знак согласия. Интуитивно понимает, что директор волнующих съёмок стремится направить их диалог в русло непринужденности, не дав их обоюдным переживаниям устояться. Вопреки стараниям, его голос предательски вздрагивает.       Возможно, кому-то разговоры о погоде кажутся лишними, однако в случае немецких голубков речи о ней являются обязательными прелюдиями. Они привносят в атмосферу тонкую природную романтику. Придают разворачивающемуся театру двух актеров естественности и предоставляют право событиям частной жизни течь своим чередом. Оба знают: если один из них заговорил о погодных условиях, значит замышляет заняться любовью. Это такой намёк. Примета, действующая со времен их первого секса. И какая пора года не стояла бы за окном, осечек она не давала ни разу. Менялось лишь то, что некоторые из их практик занятий любовью напоминали полуденный штиль и лишь подменяли биатлонные сессии в дни, когда за окном царило ненастье, а иногда секс в любую погоду превращался во всеночный разгул стихий с вытекающей вредной привычкой пропускать утренние тренировочные часы.       Начало ей положил промозглый осенний день, когда они ещё не снимали, а только смотрели кино.       — Пол холодный, подушку возьми! — Порекомендовал товарищу Долль, когда тот привычно устроился вблизи телевизора, чтобы полностью погрузиться в сюжет выбранного совместно фильма. — Не хочу, чтобы ты снова разболелся и пропустил целый этап.       Шемпп улыбнулся милой заботе и привлекательным ползком отправился за подстилкой к дивану.       — А лучше садись вот сюда. — Обозначил заманчивую альтернативу заботливый любитель кино, похлопав рукой по нагретому месту в аккурат между своими широко расставленными ногами.       Симон на полушутливый призыв повёлся и сел ровно куда было предложено, полностью перекрыв для Бена визуальный доступ к ТВ. Однако на его губах заиграла не виноватая улыбка, а невинный вопрос: Так хорошо? Ты доволен?       Бенедикт не ответил. Сердце его закрутило в груди сальтухи, в ушах зашумело. Захотелось провалиться сквозь диванный поролон и пружины, только бы оттянуть горячо желаемую, но в то же время леденящую душу перспективу первой близости с другом на какое-то время. Он давненько подумывал о том, что однажды они зайдут намного дальше, чем дружба, но не рассчитывал, что Симон пойдёт навстречу так рано и быстро. Чтобы унять волнение и сомнения ему потребовалась рекламная пауза.       — Помнишь жутко морозный день, когда пошёл первый снег?       — Очень хорошо помню. Тогда мы бегали интервалы, пока не посинели губы.       — Я проклинал позднюю осень и отвратительную погоду, а ты спорил, что это прекрасное и романтичное время года.       — Так и есть.       — Я тогда хотел тебя поцеловать. Не решился.       Признание прилетело в затылок Шемппа, который ничего не видящими глазами смотрел в экран телевизора в ожидании новых попыток. Близость их тел располагала к тому, чтобы Долль мог нескромно обнять его сзади, но у него никак не получалось осмелиться.       — Что не даёт тебе сделать это сейчас?       — То, что теперь я хочу больше, чем поцелуи.       — Не страшно. Я тоже.       Старт был дан. Вечерние киносеансы с того дня отошли на второй план. Однако искусство кино ворвалось в их быт иным путём, достигнув новой стадии фанатизма.       Съёмочный процесс теперь не остановить. Пока Шемпп вспоминает их первый раз, Бен утрированной походочкой от бедра шагает в ореол золотого света, исходящий от чемпиона-Симона. Неимоверным усилием воли заставляет себя оторваться от созерцания его обнаженного торса. Успевает на мгновение заглянуть в глаза с темными крапинками, лишающими всякой выдержки. Проводит рукой по плечу. Сильными пальцами разжимает его кулак, вынуждая футболку плавно, словно в замедленном кадре, пасть к их ногам. Как по заказу на красный коврик.       Многократный зум не позволяет упустить из виду ни одного движения. Вот один из персонажей, в предвкушении проникновенного поцелуя, сглатывает тягучую слюну с языка, а другой приближаясь вплотную, даёт волю нетерпеливым губам. Попытка затмить целовашками излишнее беспокойство увенчивается успехом. Таймер успевает отсчитать неполный десяток секунд, как колено одного из любовников проникает между ног другого, бедро упирается в пах. Одна пара рук цепляется за лопатки другого, вторая в ответ обвивает талию. Уже оба тела начинают поддаваться размеренным волнообразным покачиваниям, эпицентром которых неизменно становятся то и дело наталкивающиеся друг на друга губы.       Пока длится блаженный миг, неопытные актеры успевают забыть, что планировали провести сначала лишь репетицию. Апробацию обзора техники и площадки. Здесь и сейчас их одновременно начинают заботить абсолютно другие вещи – чувства, эмоции, ощущения. Они слышат только общее дыхание и эхо сердечных мышц. Видят разве что розовую пелену с внутренней стороны век. Чуют будоражащий запах близости, который выступает из пор вместе с потом. Испытывают исключительно непреодолимую тягу друг к другу, мечтая обладать этой ночью отнюдь не статуэтками «Оскар».       Обсудив между собой персональные воззрения на проблему выбора актеров переднего и заднего плана с самого начала половой связи, Бенедикт и Симон сошлись в том, что любовные игры двух мужчин просто обязаны быть полностью равноправными. Исходя из этого убеждения, они меняли свои аплуа легко и непринужденно. На тренированных сексуальных телах ненасытных в плане физической активности молодых мужчин отсутствовали ярлычки из серии доминант\пассив. Тем не менее, официальный лидер немецкой сборной частенько, хоть и ненавязчиво, проявлял своё лидерство в областях интимного спорта. А условно второй номер дуэта каждый раз с сентиментальной уступчивостью отдавался старшему по призванию. Другими словами, равноправие в сексуальной жизни германцев было столь же смехотворным, как демократия в их стране. И то, что именно Бенедикт в первую минуту наблюдаемой камерой близости инициативно подмял под себя решившего поскромничать ради приличий Симона, еще не гарантировало предсказуемости дальнейшего развития сюжета их секса.       Смена плоскости действия с вертикальной на горизонтальную предоставляет больше простора для обоюдных ласк. Позволив вдавить себя в плотный матрац, Симон даёт бойфренду возможность поиграться с деревянными кубиками своего живота, пуская в ход все врожденные манипуляции, на которые способен человеческий рот – целовать, кусать, лизать и сосать. А себе — вдоволь насмотреться на эти волнующие действа, во многом дублирующие киношное порно, но вызывающие куда больший отклик в голове и другом стратегически важном месте.       Моторчик в его груди стремительно набирает обороты, отзываясь ударами в обоих висках и напряжными толчками в паху. Бенедикт Долль — прекрасный тренер сердечной мышцы капитана немецкой сборной, нагружающий её до предела совершенно простыми приёмами. Последовательными прикосновениями к беззащитной наготе его раскалённого тела. Наэлектризованная кожа фиксирует каждое, а эйфория нарастает как снежный ком, из которого вечером накануне масс-старта они пытались вылепить снеговика-биатлета, но в итоге получили популярного в сети Ждуна.       Дождавшись, когда влажные и припухшие губы приткнутся к учащенно бьющейся артерии под лентой медали, Симон торопливо трётся носом о волосы своего парня, желая впихнуть их дурманящий запах как можно глубже в себя. Но так и не надышавшись им, за покрасневшие уши притягивает его к своему лицу, причиняя легкую боль исключительно от большой любви. Впившись требовательным поцелуем в приткрытывшийся от возмущения грубоватым обращением рот, забирается в него губами и высасывает вертлявый язык.       Сладкозвучные покряхтывания, явившиеся кульминацией сего эпизода, обещали стать топовым саунд-треком, но не пределом звукового сопровождения данного фильма. Скомандовав «Гоп!» одновременно с подбрасывающим движением бедер, Симон столкнул Бенедикта с себя и, без координационных сложностей исполнив перекат в группировке, навис над ним сам.       В джинсах и олимпийке, надетых на голое тело, Бен соблазнительно хорош. Зная о привычке любимого исправно терять нижнее белье, Симон мог часами неотрывно провожать его глазами, упражняясь в рентген-взгляде. Пробираться им под одежду и рисовать на матрице воображения мельчайшие детали желанного тела. Но теперь истязать себя этими тренировками ему было не нужно. Поэтому, игриво подмигнув стороннему наблюдателю, он помог Бену поскорее избавиться от одежды.       Раскрасневшееся тело выглядело в глазах сексуального эстета почти идеально. Чтобы упрочить обнаженную красоту, Симон поправил расположение приподнявшихся яичек, бережно расправил складочки кожи на чужом члене и довольный совершенной картинкой потянулся за поцелуем к губам. Но друг под ним стал вдруг совсем неподвижным, как ненавистное всем трахальщикам бревно. Только глаза под прикрытыми веками метались в неслабом темпе, выдавая внутренний переполох чувств, который не способна была передать камера даже с самой высокой чувствительностью.       Легко усмехнувшись наигранной отрешенности нижнего, Симон поочередно ущипнул оба его соска, призывая к творческой импровизации. Подавая пример, с притворной отдышкой начал покачиваться над ним на руках, едва касаясь ширинкой ни чем неприкрытой плоти. Неизбежно твердея в своём желании в этой точке соприкосновения, погодя немного, Бенедикт создал вторую. Не глядя поймал губами его подбородок и вовлек в новую серию поцелуев. Быстрых и долгих, страстных, глубоких, с языком и даже укусами. Когда же целовашки, совершаемые будто на ускоренной перемотке наконец прекратились, приложил руки к характерным для элитных лыжников железобетонным ягодицам Симона, согревая канавку между ними теплом ладоней.       С этой любвеобильной частью тела Симона у него сложилась особая связь. Стоило мысленно произнести заклинание из сказки тысячи и одной ночи: «Сим-сим, откройся!», как вход в недра тайной пещеры был готов впустить Бена внутрь. В данный временной диапазон съемки он испытывал стойкое желание пустить свой половой орган по этому сказочному маршруту, а Симон, как в сказке, догадался о том без слов. Решительно сбросил с себя штаны вместе с трусами и принял карикатурную позу раком.       Приятно польщенный его жестом автор кинокартины без промедлений занялся презервативом. Его прежний сожитель полагал, что «трахаться в резине, всё равно, что принимать душ в дождевике», отчего с тем парнем никто любовью не занимался. Дурные мысли вызвали глупую ухмылку, с которой Бени раскатал по себе средство скольжения и защиты, а следом взял в руки гель для интимных дел. Он частенько злоупотреблял откровенным гостеприимством Симона, но сегодня, прежде чем врываться в волшебную дверцу, был настроен заботливо обработать каждую её петельку, не жалея смазки и ласки. Щедро выдавил на ладонь прозрачную массу из тюбика, ткнулся в нее двумя пальцами и предельно аккуратно размазал ароматное клубничное средство меж половинками аппетитных ягодиц. Как вдруг подумал, что взять любимого в позе «лучшего друга человека» будет, наверное, слишком брутально для домашнего кино-дебюта. А потому, обняв за талию, уложил его рядом с собой на бочок. Заигрывая, проник в задний проход мизинцем, попутно целуя за ухом и нашептывая креативные комплименты, в стиле реплик написанных оригинальными сценаристами. Неспешно заменив мини-перст следующим на очереди безымянным братом, смело подвигал им, прочерчивая диаметр своего члена внутри любовника, начавшего дрожать в ожидании большего. Обтёр остатки геля с руки о свой латексный пенис и обратил взор к операторской установке, которой было доверено держать свечку над запланированным им эпизодом.       — Мы начинаем секс! — Патетично объявил он, прежде чем пристроиться к Шемппу сзади.       — Стартуй же! — В нетерпении прошептал тот и с готовностью к полной самоотдаче приподнял ногу. — Прошу, скорее.       Долль не сторонник спешки в чём бы то ни было. Однако идёт на встречу Симону и невольно кряхтит, отзываясь шевельнувшемуся внутри воспоминанию о первом случае, когда после месяцев их ознакомительного, спокойного, нежно-осторожного трахания, тот вдруг стал в постели таким нетерпеливым и по-спринтерски быстрым. Что это с тобой!? — оторопело вопросил он. Верный ответ нашелся в честных глазах напротив. В один момент Шемппу стало плевать на въевшуюся в подкорку Доля привычку старательно натягивать и тянуть резину. Он долго сдерживал свой сексуальный темперамент ради него, но перечить своему настоящему типажу вечно не мог.       С принятием этого Бен приближается к его щёлке, но прежде чем втиснуться внутрь, несколько раз томительно медленно проводит своим ключиком вдоль и поперек неё по скользкой смазке. Промазывая нарочно, чтобы поиграть таким образом на нервах изнемогающего возлюбленного. А когда таки притыкается к входу, снова медлит, выжидая, пока отверстие раскроется ему навстречу и само начнет втягивать внутрь.       Внутренний мир соотечественника встречает Бена с удивительно тёплой нежностью. Симону нравятся визиты его члена и это лучше всего ощущается изнутри. Он проходит вперед легко и свободно, как по накатанной трассе. Отсечка, вторая, ещё одна. И вот он весь в нём. Тупик пути – далее не пройти. Зато можно перейти к самой сути. Включая излюбленную волнообразную технику, друг увлекает друга в монотонную качку. Один стонет. И второй тоже. Громко, сладко и часто, напрасно надеясь, что Лессер и Пайффер за стенкой этого никогда не слышат.       Чтобы сбавить повышенные тона и немного остыть, Бен останавливает их акт. Ненадолго выходит из обвалакивающей нежным теплом тесноты наружу. Переглядывается с подмигивающей ему красным глазком камерой. Чуть сдвигается, чтобы расширить ей угол обзора. Даёт наблюдательнице и себе настроиться на продолжение, мысленно сосчитав позиции генеральной классификации со своего места до первого. Просит напарника слегка поменять позу и снова влезает в него целиком. Возобновляет и дублирует свои прорывающиеся движения, через раз совершая подкаты к простате.       Не дожидаясь проявления других граней секс-таланта любовника, Шемпп вознаграждает его показательно страстным засосом. А после интуитивно двигается ему навстречу настолько верно, что премьерный оргазм подступает всё ближе. Медаль душит, как последние метры дистанции. Ощущения в теле близки к победному экстазу, коим ознаменовался недавний масс-старт. Переживания вновь обретененного чемпионства ещё свежи. Волнуют и возбуждают так, что хочется громко кричать.       — Не притормаживай. Сильнее, Бени. Не сбавляй, продолжай. Давай же. Ещё чуть-чуть...       Явно спятив от удовольствия, Симон разводит ноги под ним шире рук, требующих любовных объятий. И прочувствовав кульминационный рывок, нецензурно упоминает немецкого бога. За пять минут до начала съёмки он уверял Бенедикта, что ему чихать на публичность. Теперь же умоляет дать клятву, что тот вырежет и удалит часть фрагментов без личного предварительного просмотра. Бени клянётся ему на собственном эякуляте. Вопреки прежде озвученному Симоном желанию, за считанные толчки до разрядки он бережно вынимает член, чтобы не причинить любимому человеку боли в самый напряженный по накалу всех аспектов момент. Видит его помутневший взор и теряет остроту собственного зрения, когда его самого настигает то самое состояние и накрывает спазматическим наслаждением. Выпустив порцию спермы на белые простыни, обессиленно падает на подушки, в полузабытье пощипывая себя за яички.       Воздух в комнате накаляется. Съемочная аппаратура готова вот-вот перегреться и оплавиться от градуса поглощенного ХХХ-материала. Шемпп срывает с себя золотой ошейник. Медаль чемпионата мира сыграла в их кино свою роль. Чуть позже она отправится в домашний музей его славы, а пока летит под кровать. Взяв себя в крепкий кулак, Симон привстает на колени, чтобы последовать за оргазмом Бени через минуту, которая нужна для смирения с одной пикантной деталью. Каждый раз, когда Бенедикт ловит пик, Симону кажется, что его развели. Вместо возлюбленного он всё это время будто удовлетворял кого-то другого! Всё потому, что он далеко не сразу узнает в его одухотворенном и просветлевшем фейсе земные черты. Сегодня странное явление можно объяснить тем, что действуя на показ, все люди становятся немножко другими, словно скрывая истинное лицо за театральным гримом. Только искать любовнику оправдания некогда. Канатики возбуждения натягиваются до столь ошеломляющего предела, что место за копчиком разрывает с нещадной болью. К облегчению участи, рельефный торс Долля остается всегда неизменным и хорошо узнаваемым. Привычно дразня и выпрашивая его отстреляться по маленькой круглой мишени на животе. Что Шемпп с радостью делает, после пары потряхиваний основательно готового к эпичной разрядке конца.       Кинопробы завершены. Кровать и камера не подвели. Мысли утопают в молочной дымке, подобной эффекту «ухода в белое», что Бени позже применит при монтаже своего фильма. Первым увиденным им после прояснения сознания будут ленивые действия сердечного друга, который языком вычертит вокруг его пупка, обляпанного собственной спермой, символическое сердечко. Этот кусочек отснятого станет скрытой финальной сценой. А вместо титров подойдёт комментарий главного тренера: «Хорошо поработали, парни! Спасибо, до завтра свободны!».