Неделя дазацу: день седьмой. Одичание.

      Книга была действительно интересной. Дазай увлеченно читал, сколько дурмана нужно принять, чтобы умереть, уже даже подумывал об отпуске где-нибудь в далеких онсенах рядом с Фудзи и девственной, пока еще нетронутой человеком природой, чтобы отыскать интересующее его растение и удовлетвориться смертью, но дверь в спальню приоткрылась, прерывая его размышления. Осаму оторвал от текста глаза, чуть зарумянился — Ацуши вошел совсем обнаженный, только полотенце висело на бедрах; влажные волосы липли ко лбу, к щекам и шее, соблазнительно пестрели на его плечах недавние багровые засосы.       — С легким паром, — только сказал Дазай и вновь вернулся глазами к книге, чтобы не смущать ни его, ни себя.       Накаджима пробежал мягкой поступью — гибко, на носочках — но не к шкафу, чтобы взять себе вещи, а к постели, медленно опускаясь на нее. Подползти к Осаму, опустить его согнутые колени и усесться на его бедрах; полотенце слетело, и Дазай теперь мог видеть его во всей красе.       — Ацуши?       Отложенная книга, вопросительный интересующийся взгляд — да, Накаджима часто приходил первым в постель именно с таким намерением, но жутко смущался и не мог даже слова из себя выдавить. Осаму нравилось это, он сам мог подмять его под себя, ласково коснуться губами, развести дрожащие от страха колени и успокаивающе погладить — с удовольствием к парнишке приходила смелость. Но сегодня он... Был слишком инициативен. Чуть склонился, обхватил ладонями его лицо, бесстыдно глубоко целуя, цепляясь за губы зубами до боли, отстранился, облизываясь, поцеловал снова, рьянее и усерднее. Дазай простонал, накрыв руками его руки, подался вперед, активно отвечая, но Ацуши отстранился вновь, усевшись, красиво выгнув спину, пальцы его соскользнули с чужого лица, и сам он серьезно поглядел на Осаму, будто ждал чего-то. Мужчина проморгался и чуть нахмурился, вглядываясь в его лицо.       — ...не Ацуши, — протянул он задумчиво и напрягся всем телом, готовый использовать способность.       Ацуши не глядит так сосредоточенно и смело, Ацуши отчаянно стискивает бедра и прячет ладонями пах, Ацуши даже сложно попросить о сексе, до того он стесняется.       — Что тебе нужно? — спросил Дазай строго.       Он привык просыпаться в полнолуние, идти на кухню и прогонять одним лишь касанием буянящего белого Тигра, он привык к мартовскому гону, когда Накаджима урчал, пищал и скулил даже в человеческой форме и не успокаивался, пока не получал желанной разрядки. Ежедневной. Иногда даже по несколько раз в день.       Ацуши улыбнулся тонкой улыбкой, опустился на его грудь, сложив руки под подбородком, и оттопырил зад; Осаму прерывисто вздохнул — нечасто увидишь Накаджиму в таких положениях.       К такому сложно было привыкнуть.       Игривый злой взгляд желтых с вертикальными зрачками глаз, тихое урчание; когда Тигр овладевал телом Ацуши, Дазай обыкновенно прогонял его и даже не пытался узнать, в чем дело. Когда он решил узнать, его вдавили лицом в подушку и недвусмысленно прижались к его ягодицам пахом — ну это уже был перебор. Но Тигр... Смелый. Инициативный. Немного грубый, но Осаму даже нравилось, однажды он позволил поиметь себя, и узнал, что так хорошо и так плохо он себя никогда не чувствовал: Тигр втрахивал его в постель усердно и нещадно, выкручивал в когтистой руке пряди волос, выводил на его спине глубокие царапины-черточки, складывающиеся в красивое кровавое «собственность Ацуши». Он был прекрасным опытным любовником — и откуда только набрался? Его хозяин — сама чистота и невинность; неужели есть в Накаджиме что-то такое темное, потаенное, скрытое и спрятанное под семью замками, что могло бы дать Тигру такую страсть, такую волю? Он нередко кусался до крови и причинял боль, однако ниже пояса — никогда, между ног ласкал шершавым языком, перекатывал во рту яички, но бедра жестко царапал, впиваясь в них мертвой хваткой.       Дазай тяжело задышал от волнения, отчасти от предвкушения — может, позволить ему овладеть собой сегодня? Может, получить пару приятно саднящих ран и унизиться до того, чтобы громко стонать под ним, скулить и умолять: «Глубже, сильнее», — но Тигр бы издевался, не давал бы желаемого, и ох, черт, его бы точно захотелось развеять Исповедью, но он ускорился бы в самый последний миг, когда терпение уже грозилось бы лопнуть, и удовлетворил бы Осаму сполна, наслаждаясь его мучениями.       — Я не хочу, — сказал Дазай ластящемуся Ацуши, чуть потирающемуся о его тело, прогибающемуся в пояснице. Перед таким было сложно устоять. — Лучше уходи сам — не любишь же, когда использую способность.       Тигр привычно молчал и привычно упрямился. Искорка озорства пропала из его глаз, вернулась серьезность и холодный расчет, он выпрямился, ерзая на Дазаевом стояке, и открыл взору вид на свой собственный вставший член, сочащийся и едва подрагивающий от желания. «Или хочу», — подумалось Осаму невольно, и он нервно сглотнул, не в силах отвести вожделенного взгляда. В паху дернуло и запульсировало — перед видом такого бесстыдного красивого Ацуши было невозможно устоять, его хотелось целиком и полностью: ласкать зубами и губами, стискивать крепко в руках, кусать подвздошные косточки и пробовать сочащуюся налившуюся кровью головку, гладкую и упругую, приятно проскальзывающую в самую глотку. Дазай сглотнул еще раз.       — Ты, чертов соблазнитель, — тихо прошептал он, а Тигр двинулся вперед, победно ухмыляясь, вцепился руками в его волосы и уселся на его груди, скользя членом по его щеке.       Осаму уже было совершенно наплевать, что его милый настоящий Ацуши не сделал бы так ни за что в жизни, и обхватил руками его бедра, вбирая горячую влажную плоть в свой рот, активно задвигал головой, работая языком — он знал свое дело, он знал, как ему нравилось: чуть с зубами, грубовато, громко причмокивая и постанывая, делая вид, что нечем дышать. Тигр толкался вперед, пощипывая за темные прядки, чуть царапал коготками кожу головы и упивался покорностью и кротостью Дазая, ласково глядел из-под прикрытых век, ерзал, подаваясь навстречу чужим губам.       Мужчина поднялся, усаживая Накаджиму на своих коленях, сел, зацеловывая его грудь, плечи и шею, впился в гладкую белую кожу, пахнущую ванильным гелем для душа, мягкую и шелковистую. Он уже хотел было повалить его на спину, нависнуть сверху и вжать в кровать, но Тигр не дал ему забыться: вцепился в запястья крепкой хваткой, сжимая так, что кончики пальцев начинали неметь, оттолкнул от себя и уронил его сам, стремительно расстегивая его рубашку. Провести по дрожащей груди горячими ладонями, царапнуть ногтями и сжать меж пальцев соски, пощипывая и покручивая, заставляя Осаму нервно вздыхать и мотать головой. Ацуши закусил нижнюю губу, улыбаясь, оставил под ребрами царапину, наливающуюся красными бусинками крови, и снова схватил за волосы, притягивая к себе, едва коснулся губами его рта и дернул, вжимая щекой в подушку. Дазай покорно перевернулся на живот, упершись в матрас руками, вскрикнул, почувствовав острые клыки на своем загривке, а затем и укус, больной, звериный — Тигр не сдерживался, любил оставлять свои отметки на его теле.       Накаджима передвинулся на его ягодицы, позволяя самостоятельно стянуть рубашку полностью, властно огладил ладонью лопатки, надавил на позвоночник, спускаясь к пояснице, и поддел край его домашних штанов, перемещаясь ниже, усаживаясь в его ногах. Осаму напрягся, но смиренно выгнулся и приподнял таз — отчего-то одержимый Тигром Ацуши брал его только в этой позе, но был ли он против? Прохлада коснулась обнаженной кожи, Накаджима провел языком по его правой ягодице, угрожающе надавливая острыми вытянутыми клыками, и укусил взаправду, но не больно, только дразнясь, вынуждая скомкать в сжатых кулаках простынь и выгнуться сильнее, подаваясь ему навстречу.       Дазай — исключительный собственник. Улыбается невинно, но мысленно потрошит ту сучку, с которой Ацуши уже битый час болтает, выясняя материалы дела; не упускает возможности сжать парнишку в своих крепких объятиях у всех на глазах; любит, когда воротник не может скрыть его засосов на белой коже, и все видят, что этот парень занят, что он принадлежит ему. Собственничество Накаджимы... оно тоже есть, только крайне слабовыраженное. Ему неприятно, когда Осаму по привычке флиртует, предлагая двойное самоубийство, он стискивает зубы, когда не может оказаться с ним в паре на задании. И даже в постели он едва ли хочет действительно им обладать: каждым его вздохом, каждым стоном — уж слишком стесняется, и таким занимается только Дазай.       Но Тигр... уверенная в себе мерзкая животина, но такая прекрасная, гибкая, грубая, удивительно властная, да еще и в личине Ацуши — ну просто мечта. Склизкие пальцы коснулись промежности — мягкие подушечки пальцев, теперь без когтей; да, Тигр драл его, но никогда не переходил границ, не причинял больше боли, чем следовало бы. Не то чтобы он — лично он — любил Осаму, но он уважал чувства своего хозяина и вел себя с Дазаем бережно, до чрезмерной кровопотери и болевого шока никогда не доходил.       Пальчики протолкнулись внутрь, Осаму нервно сжался, плотно обхватывая их, и прерывисто выдохнул, прикрыв глаза, чуть раздвинул ноги. Послушание поощрялось: Ацуши провел языком по его пояснице, вошел глубже, шевеля пальцами, потираясь ими о мягкие горячие стенки, вдавливаясь в них, распространяя по всему телу холодную трепетную дрожь.       — Еще, — прошептал Дазай томно и вновь почувствовал поцелуй на своей ягодице, почувствовал глубокое уверенное движение внутри.       Член уже болезненно ныл, и хотелось хотя бы просто коснуться им чего-нибудь, но если Осаму двинется, то потом даже не сможет сесть: он помнил, как Тигра однажды не устроило его поведение, как тот отшлепал его — отшлепал, словно провинившуюся школьницу! — да так сильно, что задница еще долго саднила, и сидеть спокойно было просто невозможно, Дазай долгое время слонялся по слежкам, хотя даже просто ходить было в тягость. Да, он мог тысячу раз развеять эту способность и пожаловаться Ацуши на то, какой же он внутри садист, но он не стал, потому что эти игры в «подчинение» забавляли и распаляли одновременно.       Если бы Тигр мог говорить — отчего-то он всегда молчал, но из его уст можно было услышать тихое урчание или злой гулкий рык — то он бы обязательно засыпал Осаму грязными словечками, оскорбил бы его с ног до головы, с удовольствием облил бы грязью, а может даже и поиграл бы на его нервах, приплетая сюда Накаджиму, внушая, какой он невинный и чистый и как сильно Дазай недостоин его. Парнишка выскользнул из горячего дрожащего тела, склонился над ним, ласково, но больно покусывая плечо, и приставил ко входу сочащуюся смазкой стоящую плоть, медленно вошел, заставляя Осаму громко охнуть и сжать зубами подушку: черт, так глубоко, так жарко! Ацуши обнял его, навалившись всем телом, пощекотал коготками плоский вздрагивающий живот и резко толкнулся, а потом еще и еще, тихо удовлетворенно урча.       Дазай терял рассудок от этого безумного трения, подавался навстречу ласкающим рукам и твердому члену, приятно заполняющему его, скользящему быстро и резко, до чертовой рези в глазах; бесстыдно стонал, умоляя:       — Ацуши... Ацуш-ши...       И пусть это не совсем Ацуши, Осаму было глубоко наплевать: на животе руки его мальчика, шею кусают его зубы, толкается внутрь и доставляет удовольствие тоже он, так в чем же проблема? Дазай уже задыхался потеплевшим воздухом, внутри горело и кипело, разливалось теплой волной блаженства; Накаджима провел рукой по его плоти, не останавливаясь, трахая его, будто в наказание за свое заточение в чужом разуме, и стиснул ее в руке, грубо лаская, громко неистово зарычал, срываясь на поистине животные звуки.       Звонкое хлюпанье, хриплые стоны, звериный рев — все смешивалось в горячем запахе секса и ванильного мыла, у Осаму уже голова шла кругом, и он молил:       — Дай... Дай мне кончить, прошу, возьми меня, я х... я так хочу тебя!..       Он откинул голову — зверь снова вцепился в его волосы и поднял ее от подушки, причиняя значительный дискомфорт, но что эти неудобства для Дазая? Он только упивался ими, стонал громче, чувствуя неистовый горячий зуд, чуть ли не кричал, подставляя свою шею под жесткие грубые укусы, под клыки, способные одним неловким движением порвать его артерии. Опасность возбуждала. Осаму кончил, дрожа в его руках, свалился без сил, тяжело дыша, и даже удовлетворившийся Тигр бухнулся рядом — слишком измотал это тело, жутко устал.       Дазай не смел сказать и слова, не мог даже пошевелиться, только пытался отдышаться, любовно глядя на запыхавшегося вымотавшегося Накаджиму, и чуть дрожал, наслаждаясь отголосками удовольствия.       А утром Ацуши спросил, откуда все эти засосы и царапины на чужом теле, осознал в тот же миг и долго-долго извинялся, пока Осаму не заткнул его нежным примирительным поцелуем. Он любил Ацуши. И даже ту его садистскую звериную часть.