я ищу тебя не здесь

the xx – together, escape the fate – hate me

— я хочу тебя увидеть. — нет. — прямо сейчас. — нет, чонин. — мне плевать, я хочу посмотреть в твои глаза. — на фотографии посмотри. — рот закрой и жди, говорю.

***

      Тэен смотрит в окно со второго этажа своего дома и думает, что очень хочет забрать с улицы маленького потерянного щенка, но мама вряд ли ему это позволит, и поэтому тэену придется смириться.       Тэен по сути своей привык быть сильным. Для него просто слишком обычно терпеть все, что он получает от окружающих, выгрызать еще режущимися зубами себе дорогу вверх через всех людей, которые так старательно бьют по его рукам, чтобы Тэен упал. Он и сам бы с удовольствием полетел вниз навстречу мокрой земле, забивая на все заботы, забывая о своих проблемах, и разбился бы к черту, который, с удовольствием его примет. Но хватает в голове почти шепотом перечислить имена некоторых людей, и ладони Тэена цепляются за камни сразу крепче, чтобы не свалиться, чтобы потом кое-кому (Ким Чонину) не стало из-за Тэена плохо. Сам Тэен по закону жанра наплевательски относится к самому себе и принимает в себе жертву уже тысячу и один раз, рассматривает устало темную стену напротив кровати и пытается замечать, с какими рывками серебристая стрелка на часах прыгает с одной секундной отметки на другую.       Время ползет с невыносимой скоростью; настолько медленно, что можно погибнуть под грузом неприятных размышлений несколько раз подряд. «Где он?» — Вроде бы уже самому надоело это повторять, но голос внутри зацикливается на одном и том же, снова раздражительно плача: «где он, слишком долго». Почему-то уже становится трудно ждать его приезда даже после того, как сам умолял остаться дома и не пытаться увидеть его, тэеновкие, глаза, просил открыть фотографию на сенсорном, обязательно дорогом телефоне и изучать знакомое лицо только там, попытаться коснуться его сквозь стекло и поверить, что холодный дисплей способен передавать настоящее человеческое тепло. Ли Тэен не хотел, чтобы Ким Чонин видел его сегодня, но приятно умирал только от одной мысли, что сам увидит его в ближайшее время.       Если надеть маску и прыснуть словами о простуде оказался бы годным вариантом решений, то Тэен обязательно бы так и поступил, натянув сверху капюшон и растрепав темные испорченные волосы. Но Тэен уверен, что скорее всего Чонин опустит маску с его губ и глубоко поцелует, не обращая внимания на какие-либо простуды и болезни, поднимет волосы своей холодной ладонью и погреет ее о горячий тэеновский лоб, заодно исключая возможность того, что эти самые волосы будут мешать потом целовать щеки; в таком случае, капюшон обязательно слетит и по каждой пряди волос обоих пробегут солнечные зайчики сквозь закрытые жалюзи неосвещенной комнаты, играючи и очень весело, будто на улице лето, свежесть и тепло, а не дурные тучи, угрожающие простым людям своей темнотой и влажностью.       А ведь все эти люди сейчас чем-то занимаются и куда-то спешат, но только Тэен сидит на своей кровати, поджимая руками согнутые в колени голые ноги, и мучает себя больным ожиданием Чонина. Ему кажется, что никто и никогда не ждал Чонина так, как ждет его сейчас Тэен; но он боится и совсем не знает, что он будет ему говорить.       Он не надевал черную маску, потому что посчитал это бесполезным, он не ворошил свои волосы, потому что сильной необходимости в этом даже не было: он проснулся совсем недавно и нашел в себе силы только до ванны дойти и умыться, но никак не расчесывать волосы. Если вдаваться в подробности, то можно вспомнить, как эти волосы не расчесывают уже третий день, — ровно столько, сколько Тэен нагло отказывается видеть Чонина и прячется от всего мира под одеялом и в четырех стенах.       Ни малейшего аппетита, никакого желания прилагать усилия ради еды — у Тэена всего навсего язык сворачивается каждый раз, когда он думает о том, с какой любовью мама готовила обеды после всей боли и силы, которые ее сын от нее принял. Тэен пытается в таких случаях отвлекаться на какие-нибудь плакаты в своей комнаты и изучать гуашевые пятна; яркие, все на контрастах и иногда режущих глаза цветах, если долго на эти плакаты смотреть и персонажей на основе существующих выдумывать. Тэен их обязательно потом вспомнит, возьмет листы оттенка слоновой кости и нарисует на них свои мысли — почему-то всегда несчастливые, с неразрешимыми проблемами и безграничной болью, с которой до конца своей сюжетной жизни тэеновы персонажи сражаются. В блокнотах Тэена постоянно кто-то погибает; он убивает всех снова, с надеждой представляя, что тоже самое будет и с ним в обязательном порядке. Иногда с таким усилием он создает кого-то счастливого, но не забывает о своем вечном грустном жанре и приписывает к этому кому-то неизлечимые болезни и психологические отклонения. У Ли Тэена никогда не существовало хэппи энда, и возможно не будет существовать; он таскает безнадежность и обречение в сером льняном мешке за собой, не отпуская его даже тогда, когда снова тает под Чонином, слушает его терпкий голос по своим ушам и подчиняется всеми своими мышцами, отвечая каждый обязательный раз, когда этого требуют.       Тэен вообще не знает, что говорить Чонину. Он сжимает пальцы на щиколотке левой ноги, прячется замерзшим носом между коленок, чувствуя обжигающее тепло от нагретых под одеялом ног, и жмурится, отгоняя от себя надоедливый сон. Усталость, скорее внутренняя усталость, давит на него сто килограммовым грузом, и он вполне мог бы сейчас поспать; однако сидящий внутри него мазохист убеждает сидеть и ждать того человека, в объятиях которого предаваться сновидениям будет гораздо легче.       Но Тэен все равно понимает, что ему придется что-то говорить. Он проводит по своей щеке пальцем почти неприкосновенно, но все равно чувствует растяжимую щиплющую боль от глубоких царапин, оставленных женскими ногтями. Ему не приходится надавливать на синяки, потому что даже так убедительно кажется, что на пальцах останется грязный фиолет и синеватые разводы, как если бы все отметины на его лице красились словно влажные медовые краски. На переносице ссадина за три дня уже успела удачно подсохнуть и так сильно не болит; покраснение спустилось чуть ниже, к глазу, в котором некрасиво лопнули капилляры и стараются достать до темной, но все равно бледной радужки. Еще шестьдесят три часа назад на щеках Тэена были затвердевшие пятна крови, и он тихонечко отскребывал их черными ногтями, а потом долго находился в душе и не хотел выходить, потому что боялся снова посмотреть на маму.       Решив, что в его комнате слишком холодно, а он до нижнего белья раздет, Тэен вылезает из под одеяла и подходит к шкафу, чтобы найти там кофту. Разгребая свой, в принципе, немаленький гардероб, он удачно находит белую толстовку размера xxl и надевает. Она теплая и мягкая, и потому Тэен закрывает глаза, пытаясь вспомнить запах своего родного человека, перед которым уже когда-то появлялся в этой одежде.       Ким Чонин.       Он стоит сейчас перед Тэеном, который только что открыл глаза. Тэен не понимает, как мог не услышать его приближения и оступается, падая на кровать, но вовремя задерживается руками и не ложится. Он смотрит на парня напротив немного испуганными глазами, но в них бушует вся неприкрытая радость от вида любимого человека, и всем вокруг непременно бы показалось, что они не виделись не три дня, а три года; единственное, что у Тэена получается, это сделать расстроенное лицо и тихо проскулить:       — Чонин.       А у Чонина получается все: и обнять того, к кому сорвался прямо со встречи со старыми друзьями, и поцеловать в больную тэенову щеку так, что совсем даже не больно, и усыпить потом ребенка в своих руках так быстро и сладко, как никогда Тэен еще не засыпал.