Поездка в загадочную, неразгаданную Россию.
6 марта 2017 г., 17:10
Я не буду расписывать вам сумбурные дни своего пребывания в Штеттине. Лишь скажу, что моё сердце, прикованное к отцу, разбилось вдребезги. Несколько часов я сидела у него на коленях, одной рукой он обнимал меня, другой перебирал волосы, и целовал в висок. Я сидела часами на его коленях, в полном молчании.
Людям, настолько близким друг— другу, даже разговаривать не нужно, чтобы понять кто о чем из них думает. Вот и я поняла, что в душе моего отца— пропасть, чёрная дыра, заполненная лишь болью и страхом.
Мы вели переписку с Елизаветой Петровной более трёх месяцев, личный художник короля Фридриха нарисовал мой портрет, где по словам моей матери я получилась "faiblement". Вскоре, мы направились в Московию под псевдонимом" Графини Рейнбек"
— Если вы будете засекречены, то будет только лучше, — в переписке изложил свое мнение король Фридрих. Я же страшилась длиной поездки в туманную для меня Россию, где меня ждёт корона.
— Король возлагает на тебя большие надежды, Фике. Не опозорь меня, — прошипела герцогиня, собственными руками, затягивая на дочери корсет.
Настолько, туго, что я чуть ли не потеряла сознание, побелела, как мел.
—Сколько раз говорила не открывать портьеры на распашку, когда окно распахнуто! Теперь бледнее мертвеца! — с явным упреком запричитала Иоганна, покидая мою комнату.
Я почувствовала, что моя грудная клетка болит, спину саднит, а в голове полная каша несоразмерных мыслей. С помощью Бабет, накинув платье из бархатистой ткани, подарок короля Фридриха, я оглядел скудный саквояж. Там было три платья, две пары дырявых чулок, заштопанных так неаккуратно, отвратительно, что я со злостью закрыла этот багаж, чуть, не прищемив свои тонкие пальцы.
Расставаться со Штеттином мне было ни тяжко; я устала от этих серых, одинаковых стен, устала от унылости и скуки. Мне было тяжело расставаться с отцом, Бабет и братом. Я очень любила их;
Отец вышел проводить меня, а Бабет, практически раздетая, только в одном скупом платье, выбежала ко мне, целуя меня в щеку и тихонько, плача.
— Я буду скучать по вам, Le favori de maman!— я со слезами кричала, как люблю её, пока отец крепко-накрепко не прижал меня к себе, успокаивая.
— Будь любезной и доброжелательной; учтивой и приятной для общения; не хами другим, будь учтива с каждым, даже с бедняком; в интриги не ввязывайся, не ковыряйся в чужом белье, не сплетничай!— его наставления, право, помогут мне добиться вершин. — И ещё, помни: чтобы ты не сделала, я всегда буду любить тебя!
— И я тебя отец..— просипела я, усаживаясь в карету и пристально, наблюдая, как ветры разметают снежную пыль.
Мои мысли неслись бурным потоком в неизведанную гладь страха. Тоска по любимым людям, разбередила ранку в области сердца. К тому же, ожидания, которые на меня возлагает сам король, набатом ложились мне на душу. Снежная метель сыпалась на окна, сильнейший ветер бушевал снаружи, грозился согнуть тонкие ветви деревьев, замести весь мир. Мне было страшно и одиноко. Моя мать была бледная, поскольку не выносила быстрой езды, все время приходилось останавливаться и терпеть её вытье. Я ненавижу зиму. Не могу ответить почему. Просто ненавижу. Может за сильный холод, пробирающий до костей, ломящий их, как ломят человеческие руки сучья дерева? Или за искрящийся снег, вызывающий чувство смятения и тревоги?
Буран был страшным. Все окна заполонялись снегом, даже в карете стала холодно. Снегом замело все дороги, лошадь ныла, переминаясь с ноги на ноги, подкованными копытами, примерзая к земле. Внезапно, я подскочила, а дальше со всей силы ударилась головой об дверцу.
Жгучая боль пронзила голову стрелой, слёзы произвольно стали литься из глаз, мама что-то кричала, но я не могла разобраться; наконец, карета с грохотом ударилась об землю, разбилась. Я ощущала боль в области позвоночника, карета придавила меня. Кровь обильно строилась из ранки, волосы окрасились в алый. А мне настолько больно, что я не могу пискнуть.
— Фике!— голос матери, отчаянный и громкий, это последнее, что мне давилось услышать. А, дальше— пустота.
