Герои и злодеи

       Рамси сам был ни мало удивлен, тем, что предложил Теону свою дружбу. Он чувствовал себя нелепо и глупо в момент, когда прозвучали эти слова, но, в конце концов, всегда можно переиграть, обратить всё в шутку. Слишком много событий произошло с ними, и он как-то привязался к нему. Это было странно и совсем не к месту, но всё же, обстоятельства складывались так, что это вело либо к противостоянию, либо к сотрудничеству. А он давно уже не ненавидел Теона, заметил, что тот изменился. Рамси никогда не мог различать оттенки, всё должно быть либо чёрным, либо белым, без недосказанности и шатких фраз. И он решил попробовать, почему бы и нет, никогда у него не было друзей. А сейчас это стало интересно и, наверное, важно.        Изначально Рамси просто хотел отыграться, отомстить, Теона он узнал сразу, а вот то, что тот его совсем не помнил, оскорбляло и злило ещё больше. Подарок судьбы свалился к нему в руки и у него появился шанс отплатить за свои страдания. Доводить Теона оказалось весело, и он считал это заслуженным наказанием за все его злые поступки. Заставить его испытать растерянность и страх  было справедливо. Но в один момент он понял, что пора остановиться, что расплата получена. И ему, вправду, стало легче, ведь теперь он поквитался со всеми ними. Потом он просто презирал Грейджоя, не понимая, как можно обижать тех, кто младше и слабее, травить толпой одного. Это низко и подло — так он считал. А если уж ты провинился, то должен отвечать за свои грехи.        Воспоминания вновь всколыхнули старые обиды и унижения, которые сотворили с ним пять лет назад. В школе ему пришлось несладко, да и дома он не знал покоя. Это был, пожалуй, худший год в его жизни. Он не мог со всем этим справиться, возненавидел школу и домой идти было тошно. Стоило ему прогулять и пропустить уроки, чтобы избежать встречи с хулиганами, как отцовского наказания было не миновать. А в школе шайка уродов, словно свора шакалов, окружала его, и день ото дня проходить через это становилось невыносимо. Они дразнили и издевались, били и вытряхивали скудные сбережения шестиклассника. Как бы он не пытался отбиваться, расклад всегда один и тот же: один против четверых — шансов не было.       Он мучился целый год, и наступил момент крайнего отчаяния, когда он задумался о том, чтобы покончить со всем этим навсегда. Но не смог, хотя к десяти годам жизнь предстала перед ним безрадостной и горькой, он понимал, что стоит сделать этот шаг, и ничего плохого больше не произойдёт, но и хорошего тоже, ни через день, ни через год, ни через десять лет. Да и признаться честно, ему стало страшно, когда он накинул петлю на шею, поставив на стол табурет, в том самом подвале, где был заперт прошлым летом. Сырость капала слезами с потолка, а в соседнем дворе громко смеялись дети и звенел велосипедный звонок, солнечное майское утро весёлым гомоном заливалось за бетонной стеной. Ему хватило и трёх минут, чтобы осознать, что этот весёлый праздник будет продолжаться и без него, и никто не пожалеет, не вспомнит о нём, что он никому не нужен и в этот майский день, и в любой другой, за все прошедшие годы. Он снял верёвку, поставил на место табурет и закрыл дверь в подвал, словно на автопилоте выполняя все действия. В своей комнате его долго колотило мелкой дрожью и трясло от рыданий. А после он успокоился и понял, что никто кроме него самого не позаботится о нём. И если он не может совладать со всеми сразу, значит расплатиться с каждым по отдельности. Если с отцом он ничего не мог поделать, то расправиться со школьными отбросами по одному ему по силам.        Три года ушло на то, чтобы разделаться с тройкой шакалов. Осень, слякотный и промозглый ноябрь. Рамси перешёл в седьмой класс, и не малую часть лета и осени провёл в тренировках. Научился крепко держать цепь в руках и как следует наносить ей удары, опытным путём, набив себе немало синяков и рассадив не раз костяшки, от того, что не смог удержать тяжёлые металлические звенья, и они со свистом пролетали по нему самому. Он решил, как накажет первого подонка. Три месяца он выслеживал его и просчитывал, как лучше осуществить месть. Он встретил его поздним вечером на тёмной парковой аллее, подальше от еле освящавших путь, редких фонарей. Надвинув шапку на глаза и половину лица закрыв шарфом, так, что голос звучал незнакомо и глухо, он вышел на посыпанную гравием, дорожку.       — Привет, а я тебя жду, — и где-то в глубине за слоем шерстяной ткани, его губы тронула нервная усмешка, но между тем была и твёрдая уверенность в своей правоте, что придавала сил.       — Ты чего, малёк, выскочил как чёрт из табакерки?! — поддатый хулиган отпрянул от неожиданности, и уронил бутылку, что держал в руках, разбив её вдребезги. Но быстро сообразив, что перед ним всего лишь дерзкий пацанёнок, выплюнул пожёванный окурок, и протянул к нему руку.       — Иди сюда мальчик, научу уважению к старшим, — хулиган предвкушал, как отделает нахального малолетку и нетвёрдой походкой шагнул к нему.       Рамси недолго думая, отскочил, увернувшись от липких пальцев, и огрел его цепью. Он услышал поток нецензурной брани и вновь качнулся в сторону, избегая хватки подонка. Теперь он лупил со всей силы, не останавливаясь и успевая во время отпрыгнуть и уклониться, от ответного удара. Схватка была недолгой, он даже запыхаться не успел, а хулиган стоял перед ним на четвереньках на мокрой грязной траве. Только Рамси никак не мог остановиться, обида и ярость, словно пеленой стояли перед глазами, и он продолжал наносить удары и только хриплые мольбы о пощаде отрезвили его. Он опустил цепь, и, не оглядываясь, смотался прочь из парка. Добежав до набережной, утопил цепь в реке, и уже спокойным шагом вернулся домой. С одной стороны ему стало намного легче, хулиган заслужил такой участи, но с другой стороны страшно и противно, словно сам извалялся в грязи. И он убеждал себя, что смог бы остановиться в любом случае.        Второго упыря он встретил летом в конце июня. Рамси тогда только отметил своё двенадцатилетие. Он внезапно наткнулся на второго хулигана на площади. Тот его не заметил или не узнал, солнечным днём народу у фонтана оказалось порядочно, и Рамси без проблем растворился в толпе. С тех пор он следил за ним, и многое узнал. Этот мудак не только детей обижал, но не гнушался и причинять боль беззащитным животным, замучить до смерти бездомную кошку, или закидать камнями бродячую собаку было для него в порядке вещей, а ещё стрелять из рогатки в птиц, и откручивать подбитым голубям головы. Рамси не пришлось долго думать, как же с ним поступить. Этот урод часто проводил время на маленькой круглой площади у фонтана, на пересечении трёх улиц. Там старушки подкармливали птиц хлебными крошками. Он приходил туда в сумерках и подкидывал ленивым птицам зёрнышки, чтобы потом подстрелить и замучить их.        Рамси наблюдал за ним из полукруглой арки, что вела на оживлённую улицу, до самых сумерек. Он дождался, пока исчезнут последние редкие прохожие и вышел из тёмной арки, держа руки в карманах ветровки. В правой руке сжимая рукоятку дешевого кнопочного ножа. Хулиган был слишком увлечён собиранием подбитых птиц в мешок, и не сразу заметил его. Рамси подошёл с боку и молча, всадил ему нож в бедро по самую рукоять, у него не так много времени, пока подонок не очухается, и не вкатает его в асфальт. Он со всей силы толкнул его к фонарному столбу позади, пока тот орал и корчился от боли. Рамси в один миг вынул из рюкзака прочную капроновую верёвку, которую купил специально для этой цели два дня назад, и быстро примотал его к столбу, затянув как можно крепче узлы, чтобы он не смог освободиться.       — Я тебе хочу объяснить, что ты плохо поступаешь. Нельзя обижать маленьких и слабых, — глухо произнёс Рамси, сквозь завязанное банданой лицо. В светлых глазах его, которые скрывались в тени козырька кепки, не мелькнуло в этот раз ни капли жалости. Хулиган угрожал, что расправиться с ним, когда освободится, но Рамси его не слушал, встал на скамейку у столба и заклеил ему рот скотчем. Он поступил с ним, так же, как и он: кидая камни в бродячих псов, этот отморозок теперь на своей шкуре испытал их боль. Рамси ушёл, когда тот безвольно обвис на верёвках, не забыв забрать нож, и также похоронить его на дне реки. Вода лучше всего умеет хранить секреты.        Черёд третьего хулигана настал на следующий год. Рамси к тому моменту исполнилось тринадцать, он учился в девятом классе, и теперь уже его никто не обижал в школе, скорее чурались как прокажённого. Он два года назад обрёл в тусовке друзей, единомышленников и братьев. А по мнению, родителей благополучных детишек, водился с изгоями и отбросами общества. Педагоги считали его мрачным и хамоватым типом, бандитом и грубияном и пророчили колонию для малолетних преступников. Стоит лишь сменить отутюженные рубашки и пиджаки на чёрные футболки и балахон, а брюки со стрелочками на расшитые нашивками, джинсы и тяжёлые гриндера, как тут же попадаешь в список хулиганов и негодяев. В средней школе хоть и была обязательная форма, но торбу и чёрные гриндера никто не мог запретить, а на дополнительные занятия вроде школьного оркестра он всегда приходил, как хотел. Пусть лучше считают психом и боятся, чем бьют и дразнят, как раньше, он с удовольствием держал марку отшибленного на всю голову непредсказуемого панка. Слухи по школе ходили разные, и о том, как он расправился с теми двумя кретинами, тоже шептались в своё время. Старых врагов он не забыл.       Морозным январским утром, спрятавшись за мусорными баками, он отслеживал последнего мучителя. Этому придурку родители недавно приобрели мопед, и он гонял на нём по району как бешеный, хорошо ещё никого не сбил пока, а может и сбил, этого Рамси не знал. Зато знал, что своего стального зверя он любит до безумия. Обычно он выгонял мопед во двор в половине седьмого, и порядка двадцати минут торчал в доме, а потом уезжал по своим делам, родители и его младшая сестрёнка уходили из дома в восемь пятнадцать.        Перебраться через невысокий штакетник не составляло труда. Провести дорожку из медицинского спирта являлось минутным делом. Спирт он накануне умыкнул в медкабинете, пока медсестра отлучилась, а он сидел с градусником. У него и правда была вчера температура, но сама идея возникла спонтанно. Спирт горит чуть хуже бензина, но достать его оказалось намного проще. Немного успокоиться, зажечь спичку и кинуть в лужу спирта, и вот уже бодрый огонёк бежит к злосчастному мопеду, а у него есть время перепрыгнуть забор и укрыться за мусорными баками. Только глупая девчонка — младшая сестра этого кретина, выскочила из дома и побежала к мопеду. Рамси в испуге закрыл глаза, и судорожно вздохнул, понимая, что его план летит к чертям. Он вовсе не хотел, чтобы кто-то пострадал, особенно семилетняя дурочка, которая ничего плохого ему не сделала. Он побежал так быстро как мог, загребая полные ботинки снега, метнулся к девчонке, сбил её с ног и упал сверху, в этот момент гребаный мопед полыхнул как факел и взорвался, оглушив их обоих. Он скатился с девчонки: она плакала, и что-то бормотала, но он ничего не слышал. Тут же выскочили взрослые, и в его жалкие оправдания, что он просто проходил мимо никто не поверил.        После была детская комната полиции, постановка на учёт и долгие, нудные воспитательные беседы с её сотрудницами. Принудительное направление к школьному психологу, которая упорно пыталась пропарить ему мозги, а в итоге написала в личном деле: неуправляемый, неуравновешенный, неконтактный, ещё куча разных «не», и как вишенка на торте: «приступы неконтролируемого гнева». Словно тавро на нём поставили, на лбу огромными буквами надпись: «ПСИХ».        После всех порицаний и внушений в полиции и школе, отец так усердно его «воспитывал», что он снова угодил в больницу. И тогда у Рамси совсем сдали нервы, и он зарёванный и отчаянно испуганный, заявил отцу в палате, что расскажет, как он его бьёт, и захлебываясь слезами, никак не мог остановиться. Отец вкатил ему звонкую оплеуху, хотя у него и так трещала голова, после того, как он его дома «в целях воспитания» отшвырнул в стену. Затем он позвал медсестру, чтобы она вколола сыну успокоительное. Отец подробно расписал ей характеристику школьного психолога, а сбивчивые бормотания и хныканья мальчишки выдал за выдуманные им бредни. Когда медсестра ушла, отец усадил его на койку, с силой надавив на плечи.       — Заткнись и послушай меня, уродец, — твёрдо потребовал он.       Рамси всё никак не мог успокоиться, всхлипывая, понурил голову. Отец как обычно выставил его идиотом.       — Мне твои спектакли уже поперёк горла встали, — он сделал характерный жест ребром ладони, показывая, что уже достаточно насытился его истериками. — Будешь ещё болтать, о чём не следует, поедешь выступать в другую больницу. Психолог тебе замечательную характеристику дала, тебя с радостью в психушке примут, — пообещал отец, и, подтянув к себе стул, сел напротив него.       — Ты так не сделаешь, что о тебе люди скажут, и на работе, что ты сына в психушку сдал! — упрямо сказал Рамси.       Отец помолчал, скучающим взором окинув палату.       Рамси слегка успокоился и посмотрел на него. «Отец на это не пойдёт, он очень дорожит своей репутацией».       — Послушай меня, дурачок, я же тебя не навсегда туда отправлю. Тебя там месяц пролечат, быстро станешь шёлковым. А люди мне посочувствуют: какая беда, сын-то у меня дурак припадочный, — терпеливым тоном разъяснил Русе.       Рамси изменился в лице и забегал глазами по сторонам, затем закусил губу и потерянно произнёс:       — Папа, прости, я буду послушным…. И не стану болтать лишнего, — дрогнувшим голосом закончил он, осознав, что ему никогда не выбраться из этой западни.       — Вот и хорошо. Выздоравливай, дурачок, — удовлетворённо кивнул отец. Затем поднялся со стула и покинул палату.

***

       Прошли годы и со всеми он рассчитался, и даже с Грейджоем, которого презирал больше остальных. А после Рамси оценил, что Теон действительно стал другим. Он уже не был тем насмехающимся сопляком, который прятался за спины своих ублюдочных дружков. Рамси решил просто оставить его в покое, он был отомщён, и ему теперь стало абсолютно плевать на Грейджоя. Вот только беседы с психологом, что ему приписали по вине Теона, чрезвычайно его расстраивали. А когда он расстроен, то очень зол. И он вновь отыгрывался на Грейджое, как-никак, он заварил эту кашу. Не должен же Рамси один страдать. Он не думал, что всё закончиться совсем плохо. После визита отца и поездки домой, и все ужасных воспоминаний, что вновь вернулись, чтобы терзать его разум, он был настолько разбит и раздёрган, что совсем не мог держать себя в руках. И, конечно же, срывал зло на подлом Грейджое, который его так предательский подставил. Если бы он не вёл себя как бесхарактерный трус и не настучал на него завучу, тогда бы всё закончилось хорошо. Рамси правда не отрицал, что его шутка с Человеком оказалась не такой уж и удачной, как он предполагал. В итоге он сам приложил руку, к тому, чтобы впасть в немилость к отцу. А в том, что его отец жестокий мудак, никак нельзя было обвинить Теона. Пусть Рамси и не всегда мог держать свой гнев под контролем, но уподобляться своему отцу, он точно не хотел. Ему стоило неимоверных усилий держать себя в руках, и он очень старался. Он только хотел, чтобы его оставили в покое.        А Теон понял, что Рамси не будет больше над ним издеваться. Но вместо того, чтобы держаться подальше, он напротив, делал вид, что ему не плевать на него. Говорил с ним о каких-то бессмысленных вещах, и в целом изображал, что они давние приятели. Рамси понимал, что всё это притворство, только не знал зачем. Возможно, потому что Теон его боится, других причин он не видел. Он уже давно забыл как это, когда к тебе относятся по-человечески. Люди, что встречались в его жизни, были либо жестоки, либо равнодушны к нему, либо они лгут и притворяются добрыми как этот грёбаный школьный психолог (не Человек, а та размалёванная бабёнка, с которой он был вынужден беседовать в старой школе). Они лгут, так же, как и его отец. Рамси это прекрасно понимал. Он привык всегда находиться в состоянии войны. Нужно быть жестоким, непредсказуемым, сумасшедшим, и тогда никто не посмеет тебя обидеть. Отец говорил, что люди должны бояться, чтобы уважать. Может это и не было правдой, но всё же лучше так, чем быть проигравшим и поверженным. Он научился защищаться, отплатил всем своим обидчикам — это давало хоть какую-то иллюзию контроля над своей жизнью. Он овладел искусством притворства и лжи. Он привык быть всё время кем-то другим. Хоть под маской жестокости и скрывается боль, разъедающая душу, и она не спасает от внутренних демонов, но успешно защищает от внешнего мира.        Если всё детство ему внушали, что он плохой, никчёмный и никому ненужный, то он будет плохим. В этом он сможет преуспеть. А хулиганы, что доставали его в шестом и начале седьмого класса, окончательно убедили в том, что если ты хороший и добрый, то об тебя все будут вытирать ноги. Ты должен бороться, чтобы не проиграть. В итоге, к одиннадцати годам он отлично проработал свой образ, и стал совсем не похож на милого, скромного парнишку, который обклеивал тетрадки мультяшками, и всегда был учтив со старшими. Но, несмотря на то, что в школе он мог вести себя как угодно, хамский и дерзко с взрослым, грубо и вызывающе с ровесниками, дома он оставался послушным и тихим, ведь любое неповиновение каралось слишком жестоко. Учёба по-прежнему давалась ему легко, хотя школу он ненавидел изо всех сил, уроки казались интересными, а вот люди совсем нет.       Жизнь стала слишком разорванной на до и после. На то время, когда он был хорошим, и на то, когда понял, что ничего этим не добьётся. Он вынужден был притворяться постоянно: дома покорным и послушным, а в школе жестоким и дерзким. Со временем это превратилось в кромешный ад, и его просто разрывало на части от внутренних противоречий. Он нигде не мог быть собой, только лишь в выдуманном им мире сказочного леса. А потом появилась тусовка, остров покоя, Граф. И стало проще и спокойнее от осознания того, что он не одинок. Граф был лучшей его частью, тем, кем он мог стать, если бы обстоятельства сложились по-другому. Жаль, но Граф не Рамси, а только лишь его часть, иначе всё стало бы намного проще. Жизнь полная одиночества и страха, вынуждала стать тем, кем он не являлся. Пусть лучше боятся тебя, чем боишься ты. И это работает, но только не дома. Дома никогда ничего не измениться. Он всё тот же мальчишка из подвала, которому никто не поверил и не помог.

***

       И снова переходя к Теону, к тому моменту, когда их отношения стали каким-то подобием дружбы, к середине октября и призракам из темницы. Теон был добр с ним, пока его не предал. Эти мысли не давали покоя, а затем пришло решение, простое и ясное. Рамси не умел прощать: всё, что он познал в жизни — унижение и боль. Он не знал, что такое сострадание, сочувствие и милосердие. В его мире проступки жестоко караются, а ошибки не заслуживают снисхождения. Он долго думал, рассчитал до минуты свой идеальный план возмездия. Он сделал, то, что сделал, и лишь тогда смог его простить. Вот только позже, когда он развязал Теона, ему казалось, что он зашёл слишком далеко. Ему стало не всё равно. Ему стало жаль его, и, пожалуй, Теон заслужил добрый поступок с его стороны. И было странно, что он его простил. Рамси и, правда, захотел, чтобы Теон стал его другом, это самое нормальное, что когда-либо происходило в его жизни. Интересно узнать, каково это, когда кому-то есть до тебя дело, когда ты можешь быть откровенным, доверять. Нет, с откровенностью он, конечно, перегнул, и доверие — это уж слишком. Но просто быть добрым в ответ на доброту он ещё мог, он ещё не разрушен до основания, чтобы не замечать хороших поступков. Теон пытался оправдать его перед завучем и психологом, он всё-таки не бросил его в темнице, и простил, после того, как Рамси жестоко с ним поступил. Рамси привык к нему за всё это время, и он, пожалуй, являлся хорошим кандидатом на роль друга.

***

      Последний день каникул выдался насыщенным событиями. Тусовка, выпивка, приятели-единомышленники и музыка. Он их ещё не скоро увидит, и поэтому стоило покутить на славу. В один момент им сообщили, что какие-то отморозки напали на их друга. А потом погоня, драка — заступиться за своих это святой принцип братства неформалов. Граф тоже умеет быть свирепым, когда того требует ситуация. Друга они спасли. А после звуки полицейской сирены заставили всех бежать врассыпную. Кто-то успел убежать, но не все. Рамси не мог бросить своего побитого приятеля. А Хмурый бежать был не в состоянии. Так они оба оказались в полицейском участке. Никто сильно не пострадал, но их продержали до самого утра. Глядя на разбитые костяшки, он думал, как будет оправдываться перед отцом — ему наверняка позвонят из полиции. К утру, он окончательно протрезвел, но ничего дельного так и не придумал, чтобы он ни сказал, всё равно окажется виноватым. Страшно было идти домой, очень страшно. Но не идти было ещё хуже, он прекрасно помнил, что сделал с ним отец, когда он сбежал, так же помнил, что произошло этим летом, и почему отец отослал его в интернат. Он не хотел снова оказаться прикованным в подвале. И лучше он явится добровольно, чем отец притащит его силой. Всё равно ему не сбежать.       Каждый проступок влечёт наказание. Цепь, на этот раз грёбаная цепь. Боль и кровь.       — Если ведёшь себя подобно бешеному псу, ожидай соответствующего обращения, — ровный голос отца доносится сквозь размеренные удары, и лязг железных звеньев.        Привкус соли и железа во рту, и в следующий миг он уже на полу, а тяжёлый ботинок отца давит ему на руку, хруст сломанной кости, острая боль пронзает кисть.       — Проси прощения, ублюдок! — окрик отца, слышен сквозь туман в голове.       — Прости, я больше не буду, — отец ждёт именно этих слов, которые уже давно ничего не значат.       Дальше смутные очертания зелёных стен. Койка с жёстким матрацем. И это вовсе не его кровать. Спустя часы беспамятства он открыл глаза. Врачи лекарства и бинты, отвратительный запах медикаментов. Как же он всё это ненавидел! В детстве он много раз побывал в больничных стенах, и что скрывать, это не самые приятные воспоминания. Одинокий, истерзанный, никому не нужный. Именно в этих провонявших дезинфекцией и лекарствами зданиях, наполненных болью и мукой, тоска ощущалась особенно остро.       Он уже неделю лежал в больнице, понемногу приходя в себя. Отец не навещал его, и это радовало. Он помнил, как в детстве он прикидывался заботливым и любящим перед врачами и медсёстрами. Его просто тошнило от этого лицемерия и показного сочувствия.       Было невыносимо скучно. Соседи по палате: пацаны девяти-одиннадцати лет, с ними даже не о чём говорить. К тому же, одному из них, родители притащили телик, и они целыми днями смотрели тупые мультики, с раздражающе писклявыми голосами персонажей, которые долбили по мозгам и терроризировали слух.       Настроение было стабильно хреновым, особенно если учесть, что со сломанной рукой он ничего толком не мог делать. Он читал бы книги, если бы кто-то их принёс. От безделья он даже позвонил Теону, сказал, что попал в больницу, хотел немного отвлечься и узнать, что нового в школе. А потом звонил ему по вечерам и они болтали о всякой ерунде. В выходные к его удивлению, Теон сам приехал к нему.       — Привет. Я тебе тут привёз яблоки и конфеты. Ты вроде любишь такие? Я когда в прошлом году в больнице лежал, там так погано кормили, — с порога затараторил он и, подойдя ближе поставил пакет на тумбочку и сел на стул.       Рамси кивнул и улыбнулся, вытащил конфеты и угостил Теона и мелких соседей, и дал им знак, чтобы они поскорее слились к своим мультикам и прекратили греть уши.       — Спасибо, я всякие конфеты люблю, — Рамси замолчал, его действительно сильно удивило, что Теон приехал его навестить, хотя он его и не просил. Сказал, что подрался, попал в больницу и мается от безделья, вот и всё.       — Как дела? — Теон тоже не знал о чём ещё спросить, и крутил в руках конфетную обёртку, задумчиво глядя в окно.       — Нормально. Просто здесь скучно, — Рамси сел на кровати поудобнее и откинулся на подушку. — Я хотел написать балладу. Только есть проблема, — с грустным выражением лица, он продемонстрировал загипсованную правую руку.       — Плохо. И что сильно болит? — посочувствовал Теон.       — Терпимо, — ответил Рамси, и мечтательно уставился в потолок, думая о ненаписанной балладе.       — Ты стихи пишешь? — заинтересовался Теон.       — Да. И сказки, — улыбнулся он половинкой рта.       — А… расскажи, — попросил Теон, ему не терпелось послушать его стихи.       — Это же баллада, её надо петь под гитару. Я ещё не закончил, тридцать куплетов написал из сорока пяти, — пояснил Рамси, и, опираясь на левую руку, приподнялся в кровати.       — Тогда сказку хотя бы, — Теон пододвинул стул поближе, готовясь слушать.       Рамси задумчиво кивнул и с улыбкой отметил его заинтересованность. Он рассказал о жестоком и алчном правителе далёкого королевства, подданные которого страдали от непомерной дани и изматывающего труда и не знали отдыха. Короля сверг добрый и любимый всеми герой, приносящий людям свет и радость. Герой растратил все накопленные королём богатства, желая удовлетворить все требования народа и снискать почитание и славу среди простого люда, и в итоге, когда тёмные твари напали на королевство, денег на армию и вооружение уже не было и подавляющая часть населения погибла, а выжившие стали рабами тёмного властелина.       — Круто! Правда, конец мрачный. А ты сам всё придумал? — поразился Теон. Ему и сочинения с трудом давались, чего уж говорить о прочем.       — Сам, конечно. Сказка поучительная. Злой король смог бы защитить свой народ, а доброго все любили, но он в итоге всех погубил, — Рамси раньше никому не рассказывал ни своих сказок, ни песен. И его порадовало, что Теон был увлечён, и ему, кажется, понравилось.       — Ты не мог бы мне книгу принести? — попросил Рамси, немного помолчав.       — Какую?       — Любую. Здесь вообще тоскливо, ненавижу больницы, — грустно вздохнул он.       — А почему ты отца не попросил? — задал логичный вопрос Теон.       — Он не приходит. Телефон принёс и одежду на прошлой неделе и всё, — спокойно ответил Рамси.        Теон не мог понять по его лицу расстроен он или нет. Вспомнил, что когда он в прошлом году лежал в больнице, то его отец ни разу не появился. Зато сестра навещала. А у Рамси никого больше нет. Ему, наверное, очень грустно. И Теону стало, его жаль.       — Может, он просто на работе занят? — предположил Теон, желая его утешить.       Рамси молча смотрел на него, и он снова не мог угадать, о чём он думает.       — Может ещё что-то надо? — Теон снова подумал о том, как плохо, когда ты лежишь в больнице и тебя никто не навещает.        Рамси попросил сигарет, раз Теон сам предложил. Он пообещал, что придёт завтра и принесёт. Ему уже пора было уходить. Он встал и отодвинул стул, попрощался и неловко остановился у двери.       — До завтра. И… спасибо, что пришёл, — сказал Рамси, он ведь всё же не обязан его навещать. Но было приятно, что о нём кто-то подумал, да ещё и выбрал время, чтобы приехать.       — Не за что, — улыбнулся Теон.