Жить для... (Часть 2)

Честно говоря, я думал, что он сразу потащит меня в тренажерку. Я ждал этого, даже с нетерпением. Настроился, сосредоточился, поймал правильную волну для своего поведения. Тут нужна была не просто стойкость, здесь нужно было понимание происходящего. И да, физиологические реакции могли подвести, но мой дух не должен был сдаваться. Я был действительно готов. Но все отложилось. Андрея штормило. Он не смог есть утром. Потом еле пропихнул в себя куриный бульон в обед. Перед обедом приехала Анастасия Павловна. Андрей стребовал с нее какое-то успокоительное. Через полчасика признался, что ему лучше, что он еще попробует отвлечься, не сорваться. Хотя, проблемы это не снимает. Он не может жить все время на таблетках. За обедом Андрей позвонил Сереге, пригласил его в Усадьбу через неделю. После разговора с ним Андрей помрачнел и рычал на меня, чтобы как-то снять напряжение. Потом все же объяснил, что разговор прошел не очень. Серега был холоден, хоть и поздравил с Днем Рождения и обещал приехать. Кириллу Андрей тоже позвонил, но чуть позже. С ним разговор прошел хорошо, хотя тот сказал, что не сможет посетить Усадьбу, потому что по субботам работает. А потом сообщил Андрею откровенно, что да, у него были трудности, он нервничал, как отдавать кредит будет. Но он работал как проклятый и в результате дела все-таки выправились. Но приедет он позже, может осенью, а сейчас, летом, настолько много продаж, что не до чего. Андрей понял. А после обеда мы с трудом выбрались на улицу. Андрей решил, что прогулка ему поможет, и я решил, что мое наказание откладывается на некоторое время. Позволил себе чуть расслабиться. Погода стояла шикарная. Светило солнце. Было тепло, но не жарко. И мне, раздетому, было совершенно удивительно комфортно. Хотя, где-то на горизонте чернела туча, предвещая дождь, наверное даже грозу. Но и это было неплохо. Я люблю грозы. Люблю смотреть как порывы ветра гнут деревья, как бушует стихия и выливает стеной потоки воды и сверкает великолепными молниями в черном небе. И после каждого такого разряда отсчитывать секунды до оглушительного грома. А после люблю полной грудью вдыхать проозонированный воздух, когда кажется, что вся гадость, скопившаяся в организме выходит с каждым выдохом, а каждый вдох насыщает здоровьем. Я ждал грозы. Она чувствовалась в воздухе, но времени до нее оставалось еще много, а сейчас стояло немного душное предгрозовое затишье. Мы с Андреем шли не торопясь по тысячу раз знакомой дорожке. Андрей вел рукой по подстриженным кустам, посаженным вдоль бордюра, рвал травинки и кажется о чем-то напряженно думал. Хотя, не факт. Возможно, у него было совершенно пусто в голове. И так мы дошли до фруктового сада. Я много раз проползал мимо него еще прошлым летом и никогда особо не обращал на него внимания. И сейчас бы прополз если бы Андрей не встал как вкопанный глядя на одно из деревьев. Это была, кажется, груша. Высокая, красивая, но видно, что уже довольно старая. — Это старое дерево, — подтвердил мою мысль Андрей, — оно осталось от прежнего владельца. Остальные посажены позже, не более 10 лет назад. Это очень хороший сорт. Маринка варит из этих груш обалденное варенье. Тут он замолк, а я не понимал. Чем-то это дерево привлекло его внимание, но я ничего особенного в нем не видел. Оно было довольно толстым. Наверху были видна чертова уйма маленьких, только что завязавшихся плодов. Нижние ветки примерно на уровне роста человека и даже чуть ниже. Некоторые из них были голыми, без листьев, то есть сухими. В общем — дерево как дерево. Однако Андрей видел что-то еще. Он обошел вокруг груши, подергал ветки, довольно хмыкнул и взялся за телефон. — Дядь Вов, Михалыч не у тебя? Да, я у старой груши. Скажи ему, пусть подойдет с пилой. У меня тут одна идея родилась. Андрей нажал отбой и подошел ко мне, приподнял мою голову за подбородок и я моментально сконцентрировался. Азарт, радость, предвкушение в его глазах не оставили сомнений — он что-то увидел, придумал. Что-то, что мне нужно будет пережить. — Ну что, не видишь? Ничего, сейчас сообразишь, вот только Михалыч подойдет. Я придумал очень классную забаву. — Я не вижу, — у меня получилось сказать это с сожалением. Может и правда сожалел. Зато от одной мысли, что будет экзекуция, по мне прокатила волна возбуждения и мне чуть смешно не стало — считать это преимуществом или недостатком обнаженности? Поднимающийся член сразу привлек внимание Андрея, хоть смейся, хоть плачь. И не обманешь, не прикроешься. — А-а-а, хочется? — Не терпится узнать, какую пытку ты придумал. Странно, хищный взгляд поутих, заменился на почти мягкий, ласковый: — Хочешь? — облизнул пересохшие губы, — Это будет красиво. — Я не сомневаюсь, Андрей, — потянулся к нему, прислонился головой, выпрашивая ласку. И он запустил руку в волосы, сжал, отпустил. Меня только что не трясло от нетерпения. Настроиться, главное — настроиться. Наконец, пришел мужичок, который именовался Михалычем. Он с любопытством меня рассматривал, ничуть не смущаясь. Я его кажется в том году не видел, хотя, мне тогда так плохо было, что мог и не запомнить. — Так, Михалыч, скажи мне, вот эту ветку спилить можешь? — А чо не спилить? Она все равно сухая, да и низкая какая-то. — А почему раньше не спилил? — Так, разве ж за всеми ветками углядишь? Да и не мешала она. Андрей цокнул языком. Ну да, непорядок. — Ладно. Значит так, смотри, спилишь вот здесь, оставь полметра примерно, может поменьше. Дай пилу, — Андрей забрал инструмент и поставил метку, — Вот так. Давай, я подожду. Михалыч быстро взялся за дело. Эта ветка и правда была сухая, но довольно толстая, 9-10 см в диаметре. Она находилась примерно в метре над землей и торчала под довольно острым углом вверх. Михалыч за пару минут ее отхватил. — Отлично. Нож есть? — А как же? — Дай-ка. Андрей забрал у Михалыча перочинный нож и сказал: — Я тут немного поколдую, а ты принеси мне напильник, не очень мелкий, напильник помельче и шкурку. Михалыч явно не понимал, на фига все это, только что пальцем у виска не крутил, но послушно отправился за указанным инвентарем. Я, откровенно говоря, тоже ни черта не понимал. Еще минут 5 не понимал. А потом понял. И даже застонал. Андрей срезал с ветки кору, так ловко, будто только этим и занимался всю жизнь. — Не смотри на меня так. В детстве резьбой занимался, в кружок ходил, — буркнул мне, будто оправдываясь. Аккуратно, ножиком избавился от острого края на месте спила. И этот сучок стал похож на… фаллос, самый настоящий, немного кривоватый, но красивый и толстый фаллос. Длина его, конечно, была чересчур значительная, но выглядел он весьма натурально. Дальше мне уже ничего объяснять было не надо. На моей коже все мурашки вселенной объявили праздничный слет. Тут были и представители животного страха, и делегаты от адреналина и большая группа представителей мурашистых от предвкушения. И без тщательного подсчета, я не мог сказать, которых из них было больше. Я кинул взгляд вверх и понял, что еще так впечатлило Андрея. Почти параллельно спиленной ветке, сверху, росла еще одна, толстая, крепкая, живая, на расстоянии не более полуметра. Я практически как в живую смог вообразить себе человека, подвешенного за эти ветки и насаженного на деревянный сук, распятого, беспомощного, невообразимо эротично выгнутого, возбужденного. И, конечно же кандидатом на роль мученика некому быть кроме меня. И причины для экзекуции вполне веские. Михалыч вернулся минут через 15, притащив то, что было заказано. Увидев работу Андрея, он побледнел, перевел растерянный взгляд с Хозяина на меня и обратно, видимо, пытаясь уложить в голове свою догадку. Сейчас, после тщательной обработки Андреем уже было понятно, для чего этот сук предназначен. — Андрей Николаевич, а Вы чего, правда собираетесь… ну… его…? — Точно, Михалыч, — ответил Андрей, высунув язык от стараний, — Иди, позови ко мне Сашку, с веревками. Он знает где взять. — И камеру пусть захватит! — крикнул ему вдогонку, когда тот уже отошел. У меня перехватывало дыхание. Непонятно, то ли от адреналина, шибанувшего в голову, то ли от порывов внезапно налетевшего ветра. И сердце колошматилось в груди, будто выпрыгнуть хотело. Желание оказаться там, на этом огромном ужасном фаллосе не поддавалось объяснению. Мне бы бояться. Мне бы пощады просить… Нет, не только не хочется, скорее наоборот, хочется поторопить. Андрей возился еще с полчаса. За это время успел прийти Александр, ужаснуться, снова уйти, чтобы притащить табуреты. Я воспринимал все как-то расплывчато. Дрожал, но не столько от страха, сколько от возбуждения и нетерпения. — Скажи мне, что ты сейчас чувствуешь. Только правду, — Андрей закончил и я не мог оторвать взгляд от скругленного немного неровного сука. — Что я чувствую…? Я чувствую себя как человек, которого приговорили к казни. Приговорили заслуженно, поэтому нет желания избежать этой казни. Даже наоборот, есть желание, чтобы она скорее свершилась. Хотя я знаю, что не умру, но почему-то такое ощущение, что после нее я окажусь в другой реальности. И мне кажется, это будет очень красивая казнь. Я чувствую страх. Сильный, но контролируемый. Он обволакивает сознание, держит в напряжении. Как перед прыжком с парашютом. И мне хочется скорее оказаться там. Ты будешь доволен, ты любишь мои страдания и я хочу подарить их тебе. При мысли о том, как я буду выглядеть, меня всего как током прошивает. Мне нравится твоя идея, Андрей. — Хочешь — оближи его. Я хотел. Горьковатый вкус древесины, довольно гладкая, стараниями Андрея, поверхность. Мысль, что эта штука полностью войдет в меня и будет терзать изнутри, заводила, сшибала с ног так, что я не мог справиться с дрожью. Андрей кинул мне флакон со смазкой. Пока я наносил крем на деревяшку, Андрей разобрал веревки, лежащие свернутыми у ствола. Потом я внес изрядное количество крема внутрь себя. Я ко многому привычен, но сейчас, мне казалось, будет особенная боль, особенное состояние и нужно было позаботиться хоть о каком облегчении собственной участи. И главное — мое самоотречение и понимание его потребностей и моя готовность быть инструментом для их реализации не должна привести к безвременной кончине. — Руки, — скомандовал Андрей, и я безропотно протянул ему кисти. Хозяин связал не только их, но и выше, до локтя. У самого ствола Александр поставил пластиковую невысокую табуретку, как раз такую, чтобы я, встав на носки, смог насадить себя на сук. Когда Андрей немного отвлекся на следующий моток веревки, Саша быстро ко мне наклонился: — Влад, ты как? Я могу это все… — Нет-нет, Саш, все нормально, я хочу этого, — шепотом ответил я. И встал на табурет. Вот сейчас на меня начала накатывать паника. Как бы не съехали у меня мозги, а понимание, насколько все это будет мучительно, меня настигло. Хозяин подошел ближе и встал напротив меня, впившись взглядом в мое лицо. Я знал, что он хочет увидеть и был уверен, что дам ему это. Поднявшись на носки я сделал насколько глубоких вдохов, набираясь решимости начать. — Давай, насаживайся, — услышал я неестественно спокойный голос Хозяина и выполнил приказ, двинулся назад, чувствуя, как инородный предмет плавно открывает вход в мои недра. Это пока не было больно. Я подался больше, встал на полную ступню, задохнулся от распирающего внутри ощущения. Вдалеке раздался первый гром надвигающейся грозы. — Сейчас уберу табурет. Дальше в тебя будет входить под твоим собственным весом. Я зажмурился. Страх наконец достучался до моего мозга и пролился слезами. Поздно, поздно было бояться. Как только ноги потеряли опору, штырь стал прорываться в мой кишечник со страшной скоростью и силой, давя все на своем пути, проминая нежные ткани и доставая до позвоночника. От этого ноги и поясницу прошила адская боль. Дерево входило все глубже и глубже, норовя проткнуть меня насквозь. Я взвыл, зажмурив глаза и пытаясь хоть как-то притормозить, но это было невозможно. Не за что было ухватиться, ноги трепыхались на приличной высоте от земли и были бесполезны. Я чувствовал себя, как бабочка насаженная на булавку, задыхался от боли и паники. Из горла лезли крики и хрипы. Сознание мутилось и мне уже казалось, что не будет конца этому ужасу. Но не бывает ничего бесконечного и движение моего тела вниз по ветке, наконец, закончилось. Теперь дубина просто давила и распирала внутренние органы под моим собственным весом. А я ловил ртом воздух который куда-то весь подевался и не попадал в легкие. Я повис, насаженный на кол, безвольно расслабив ноги и руки, повесив голову и сконцентрировавшись на одной мысли — дышать. В голове мутилось. И даже появилось смутное сомнение, а выживу ли? Мое сознание плавало где-то, не донося до мозга никакой информации. Тем не менее, к сожалению, я не могу сказать, что был без сознания, потому что моя боль была при мне. Или я был при ней, это кому как нравится. Я слился с ней, пропитался ею насквозь. Каждая клетка моего тела ощущала инородный предмет внутри, ощупывала его и с протестом взрывалась, либо пыталась избежать контакта. Все мои органы возмущенно протестовали против вторжения. А я был похож на долбанного миротворца, уговаривающего непримиримые стороны жить дружно. Все остальные задачи отошли на задний план. Мне нужно было, чтобы мой организм принял пришельца, а не устраивал войну. Я даже пошел ему на уступки, признав его право на возмущение и разрешив проводить у себя внутри протестные акции то там то сям, отдавая им на растерзание собственные кишки. Я был согласен терпеть и дальше, только не дохнуть. Я дышал через раз, я пил страдание полной чашей, принимая от своего организма жесточайшее наказание. Я приветствовал это наказание, эту боль. Но через неопределенное время я отвлекся от процесса, мозг начал выдавать забытые картинки моей прошлой жизни. Я видел себя в детском саду, в школе, на сцене — черный блестящий костюм, лаковые ботинки. Видел лица родных, давних знакомых, друзей и мимолетных увлечений. Каруселью мелькали какие-то события, не давая ни на чем сосредоточиться. У меня, кажется, кружилась голова от этого калейдоскопа все плыло и подкатывала тошнота. А потом, в какой-то момент времени мелькнула картинка — человек в странной позе, выгнут, висит под ветвями раскидистого дерева…. Эта картинка меня так заинтересовала, что я приложил некоторые усилия, чтобы понять, кто это и что с ним. Я очень постарался понять. Почему-то эта картинка меня очень привлекла, принесла какое-то радостное чувство обретения чего-то важного. Моя боль, которая стала со мной единым целым, тоже заинтересовалась и немного угомонилась, отпустила разобраться, как будто тоже пытаясь понять. «Вот, смотри, ему тоже больно, он тоже страдает. Но он не один, у него есть его боль и они дружат…». Прошла целая вечность, пока моя боль, наконец смирилась, что нам теперь жить с ней вместе и перестала рвать меня на части, оставшись очень сильной, но монотонной и тягучей, как надоевшая за всю жизнь сварливая жена. Картинка с подвешенным человеком пропала, и я, к своей досаде, так и не понял, что это было. Зато появилось лицо. Знакомое. Мой Андрей, я помню. — Ты прекрасен, знаешь? — проговорила голова Андрея. Я с удивлением ощутил его горячие руки на теле. Удивительно были не сами руки, а то, что я их в принципе чувствую. От них по телу разлилось тепло и я хотел бы больше, горячее. Пошевелил губами. Я хотел сказать, попросить еще, но тут выяснил, что у меня полный рот песка. Хотя откуда бы? Ерунда, не песок. Это пустыня, воды нет, пересохло все. Я вернулся мыслями к боли. Она здесь, со мной, я ее люблю и никому не отдам. Может только Андрею. А тот человек… Боже! Как он красиво был распят. Я тоже так хочу. От этой мысли я обрадовался и возбудился. — Ха! — услышал я над ухом, — да ты прямо мешок с подарками! Ты так любишь мучиться? Мое сознание сделало кульбит, и я задышал часто и рвано, дернулся, разжигая пожар внутри: — Хорошо… Я контролирую силу боли внутри. После десятка частых вдохов я заговорил, точнее захрипел: — Хозяин, пожалуйста. Тебе нужна моя боль — она твоя, вся. Я доставлю тебе столько радости, сколько сможет терпеть мое тело. Позволь мне… — Да, Влад, заслужил. Я почувствовал прикосновение его горячей руки к своему вздыбленному органу. И через секунду — прохлада на губах. Андрей целует меня, жадно, страстно, мучительно долго и глубоко, запуская в мой рот язык, водя им по зубам, деснам, переплетаясь с моим языком и, кажется, высасывая мою боль через рот, орошая высушенную пустыню. Я ответил, крышу снесло, а Андрей никак не мог напиться мной, моими страданиями, моей любовью. Мы забыли, что необходимо дышать и вспомнили только, когда от недостатка воздуха закружилась голова. Андрей отлепился от меня, задыхаясь, и я обвис тряпичной куклой, плача о себе и своей потере. — Я люблю тебя. Тебе было вкусно? — шепчу. Не знаю, слышит ли. Я себя почти не слышу, — Я дам тебе свои страдания. Всю свою жизнь. Мучай, я тоже хочу. Мне тоже хорошо. До самой смерти. Андрей плавно провел по моему члену рукой. — Не дергайся, а то вырубишься, — мягко велел он и я изо всех сил сдерживал порывы, чтобы не толкаться ему в руку. Но, когда пришел момент изливаться, я уже ничего не смог сделать. Мое тело забилось, и я почти потерял сознание, закричал, срывая голос. Что-то бабахнуло. Порыв ветра мгновенно высушил мокрую от напряжения кожу. Внутри горело. Перед глазами темно. Такую боль просто нельзя пережить. Андрей что-то говорил или даже кричал, но шум в ушах не позволял ничего расслышать и понять. И мой крик — эхом повторенный, многократно усиленный, его я слышал, потом опять и еще. Голоса. И вспышка. Яркая. И грохот. И почему-то совершенно белый, и совершенно мокрый Андрей. Тело, мое бедное, истерзанное тело, дернулось к нему, забилось. И наступила тьма.

***

Я очнулся в незнакомой комнате, солнце яркое светит в окно и я… я лежу на кровати. Я все помню. Помню боль, помню поцелуй, помню его руки. Внутри… я пошевелился, — все болит. Неудивительно. Я побывал на грани. Но, ноги работают, руки — тоже. Хорошо. Вокруг — незнакомые зеленоватые стены, белый потолок, капельница. Значит больница. Все хорошо, я вернусь к Андрею и мы продолжим. Все прекрасно, только страшно хочу спать. Не выдерживаю и снова проваливаюсь в сон.