Когда связаны руки

Ребята разбредаются по домам глубоким вечером, когда под окнами начинают загораться редкие фонари. Минсок, Тао и Крис уходят первыми — им добираться дольше всех, Кенсу с Чондэ уезжают следом. Из гостей в квартире остаются только Бэкхен, который наотрез отказался возвращаться в общагу, объясняя это тем, что ещё одну ночь в комнате с храпящим Чондэ он просто не вынесет, и задумчивый Лухан. Тот за весь день произнес едва ли пару слов, чем сильно встревожил Сехуна, но младший так и не решился спросить, в чем дело. Ему все казалось, что Лухан его избегает, когда тот в очередной раз пулей выскочил из кухни, стоило туда зайти Сехуну. Но долго так продолжаться не могло. Сехун застает Лухана в гостиной в старом продавленном кресле. Он сидит, поджав под себя ноги, на его коленях шерстяной клетчатый плед. Вблизи парень выглядит ещё более уставшим и каким-то зашуганным. Он вздрагивает, стоит Сехуну подойти ближе, и глядит на него, точно загнанный в клетку зверек. Это будит в Сехуне далеко не самые приятные воспоминания. — Ты как, в порядке? — осторожно спрашивает Сехун, опускаясь перед креслом на корточки. Ему приходится задрать голову, чтобы видеть лицо Лухана. Тот глядит на него потухшими будто выцветшими глазами. — Я… могу я остаться у вас на несколько дней? — его голос похож на шелест опавших листьев. — Мне некуда больше пойти. В общежитие я вернуться не могу, они точно будут ждать меня там… — его голос на мгновение срывается. — И в аэропорт, чтобы улететь обратно в Китай, мне тоже нельзя, пока не уляжется вся шумиха… — Хочешь уехать? Сехун непонимающе хмурится и подаётся ближе, накрывая рукой холодные пальцы Лухана. Ему хочется поднести их к губам, чтобы хоть немного согреть своим дыханием, но он только слегка пожимает их, не решаясь сделать что-то большее. — Значит, вот как ты решил все должно закончиться, да? — А разве могло быть иначе? В голосе старшего столько горечи, что Сехуну кажется — он ощущает ее на кончике языка. Ему хочется закричать. Это вообще не должно заканчиваться! Не так! Но он только шумно втягивает ртом воздух. — Хорошо. Если это то, чего ты хочешь. Сехун не знает, что ещё он может сделать. Он уже отдал ему свое сердце, но заставить Лухана полюбить его в ответ он не может. Как бы сильно ни хотел. — Конечно, оставайся, — говорит он тихо и поднимается на ноги. — Можешь поспать в моей комнате, а я лягу на диване. Мне не привыкать. Сехун даже пытается выдавить из себя улыбку, но выходит лишь жалкое подобие. Он смотрит на Лухана так, будто уже мысленно с ним попрощался. — Спокойной ночи, Лу-хен, — он разворачивается, чтобы уйти… — Постой! Лухан, точно очнувшись, подскакивает с места и обвивает руками талию Сехуна. Как утопающий хватается за спасательный круг. Он прижимается к нему так близко, что Сехун чувствует даже через ткань футболки тепло чужого стройного тела, и сердце Лухана стучит так громко… Его собственное тут же заходится в бешеном ритме. Сехун пытается обернуться, но Лухан только крепче сжимает руки, мешая это сделать. — Стой так, а иначе я просто не смогу сказать то, что хочу, — надрывно шепчет он, прижавшись щекой к спине Сехуна. — Сехун, я… Он почти скулит от безысходности, когда понимает, что даже так не может сказать самое важное. Но надо! Сейчас это единственное в его разрушенной жизни, что имеет хоть какой-то смысл. — Не уходи, — просит Лухан. Его голос дрожит слишком сильно, но он практически по слогам заставляет себя говорить. — Не бросай меня… Я…люблю… тебя. Я так сильно тебя люблю, но я… Господи, я такой грязный. Все, что я делал до этого. Все, что со мной делали… Я просто не имею права просить тебя быть с кем-то вроде меня… Я испорченный. Я просто сломанная игрушка. Иногда мне кажется, что я давно перестал быть человеком. От меня ничего не осталось… Ничего… Но даже так… Даже не имея на это права я люблю тебя… И это единственное, почему я всё ещё дышу…ты. Не уходи! Останься со мной! Пожалуйста… — совсем тихо. Лухан замолкает и, закрыв глаза, вслушивается в свистящие звуки, с которыми воздух срывается с его губ. Он пытается взять себя в руки, но сердце продолжает стучать где-то на уровне живота, отдавая дрожью в ладони. Сехун подозрительно тих, даже не шевелится. Лухану вдруг становится ещё страшнее. — Се?.. — Я тоже тебя люблю. Сехун говорит это уверено, как только может. Чтобы даже сомнений не было. Он, наконец, оборачивается на Лухана и обхватывает его лицо ладонями. Так осторожно, будто тот сделан из хрусталя и может разбиться от одного неосторожного движения. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов, — выдыхает Сехун, прижимаясь лбом ко лбу Лухана. — Так долго… Он чувствует дыхание Лухана на своем лице, тяжёлое и сбивчивое, как будто тому тоже тяжело справиться с внезапно накатившими эмоциями. Губы Сехуна от осознания этого невольно растягиваются в улыбке. — Хён, — зовёт он, не открывая глаз. — Можно я тебя поцелую? — Нужно! — непременно выкрикнул бы Лухан, будь он хоть чуть-чуть храбрее. Вместо этого он просто крепко зажмуривается и наугад тычется губами туда, где предполагает, находятся губы Сехуна, но промахивается, и вместо губ мажет по щеке. Румянец заливает скулы. — Хён, не дразни меня, — нарочно томно шепчет Сехун, касаясь кончиками пальцев чужих горящих щек. Поведение Лухана его одновременно веселит и волнует. — У меня терпение не железное. — Я не знаю, как, — ещё сильнее смутившись, признается старший. Он даже глаз на Сехуна поднять не решается, так ему стыдно. Подумать только, ему двадцать четыре года, а он ни разу не целовался по-настоящему. Тот раз с Чондэ не считается, они оба были настолько уставшие после концерта, что утром своих ощущений толком и не вспомнили. — Будем считать, что про Чондэ я не услышал, — поддевает парня Сехун, и тот вдруг понимает, что на эмоциях высказал все это вслух. — И это хорошо, что в этом я у тебя первый. Значит, твое самое яркое воспоминание будет связано со мной. Ты знаешь, у тебя очень красивые губы… Он дразняще проводит большим пальцем по контуру слегка приоткрытых губ Лухана, задерживаясь в самом уголке. А потом подаётся близко-близко, соприкасаясь со старшим носами. Глаза Лухана напротив кажутся черными из-за расширенных донельзя зрачков. — Ты мой, хен, запомни это, — доносится до его расфокусированного сознания ставший необычайно серьезным голос Сехуна. — Так что даже не вздумай посмотреть на кого-то ещё. Не прощу. Лухан собирается ответить, что кроме него ему никто и не нужен, но не успевает, потому что в этот самый момент Сехун целует его. Нежно и очень бережно. Это совсем не похоже на то, что описывают в книгах, никаких звёзд перед глазами или фейрверков. Единственное сравнение, что приходит Лухану на ум — катание на американских горках. Когда тележка на миг замирает в самой высокой точке, а потом на полной скорости срывается вниз, и ты кричишь до хрипоты из-за смеси страха и дикого восторга. Он пытается подражать Сехуну, неловко двигая губами, и вдруг чувствует, как тот улыбается в поцелуй. Теперь он фактически может попробовать улыбку Сехуна на вкус, и от этого голова идёт кругом. Губы Сехуна мягкие и очень нежные, будто созданные именно для него — Лухана. Он обнимает его за шею, притягивая ближе… — Отползаем, — громким шепотом командует Бэкхен и буксирует разинувшего рот Чанеля прочь из гостиной, куда они так не вовремя решили выйти. Хунханы даже внимания на них не обращают, продолжая самозабвенно целоваться. — Это что сейчас было? — спрашивает Чанель, пока Бэкхен закрывает за ними дверь спальни. — Они что…типа вместе? — Ты как будто Америку открыл, — фыркает Бэкхен и плюхается рядом с Паком на кровать. Тот недоуменно хмурится, глядя на поразительно спокойное лицо парня. — Хочешь сказать, ты знал? — А ты как будто нет? Они глядят друг на друга одинаково удивленно. — Да ладно тебе, Чанель, ты же не серьезно, — смеётся Бэкхен, но смех резко обрывается, когда он замечает недоумевающий взгляд Чанеля. — Что, правда?! Ты действительно не знал о них?! — Откуда я мог?.. — Я думал, уже все наши знают. У Чанеля просто нет слов. Он глупо открывает и закрывает рот, пока Бэкхен невинно хлопает ресницами. Пиздец какой-то! Все знали, а ему, значит, сообщить было сложно! — Да пошли вы… — в большей степени обиженно, нежели зло восклицает Чанель, и отпихнув Бэкхена в сторону, разваливается на кровати. — Тоже мне друзья называются. И ты тоже хорош! — бурчит он на Бэкхена, заметив, что тот открывает рот. — Значит, как целоваться так Чанель, а как рассказать важные новости о моем (попрошу заметить!) ЛУЧШЕМ друге, так все, нет меня. Бэкхен изо всех сил старается не рассмеяться, уж больно мило выглядит Чанель с обиженно надутыми губами. Как ребенок, у которого отобрали конфету. Он нежно треплет его по голове, но тот резким движением отстраняет его руку. — Отстань, предатель, — бурчит Пак и пытается отвернуться лицом к стене, но Бэкхен вдруг наваливается на него сверху. Удобно ложится и устраивает подбородок на его груди. — Ты ведёшь себя, как девчонка, — заявляет Бэкхен, исподлобья глядя на Чанеля. Его глаза улыбаются. — Сам такой, — ворчит Пак. — И вообще слезь с меня, ты тяжёлый! — И не подумаю. Бэкхену удобнее разваливается на Чанеле, пристраивая колено на его бедре, и начинает выводить пальцами на его груди только ему понятный рисунок. Парень под ним нервно сглатывает от этой лёгкой щекотки. — Если я извинюсь, ты перестанешь дуться? — примирительно спрашивает Бэкхен спустя какое-то время. Чанель продолжает усиленно изображать труп. — Или мне лучше попросить прощения как-то иначе? Его пальцы вдруг перескакивают с груди на живот Чанеля и ниже… — Не стоит, — хрипит Пак внезапно севшим голосом. — А по-моему очень даже стоИт, — весело смеётся Бэкхен. Он напоследок звонко чмокает Чанеля в подбородок и скатывается в сторону, устраивая голову на его плече. — Не злись, — теплым дыханием в шею. — Я правда думал, что ты знаешь. Бэкхен прижимается ближе и обнимает Чанеля за талию, словно тот большая мягкая игрушка. Ещё и ногу на него закидывает. — В следующий раз ты так легко не отделаешься, — бурчит Чанель и переплетает свои пальцы с бэкхеновскими, что лежат на его животе. Они такие бледные, что, кажется, должны быть просто ледяными, но нет. Теплые. Бэкхен приподнимает голову. — Теперь у них все будет хорошо, — шепчет он, заглядывая в глаза Чанеля, — правда? — Угум… Куда больше Чанеля сейчас волнуют губы Бена, что так кстати оказываются рядом. — Только об одном и думаешь, — закатывает Бэкхен глаза, когда перехватывает его голодный взгляд. — Ну на-на, доволен? Он несколько раз легко целует Чанеля в губы, но тут же отстраняется не позволяя тому углубить поцелуй. Ему всё ещё нужна трезвая голова на плечах, чтобы спросить то, что его сейчас волнует. — Ты ведь тоже заметил, что Исин вернулся с прогулки каким-то странным? — Не знаю. Возможно, — Чанель удобнее перехватывает Бэкхена за талию. Его пальцы медленно пересчитывают выпирающие ребра парня, словно на пианино играют, прежде чем он отвечает. — У Исина всегда есть план, — пытается предельно точно сформулировать свою мысль Чанель. — Если он и не говорит о нем, значит, он просто не считает нужным нас в него посвящать. Нечестно, согласен, но таков уж Исин. Самое забавное, что я начинаю медленно к этому привыкать. Бэкхен молчит какое-то время, но потом все же согласно кивает. Удивительно, но насколько бы разными они с Чанелем ни казались, в некоторых вопросах они проявляют поразительное единогласие. — Чем завтра займёмся? — спрашивает Бэкхен, вновь удобно устраиваясь на чужом плече. — Мне-то теперь к выступлениям готовится не надо. Времени навалом. — Будем работу тебе искать, — отвечает Чанель. — Ты же не думал, что я позволю тебе сидеть на моей шее? — В смысле сидеть на шее?! — возмущается Бэкхен, ткнув Пака пальцами под ребра. Тот ойкает от неожиданности. — Я между прочим артист, и не абы какой. Да меня любая компания с руками оторвёт! — Ну-ну, посмотрим… Теперь уже настает черед Чанеля затыкать разбушевавшегося Бэкхена нежными и не очень поцелуями. У них всегда так, что ни день то война местного масштаба, но так даже интереснее. Чанель влюблен именно в этот внутренний огонь Бэкхена, в его противоречивую бунтарскую натуру. И пусть кто-то попробует сказать при нем, что Бэкхен не идеален… кулаки Чанеля быстро докажут этому дураку, как он ошибается.

***

Полгода спустя

Весна в этом году выдалась на удивление холодной. На дворе апрель, а солнца нет и в помине, зато дождь льет так, будто решил обрушить на головы горожан свою годовую норму. Чонин втягивает носом влажный воздух и поднимает меховой воротник куртки повыше. Он уже жалеет, что решил сегодня надеть кожанку — она почти не спасает от ветра, а автобус как назло прибывает на пятнадцать минут позже назначенного времени. В салоне значительно теплее и людей почти нет. Чонин занимает место в самом конце салона и утыкается взглядом в окно. Музыка из наушников отсекает его от внешнего мира. Он прислоняется виском к прохладному стеклу и прикрывает глаза. Чонин не любит дни подобно этому — в плотной пелене дождя прячется слишком много воспоминаний. Картинки помимо воли вспыхивают под закрытыми веками, будто насмехаются над ним. Вспышка… *** — Ты обманул меня! — кричит Чонин из прошлого и швыряет на пол капельницу. Та падает с диким грохотом. — С самого начала ты знал, что я безнадежен, но заставил меня поверить, что все можно исправить! Весело было, да, смотреть на такого идиота, как я?! А я ведь поверил тебе! Я поверил, что тебе не все равно! На этот раз в стену летит книга. Кенсу отшатывается в сторону и испуганно прикрывает голову руками. По его щекам текут слезы. — Чонин… — Ненавижу! Как же я тебя ненавижу! *** Миссис До глядит на него исподлобья, в ее взгляде осуждение, но голос по-прежнему ровный, хотя видно, что женщина сдерживается из последних сил. — Операция назначена на следующую неделю… Чонин встаёт с места, даже не дослушав. — Чонин! Ким замирает, взявшись за дверную ручку, но не оборачивается. Он не хочет ее видеть, так же как… Так же как. — Он ничего не знал, — говорит женщина почти с мольбой. — Мне все равно, — отвечает ей Чонин и выходит из кабинета. *** — Мне казалось, мы уже попрощались. Чонин стоит на пороге палаты и глядит на замершего у окна Кенсу. Его глаза красные, опухшие, но смотрят по-прежнему глубоко, прямо в душу. — Уходи. — Нет. Кенсу нервно мотает головой. — Почему я должен? — в его голосе отчетливо слышна зарождающаяся истерика. — Я же ни в чем не виноват! Почему я должен уйти? Почему, Чонин?! Он снова плачет, а Ким снова молчит. Ему нечего сказать — в голове пусто, ни одной мысли. — Разве я не нравился тебе? — надрывно спрашивает Кенсу. У Чонина от его тона скручивает внутренности. — Нравился же! Скажи, что нравился! Но почему тогда ты прогоняешь меня? Чонин разворачивается и молча выходит из палаты. Рыдания Кенсу доносятся ему в спину. *** Задумавшись, Чонин едва не пропускает свою остановку. Выйдя из автобуса, он ещё раз сверяется с картой в телефоне, и, запахнув плотнее куртку, устремляется по адресу, который дал ему Чанель. Нужное здание Чонин находит быстро, но из-за моросящего дождя даже толком не успевает его рассмотреть. Только табличку у входа и читает, чтобы удостовериться, что не ошибся адресом. «Детская школа искусств» — гласит надпись. Позолоченные буквы на черном фоне и эмблема — скрипичный ключ. Вспышка… *** В воздухе пахнет химией. Хотя пахнет — это слабо сказано. Воняет. У Чонина нос дерет от смеси запахов лекарств и спирта, а слух раздражает пищащий сбоку электронный прибор. — Операция прошла успешно, — точно через слой ваты доносится до Чонина голос врача. Наркоз ещё полностью не выветрился, в голове туман. — Слава богу, — отвечает ему второй голос, и Чонин даже в таком состоянии мгновенно узнает его. Минсок. Он пытается позвать его по имени, но язык словно к небу прилип. Теплая ладонь касается его волос, приглаживая растрепанные прядки. — Все будет хорошо, Чонин-а, — шепчет Минсок. — Теперь все будет хорошо. *** Охранник на входе в школу глядит на Чонина подозрительно, уж больно помятым тот выглядит. Но когда Ким называет свое имя, заметно добреет и даже предлагает проводить до кабинета директора. Чонин от помощи отказывается и быстрым шагом поднимается по лестнице на второй этаж. Директриса уже ждет его. Ею оказывается привлекательная женщина лет тридцати пяти. Черные, как смоль волосы, темно-карие глаза, стройная фигура. Она приветливо улыбается Чонину и тут же предлагает устроить ему небольшую экскурсию. — У нас тут особо некогда чаи распивать, — на ходу объясняет она Чонину, пока они поднимаются ещё на этаж выше. — Скоро отчётный концерт, вот все и носятся как оголтелые. Ребятишки, преподаватели… Нам сюда. Женщина распахивает перед Чонином дверь и пропускает его войти первым. Несколько десятков пар любопытных глаз тут же устремляются на них. — Не отвлекаемся, продолжаем репетицию, — обращается к детям директор и те, потупив глаза, отворачиваются обратно к зеркалам. Хотя Чонин нет-нет да и замечает, что некоторые особо любопытные исподтишка за ними наблюдают. Вспышка… *** — Не спеши так Чонин-а, слишком большая нагрузка может тебе навредить. Чонин пропускает слова Минсока мимо ушей и увеличивает скорость беговой дорожки. Он уже на пределе. Колено тянет от усталости, пот ручьем струится по вискам, но останавливаться он не собирается. — Чонин-а! — Потом, хен. Минсок просто не понимает: Чонину не нужен контроль. Ему нужно, чтобы его просто оставили в покое. Бег помогает ему забыться. Он уже не считает, сколько времени проводит в спортивном зале Тао. Врач сказал — колено нужно разрабатывать, вот Чонин и работает. Правда раза в два усерднее, чем нужно, но… Бег помогает не думать. В отличие от танцев. От старых привычек трудно избавиться. Он столько лет ходил по замкнутому кругу из боли и разочарования в себе, что уже и не помнит, как было до этого. Потом появился Кенсу… И мир вдруг словно накренился. В нем все ещё были и боль, и разочарование, но теперь было что-то, что могло противостоять им. Не долго, как оказалось... Теперь у Чонина снова есть танцы. Он мечтал о них так долго. Но почему тогда каждый раз, когда он включает музыку и становится перед зеркалом, возникает ощущение, что потерял он гораздо больше, чем приобрел? *** — Чонин-щи, вы меня слушаете? — директор щелкает пальцами перед глазами задумавшегося Чонина, и тот рывком возвращается в реальность. — Простите, вы что-то сказали? — Говорю, здесь вы и будете преподавать, — женщина обводит зал рукой. — Ваша группа подойдёт через полчаса, сразу со всеми и познакомитесь, — тут она вновь обращается к ученикам. — А где ваш преподаватель? — Ему кто-то позвонил, и он сказал, что выйдет ненадолго, — отвечает ей девочка из первого ряда. На вид ей лет десять, но манерой разговора она явно пытается подражать кому-то из взрослых. Ее короткие косички смешно подпрыгивают, когда она кивает головой на Чонину. — А кто это? Видимо, этот вопрос мучает ее с самого начала. И не ее одну. Дети, хоть и делают вид, что отрабатывают танцевальные связки, все как один навостряют уши. — Это новый учитель, Да Хэ. Его зовут Ким Чонин. — У нас уже есть учитель. Да Хэ гордо задирает нос и всем своим видом показывает, что никакой Ким Чонин ее не интересует. Ни в качестве учителя, ни вообще. Чонин, увидев эту гримасу, не может сдержать улыбку. — Наверное, ваш учитель очень хорошо танцует, — пытается задобрить маленькую нахалку Чонин, но та только только фыркает в ответ на его слова. — Хорошо? Да он танцует лучше всех! А слышали бы вы, как он поет… — тут она резко замолкает, как будто поняла, что взболтнула лишнего. Улыбка Чонина становится шире. — Где ты говоришь сейчас ваш учитель?.. — Директор? Что-то случилось? Чонин оборачивается на голос так резко, что едва не ломает шею. Вспышка… *** — Кенсу, дома? — он стоит на пороге и умоляюще глядит на открывшую ему миссис До. Сегодня воскресенье. На ней домашний халат и тапочки. — Уходи, — говорит она вместо приветствия и пытается захлопнуть дверь. Чонин успевает просунуть ногу в щель. — Кенсу. Где Кенсу? — повторяет он. Женщина смотрит на него несколько долгих секунд, прежде чем ответить. — Он уехал в Штаты. Насовсем. И вряд ли когда-нибудь вернётся обратно в Корею. Чонин потом ещё полчаса стоит и невидяще смотрит на закрытую дверь чужого дома. В голове на повторе крутятся только два слова. Уехал. Насовсем. *** — Чанель, скажи своему ушлепку-другу, что я не собираюсь ему помогать! — кричит на всю квартиру Бэкхен, увидев, кто стоит на пороге. — Эй! — возмущается. — Тебя не приглашали! — Я сам себя пригласил, — Чонин легко отталкивает Бэкхена в сторону и проходит в гостиную. На его глаза тут же попадается Чанель, который неумело пытается погладить себе рубашку. — О, Чонин, привет. Как дела? — он лучезарно улыбается другу, отставляя в сторону утюг. — Скажи, что ему здесь не рады! — Бэкхен следует за Чонином по пятам и упирает руки в бока, грозно смотря на Чанеля. Тот мгновенно тушуется под его взглядом. — Ну, Бэкки, — ноет он. — Он же мой друг… — Да?! — рявкает Бэкхен. — А ничего что благодаря твоему другу МОЙ ДРУГ едва на себя руки не наложил?! — Где Кенсу? — Чонин едва сдерживается, чтобы не схватить Бэкхена за шкирку и встряхнуть несколько раз. Его слова… Чонин не хочет верить, что они могут быть правдой. — Кенсу? — фыркает Бэкхен. — А кто ты такой, чтобы я говорил о нем с тобой? Какое ты вообще имеешь право… — Просто, блять, скажи мне, где он! Чонин всё-таки срывается и хватает Бена за грудки. — Эй-эй, Чонин-а, полегче, — Чанель. — Спрашиваю в последний раз, — угрожающе шипит Чонин, наклоняясь ближе к Бэкхену. — Где. Он. — Он здесь. В Сеуле, — неожиданно спокойно отвечает Бэкхен, но в его взгляде откровенное злорадство. — И знаешь, что самое забавное во всем этом? — продолжает он. — В Сеуле десять миллионов жителей. Можешь обыскать каждую улицу, каждый дом… Ты можешь искать его хоть целую вечность, но никогда не найдёшь. Это и будет твоим наказанием. Облегчение от осознания того, что Кенсу так близко, мешается в Чонине с понимаем, что Бэкхен прав. Десять миллионов людей… Ему и ста жизней не хватит, чтобы его найти. *** — Если Бэкхен узнает, что я дал тебе адрес, мне крышка, — Чанель подсаживается за столик к Чонину и протягивает ему сложенный пополам блокнотный лист. Чонин берет его в руки так бережно, будто от этого зависит его жизнь. — Спасибо. — Пообещай мне, Чонин-а, что не натворишь глупостей, — просит Чанель. Его лицо предельно серьезное. — Кенсу кажется хорошим парнем и он… Просто пообещай, что не причинишь ему вреда. Если ты понимаешь, что не сможешь…защитить его от себя самого, лучше вообще не ищи его. Не искать? Это выше его сил. *** Чонин с трудом верит, что это происходит на самом деле. Что это не сон. До Кенсу стоит на пороге и удивлённо глядит на посетителей и перешептывающихся детей. А он совсем не изменился, думает Чонин. Все те же темные длинноватые волосы, взгляд исподлобья — он снова не надел очки, сжатые в волнении губы… Чонин впитывает в себя его образ, как губка, хотя в этом нет никакой нужды, тот и так с ним двадцать четыре на семь. А потом Кенсу, наконец, его замечает. — Чонин?.. — выдыхает он едва слышно. Его глаза огромные и немного напуганные. — Что ты здесь делаешь? — К тебе пришел. Чонин говорит совсем не то, что планировал. Вся заготовленная речь просто вылетает из головы, стоит ему увидеть Кенсу. Но это совсем не важно. Он так долго его искал… — Выйдем? — Кенсу вздрагивет, когда Чонин делает шаг к нему. Затем ещё и ещё. Ему наплевать, что все в зале на них пялятся. Пусть смотрят сколько влезет. Кенсу приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть Чонину в лицо, когда тот останавливается на расстоянии полуметра. — Зачем все это? — выдавливает из себя Кенсу. Видно, что он сдерживается из последних сил. — Я скучал… — так тихо, чтобы никто кроме него не услышал. Он расскажет ему. Он обязательно расскажет, что эти полгода были для него адом похлеще, чем предыдущие три. Что каждую ночь он вскакивал от кошмаров, в которых кричал и прогонял его. Что после операции он заново учился нормально двигаться, но больше не понимал, ради чего он это делает. Жизнь как будто потеряла смысл. Без него. — Я… — Кенсу беспомощно оглядывается по сторонам, точно надеется, что кто-то подскажет ему правильное решение. Но такого нет. Чонин слишком хорошо это понял. В их отношениях никогда не было этого «правильного», и, наверное, никогда и не будет. Но так ли это важно? Ведь теперь они сами хозяева своих жизней и только им решать, какой путь они выберут.