Предрассудки

      Матсукава справедливо считает, что их капитан — полнейшая сволочь и наказание, которое специально разработали в аду и выслали к ним, в межмирье.       Вполне справедливо — могут подтвердить остальные в команде.       Окей, да, у Ойкавы определённо талант такой, словно у него самого есть личная фея, посылающая благословения каждый месяц. Или то, что от Бога. Они в эти дела не вмешивались. Просто одарён как избранный — круто же, его определённо ждут высоты такие, куда не способны поднять маленькие крылья.       Но беда — Ойкава зацикливается на своём самом первом подопечном на веку Маттсуна, мембрана небесная рвётся, Бог дарует второе и главное имя их капитану. И после этого Тоору готов на всё. Даже нарушать главнейшие правила.       Не показываться своим подопечным.       Не раскрывать секрет существования.       Не одаривать благословением раньше времени.       Ведь иначе магия привяжет до конца ваших дней ниточкой друг к другу.       Матсукава совсем тут недавно, всего лишь сотню людских зим работает, их капитан — он здесь, кажется, с самого создания межмирья. Ну, корни точно королевские. Матсукава, когда следит, ловит себя на мысли, что ребёнок странный, особенный, даже подходящий для их работы. По ауре и глазам видно.       Поэтому, когда его отдёргивает Ханамаки, даже не удивляется.       Ему объясняют — настоящий судьборождённый, это, на самом деле, навсегда. Ему объясняют — ты каждый раз ждёшь душу и её возрождения в человеческом теле, а не даришь свои благословения разным людям. Ему объясняют — это тот строжайший секрет, который не должен передаваться даже на волнах магии, даже крупица помысла об этом не должна отделиться от тебя вместе с пыльцой крыльев. Ему ещё объясняют — Ойкава больше пятнадцати веков здесь, и, знаешь, Маттсун, Иваизуми заслуживает уважения, ведь в прошлый раз он перерождается феей рядом с судьборождённым.       У Ойкавы горит в глазах, что его человек, его человеческая душа — никакая не ошибка. И черта-с два он допустит, чтобы снова на его глазах нечто подобное!..       Матсукава даже не удивляется. Удивляться — не в его стиле.       Он иногда подсматривает, как Ойкава садится на плечо уже не такому уж мальчику по человеческим меркам и начинает щебетать, словно колибри, о всех тех глупостях, о которых болтает обычно и которые проедают мозг окружающим. Мальчишка не слышит.       Ойкаве не надо.       Потому что мальчишка чувствует успокаивающее тепло от плеча, странную уверенность в своих движениях и лёгкость в теле. А ещё сегодня сдаёт экзамен по литературе на сотню баллов, не готовясь, и угадывает с подарком для матери на её день рождения. А монстры в тенях и под кроватями (кто бы не говорил, что их нет, но эти чертяги настолько сильны, что иногда только здоровый скептицизм детей помогает им не быть съеденными) прячутся, воют, скулят от силы и чистоты той магии, что запахами и переливами вокруг мальчишки вьётся.       А когда на особо резкой или неприятной фразе мальчишка дёргается, желая повернуть голову набок, но останавливается, Матсукава задаётся вопросом: насколько хорошего актёра воспитал Ойкава?       На пятнадцатый человеческий год Ойкава дарит своему Ива-чану ещё один поцелуй. Тот орёт, как резаный, отрицая существование чего-то подобного, потому что ему уже не девять, ему грёбанные пятнадцать, у него не может быть личной феи, тем более феи-парня-извращенца, он старается, так ведь старается игнорировать.       Не получается совершенно, когда Тоору спрашивает:       — Ива-чан?       Не получается совершенно, когда:       голос перезвоном колокольчиков, магия вспыхивает сверхновой, судьба зовёт, следуя сердцу.       Не получилось совершенно, когда вместо:       — Охереть, иди отсюда, мне надо принять таблетки, ты глюк.       получилось:       — И сколько мне надо было ещё ждать?