Вспоминай

Что на дворе стояла осень, стало ясно в первую же секунду – в траву плюхнулось мягкое, переспелое яблоко. Такие созревали с горем пополам к концу лета и, только созревшие, хрустели и истекали соком, а спустя неделю шли рыжеватыми пятнами и опадали. А ведь вкусней этих яблок не доводилось пробовать – куда уж там южным сортам… Ричард лежал, уставившись на буровато-красное яблоко, всё в жилках и крапинках, и дальше глупого «сейчас осень» мысли не шли. Сначала казалось, что это и не явь вовсе – надорский сад, подтянутые яблони, пасмурное небо в водянистых, будто акварельных разводах. Ричарда клонило в сон – но сон не шёл. Путался в скудных кронах ветер, вползал на помятое яблоко чёрный остробокий жук, и ничто не исчезало. Сад – настоящий, как и яблони, как и мутное небо, как и всё. Невозможно. До осени – несколько недель, до Надора – несколько дней пути… Ричард тронул пальцем жука – тот взвился и скрылся в траве. Ричард сел рывком. Если он сейчас обернётся… назад и чуть вправо… и увидит надорские башни… то не поверить будет нельзя. К горлу подступил страх, какой-то глупый, детский страх. «Я проснусь – и отец будет дома… и солдат не будет… и восстания не будет…» – ведь никогда не сбывалось, не могло сбыться. Ричард сглотнул и вскочил на ноги, поворачиваясь лицом туда, где могли выситься знакомые башни… И башни высились. И осень роняла переспелые яблоки. Ричард вернулся домой. * Айрис вошла бесшумно. Ричард оглянулся на неё через плечо, нахмурился и ничего не сказал. Сестра прятала руки за спину – наверняка вымазала петли маслом, потому и не скрипнула дверь. В доме всё скрипело и выло последние месяцы, и пуще всего – полы на веранде и глупые двери, будто нарочно, чтобы нельзя было тихо удрать ночью. Айрис забралась на кровать, подтянув под себя коленки, – на подоле остались сальные пятна. – Получишь по шее от нянек, – буркнул Ричард. – Ну и что, – сестра передёрнула плечом, – ты и вовсе убегаешь. – Я не убегаю!.. Не убегаю. – Айрис – маленькая, чего толку на неё злиться. – Ты не понимаешь, потому что… потому что девочка, а я теперь… герцог, и на мне ответственность. – И ты убегаешь, – упрямо повторила сестра, но тут же заявила с гордостью: – Я никому не скажу. Быстро ты вернёшься? – Ну… Ричард задумался. Айрис отняла у него холщовый жёсткий мешок, куда он пытался уложить запасной плащ и завёрнутый в него пистолет – не заряженный, но патроны он где-нибудь достанет, – и принялась складывать по-своему. Быстро ли он вернётся? Откуда знать. До столицы нужно сначала добраться, и на один путь уйдёт, может, несколько недель! А там… Надо будет осмотреться. – Вернусь, как закончу. – А тебе не страшно? – Конечно, нет. Я должен это сделать. – Ты… – Айрис выразительно посмотрела на него, сглотнула одно слово, второе. – Ну, а вдруг ты не сможешь?.. – Ты пачкаешь!.. – Ричард выхватил ничуть не заляпанный мешок – руки сестра вытерла о подол – и резко стянул завязки. – Не хочешь – не верь, а я буду идти до конца! Айрис моргнула. – Я принесла тебе, вот. Она вынула из передника подтаявшие кусочки сахара. Протянула. – Для лошадей… чтобы не шумели. Ричард молча взял. Пузатому мешку предстояла долгая, долгая дорога. * В груди стало очень тесно – так тесно, что воздуху не хватило места, и вдох застрял на середине. Ричард прижался спиной к стене, и сердце забилось о выстывший давным-давно камень. Наваждение, глупое наваждение – как и всё, что здесь есть, как сам Надор… Надор рухнул, рухнул, рухнул!.. Ричард шёл к дому с незнакомым трепетом внутри. Першило в горле, словно смех пытался вскарабкаться наверх и вырваться наружу, и осень кружила тёплым ветром у ног. Ричард взлетел по ступеням в считанные секунды – и замер, не дойдя нескольких шагов до двери, до широкой, тяжёлой двери, которую когда-то чуть не выбила олларовская солдатня. Басовито крякнули старые мощные петли, и на веранду, выстланную свежими досками, вышла, с видимым удовольствием шаркая по доскам, худая девочка. Айрис. Айрис лет десяти, с тонкими косами, в бежевом платьице, которое грозило скоро стать ей коротко. – Айри… Айрис сбежала по ступенькам, не оглядываясь. Ричард выдохнул и снова вдохнул. Ноги сами понесли вслед за сестрой, а мысли комкались и слипались. Надор, надорская осень, надорский сад, живая сестра, густой запах дерева и смолы на веранде – всё это есть… Только сестра едва ли сама взберётся на лошадь. – Айрис!.. И Ричарда сестра не слышит и не видит. Дорогу к конюшням она выбрала самую длинную – пришлось огибать те самые яблони, а потом зачем-то подкрадываться к лохматому стогу сена, которое не успел разгрести конюх. – Дикон… Ричард вздрогнул – неужели!.. Нет. Айрис говорила не с ним. – Дикон, мама тебя ищет!.. Дик, надо ехать ночью, сейчас нельзя! – Как я ночью уйду? – отозвался чей-то голос. Ричард с трудом заставил себя вдохнуть – дыхание снова сбивалось. Чей-то голос… – Они охраняют дом… А сейчас можно… Тут никого нет, я успею! – А конюх? Айрис подобралась поближе и села на коленки, громко шепча: – Дикон, конюх тебя увидит!.. – Он сейчас уйдёт. Смотри, через минуту. Пойдёт искать вилы… Разгребать сено… – А где вилы? – Я кинул их в озеро. Ричард не сдержал стона и осел наземь. Будто по затылку заехали чем-то тяжёлым, темнота заплясала перед глазами. Сено пахло одуряюще пряно. Надор, конечно же, настоящий. С настоящей Айрис… и настоящим Ричардом. Другим. Тем, который собирается сбежать в столицу и застрелить Рокэ Алву из пистолета, у которого пока что нет патронов. * Ричард вжался в неплотный, хрустящий стог и шикнул на сестру. Айрис ойкнула и, зажмурившись, почти свалилась в пышное пружинящее сено. Широким шагом, сопя и ругаясь себе под нос, мимо протопал грузный конюх. – …теперь что… не до зимы ж ему лежать… – Ему из-за тебя попадёт, – в самое ухо прошептала сестра. – Щекотно, перестань. Ричард отодвинулся и вскочил, отряхиваясь. – Ему нужно убрать сено! – Айри, ему не нужно убирать сено – у нас осталось три лошади, а сена тут… на целую конюшню! – У нас будут ещё… – На лошадей нужны деньги, Айри. Много. Мы… не можем ездить на каких-нибудь крестьянских кобылах! Дворянин скорее продаст свой перстень, чем лошадь… Пойдём. Конюшня и правда пустовала – вместо тихого ржания десятка крупных холёных лошадей стояла тишина. Лишь изредка раздавался то ли всхрап, то ли всхлип, и глухой перестук копыт. Ричард не задумывался прежде, какую лошадь взять: что серая кляча с выпирающим хребтом, что гнедой мерин с тяжёлыми веками и жидким хвостом – какая разница? Трижды пройдя туда-сюда перед денниками, Ричард остановился на серой кляче. По крайней мере, ноги у неё сильные, а уж как она выглядит… Никто ведь не узнает, что всадник на уродской лошади с тупыми глазами – не кто иной, как Ричард Окделл. Айрис ворковала с остальными лошадьми, угощая их сахаром, пока Ричард наскоро седлал… не вспомнить даже, как зовут серую, тьфу. Ричард хмуро уставился в тёмные-тёмные, словно слепые глаза, и молча сунул лошади в рот липкий белый кругляш. – Ты всё? – Всё. Сердце начало колотиться уже на подходе к полуразрушенным воротам. С постамента возле не такой уж старой, но пошедшей трещинами арки, словно обглоданной ветрами, взирал каменный вепрь с отколотым носом. – Столько трещин… – заметила Айрис. – Тут скоро всё зарастёт вьюнками… Ричард хотел сказать, что на вытоптанной до пегих проплешин земле едва ли скоро взойдут цветы, но промолчал. Серая кляча покорно передвигала ногами. Осталось немного пройти по тропинке – и будет дорога… – Возвращайся поскорее, ладно? – Айрис погладила серую по шее. Сглотнула. – Ладно? – Айри… я постараюсь. …спустя минуту выяснилось, что пыль из-под копыт жалкой на вид кобылы летит не так уж плохо. * Айрис осталась стоять у дороги, хмурясь и чуть сдерживая слёзы. Надо же, он и не подумал тогда, что сестре настолько грустно… Ричард вглядывался в рыжеватую пыль вдалеке и вспоминал, как давным-давно летел по этой самой дороге, упираясь коленками в горячие лошадиные бока. Успел же он тогда разогнаться… до свиста в ушах. Ричард уселся на жёсткую землю – в ладонь упёрлась сухая колючка, невесть откуда взявшаяся возле широкой накатанной дороги, – и рассеянно уставился на бледно-жёлтое пятно у сестры на подоле… мать тогда, кажется, отчитала её за масло. Мысль сбежать в столицу и наказать убийцу отца, наверно, была безумной, но ни тогда, ни сейчас таковой не казалась. Ричард и думать забыл об этом дне, а ведь у него могло получиться, нужно было только… настоять, не испугаться. Ричард помял в пальцах колючку. Пройдёт минута или две – минута лихой, бьющейся в висках скачки! – и навстречу тому, неудачливому Ричарду Окделлу выедут пятеро всадников – надорский охранный отряд, который ждали двумя днями позже. Толстый заплечный мешок выдаст Ричарда с головой. Ричарду напомнят про матушкино горе, про долг герцога и главы дома… И он вернётся, потому что серая захрапит как-то чересчур жалобно, потому что путь в столицу вдруг представится слишком длинным, а запасной плащ в мешке – лишним, да и сам мешок – уложенным до ужаса неумело. Айрис не успеет уйти – встретит там же, где провожала, распахнутыми глазами и чуть слышным «Дикон!», в котором не осуждение прозвучит, не презрение – облегчение. А если бы у него вышло?.. Если бы отряд задержался?.. Всё, всё пошло бы иначе! * Солнце садилось. По воде поползли рябиновые пятна, задул ветер; дрожь прошибла с головы до ног. Ричард поёжился, обхватывая себя руками, – несуразнейшая поза, но его всё равно никто не видит. Уже начинала выпадать роса и становилось, должно быть, прохладно, но трясло его не от холода. Не только… Ричарда тянуло обратно в замок, посидеть вместе с девочками в гостиной, взглянуть ещё раз на себя самого… матушка этим вечером не скажет ему ни слова, а он будет отчаянно жалеть, что всё-таки вернулся, и спорить с собой, и – вдруг очень отчётливо вспоминается – уткнётся носом в жёсткий гобелен напротив некогда парадных, а теперь посеревших и скулящих дверей в столовую и простоит так до темноты. Ричард вспоминал, вспоминал, вспоминал и не двигался с места. За спиной тонули в алом надорские башни с винтовыми лестницами, на которых каждая ступенька зимой индевела. Создатель, неужели немногим меньше десяти лет пройдёт, и на месте стылого древнего замка останется нестерпимо пахнущая чернозёмом воронка? А мимо будут ползти, глухо царапая друг о друга бока, громадные камни. Ричарда снова затрясло, будто земля заходила ходуном, но нет, это у него вдруг задёргало под грудиной. Ты погубил свой дом, Ричард Окделл. Ты погубил свою семью. Карваль был прав – это ты, это всё ты. – Зачем тогда я здесь, – прошептал Ричард, прижавшись лбом к коленкам, и собственный шершавый голос напомнил о рокочущем шелесте камней на надорском тракте. Вот он, личный кошмар… который не отпустит. – Твари… зачем я здесь, я ничего не могу… Только смотреть. Что, что ещё он должен увидеть, стоя в стороне?.. Создатель, что же за… наказание. * Какая же лютая метель! Хоть и затопили в парадной гостиной, хоть и приволокли бурые ковры, а продувало с улицы насквозь, так что гасли свечи. Матушка читала тоскливым пресным голосом, и житие несчастного святого казалось ещё скучнее. Святого полагалось жалеть, но как можно жалеть того, кто жил так нестерпимо скучно… Айрис сидела в кресле, бледная, с посиневшими едва заметно губами – кашель мучил её всю ночь, но лекаря в такую погоду не дозовёшься. Под бочком у неё устроилась маленькая Дейдри. Эдит прижалась к матушкиным коленям и тихонько сопела. Ричарду казалось, что время замерло, закружилось в серой вьюге и запамятовало, что нужно идти. – Погасни, – шептал Ричард чуть слышно, уставившись на оплывшую, почти мёртвую свечу. – Погасни-погасни-погасни… Если свеча погаснет, метель утихнет и можно будет гулять… За окном протяжно и зло взвыло, ударились и закряхтели ставни, и сквозняком пробрало до костей. – Эрэа, – служанка на пороге отчаянно куталась в шерстяной платок, – там путники… у ворот… Служанка, низенькая женщина с восковым лицом, прикрывала ладонью самую чуточку выдающийся вперёд живот, не то что у матушки когда-то… Ричард покраснел и отвернулся. – Какие путники? – строго спросила матушка. Эдит вздохнула и отстранилась. Ричард мельком заметил, что лицо у неё заплаканное. – Какие-то господа из столицы, эрэа. Пешие. Просят приют, пока не утихнет… – Создатель заповедовал нам быть милосердными. – Донельзя холодный матушкин голос никак не вязался с милосердием. – Впусти их и устрой в гостевых комнатах. – Наверное, нужно затопить, мама? – Айрис встрепенулась и моргнула несколько раз, словно успела задремать. – Эти господа и так с холода… Ричард посмотрел на матушку. Сестра ведь права, гостей обязательно нужно обогреть – такая пурга за окном! Наверняка они продрогли. Вот только дрова… Ричард видел то немногое, что осталось после недавнего пожара: этих щепок чудом могло хватить на несколько недель, а зима обещается лютая. Матушка теперь только по вечерам разрешала топить в гостиной и в комнатах девочек, а гостевые покои такие большие, на них уйдёт четверть скудной поленницы… Матушка поднялась и, сощурившись, оправила тяжёлую юбку. – Моя дорогая, мы даём этим господам кров и пищу, за что и должно быть благодарными добрым эсператистам. Айрис нахмурилась, и щёки у неё тут же заалели. – Мама, в столице живут не одни лишь эсператисты… отец Маттео говорил, что… Свеча дрогнула и потухла, пустив по гостиной слабый восковый аромат. Метель не прекратилась. * Метель не прекратилась ни в ту минуту, ни днём позже, только теперь колючие вьюжные рукава взметались выше и не боялись тёплых стен замка. Удивительно, как он мог и об этом забыть… Ричард гулял по коридорам, слушая грохот метели снаружи. В гостиной сейчас ругаются – сыплет словами-льдинками мать, шипит сестра, с усилием дыша и всё равно задыхаясь, и служанка глупо хлопает глазами, тиская вспотевшими руками платок. Ричард – тот, маленький, который ворожил над свечкой и стеснялся смотреть на беременную служанку – молчит… пока ещё, наверное, молчит. Ричарду стало весело при воспоминании о том, как яростно он тогда накинулся на матушку, уверяя её, что нужно просто-напросто послать в лес тех крестьян, которые облили смолой и подожгли герцогскую поленницу. Пусть, пусть натирают себе мозоли о топоры, раз посмели пойти против тех, чьей землёй кормятся!.. Надо же было! Он ведь и матушку сбил с толку своим пылом, а уж сестёр… Эдит с тех пор и не сводила с него преданного взгляда. Впрочем, старания его прошли даром – матушка напомнила ему о милосердии и смирении, а столичным господам пришлось спать в холодных, проеденных сыростью комнатах. Дело едва ли было в дровах; скорее, именно в том, что господа не какие-нибудь, а «столичные». Матушка питала особую нелюбовь к олларийским эрам и эрэа – уж об этом трудно забыть… Ричард Окделл поймёт это только парой дней позже, когда только-только уляжется вьюга, а путников, простуженных и едва лишь пришедших в себя, уже погонят прочь, одолжив до ближайшего трактира вниз по тракту пару упрямых, дурящих после непогоды лошадей. Ричард остановился посреди столовой и запрокинул голову. Ему показалось, что мир вокруг дрогнул, как было в прошлый раз, когда из тёплой яблочной осени его швырнуло в стылость. И правда – столовая, выстывшая, серая, налилась светом и запахла цветами. В Народе наступила весна – понять бы ещё, какая…