Вспоминай

внимание: дальше повествование от взрослого Ричарда Весна, лето, осень – то сыпалась на пол жёлтая пыль с мимозы, то хрустели под ногами листья… Ричард проживал день за днём, невыносимо скучая по дому и понимая, что дома живут до невозможности неправильно. Сердце замирало всякий раз, когда мимо него проходила почти невесомая, худенькая Дейдри и шептала на ходу бесполезную, глупую молитву, которую матушка велела ей выучить. Ричард почти воочию видел, как надорская серость крала всё то живое, что плескалось в девочках, что должно, должно плескаться!.. А матушка ходила по дому, прямая и бесшумная, и подол её тёмно-серого траурного платья слизывал с пола пыль. Ричард не считал дни – вернее, перестал считать, когда минул шестнадцатый. Тогда стало не до счёта. Ричард тогда впервые пожалел, что не нуждается ни в сне, ни в пище, в этот проклятый шестнадцатый день, – насколько легче было бы уснуть, напиться!.. А он метался по замку, не замечая людей и стен, точно свихнувшийся призрак, и перед глазами вставали строчки, лёгшие наискось листа, – с трудом узнаваемый, но материн почерк. «Супруг», «супруг», «супруг» – тонкая петелька у жмущейся к строке «у», снова и снова, а вместе с ним – «она», «его женщина» и только единожды – «Айрис», почти выцарапанное. Он так и не понял, что писала мать – письмо ли, дневник, но прекрасно знал, что утром, уже не при свечах в неуютной спальне, имя отца будут славить – а «у» уже истлеют в камине… Надор пил ложь год за годом, а стены ветшали. Однажды они и вовсе рухнут, потому что их герцог окажется глупцом. Самым настоящим глупцом. * Ричард иногда угадывал, что ему покажут. Так вышло и сейчас – впрочем, ничего иного ожидать не приходилось. Он три или четыре дня вспоминал своё унарство, менторские придирки и выходки однокорытников – и вполне вовремя тесная спальня сменилась широкой площадью, а тишина – гулом оркестра. И захотелось зажмуриться. Крепко-крепко, чтобы солнце – и то не могло слепить сквозь веки и остались только рыжие всполохи и пятна… Ричард легко нашёл себя в ряду унаров – надо же, он, оказывается, вовсе не имел независимый и гордый вид, как казалось. Разве что упрямый. Ричард прошёлся мимо вытянувшихся унаров, и внутри неприятно кольнуло. Они ведь все были равны – и у каждого, у каждого был выбор. Ричард единственный, кто выбрал неправильно. Не сейчас – а год с небольшим спустя. Ричард нарочно не оборачивался туда, где сидят эории. В животе вдруг похолодело – показалось, что знакомый взгляд прожёг спину… Но нет, невозможно. Это всё страхи – твои справедливые, заслуженные страхи. Ричард всё-таки на секунду зажмурился. Над площадью пронёсся торжественный рокот. В конце концов, он ведь может не смотреть – этот день он и сам помнит поминутно… – В некотором роде символично, что мы с вами снова встретились здесь. Солнце резануло по глазам, а сердце сделало кувырок. Голова никак не желала поворачиваться – шея занемела, мышцы свело. Невозможно. Ричард с трудом заставил себя вдохнуть и, судорожно сглотнув, встать вполоборота к тому, чей голос перебил десяток мощных труб, и отнюдь не потому, что звучал совсем близко. – Здравствуйте… монсеньор. * Ричард почти заворожённо следил за тем, как он сам поднимается по ступенькам и, припав к холёной, тогда совсем чужой руке, произносит клятву. Ричард чувствовал себя изрядно уставшим и, вдобавок, пьяным. Создатель, какой же… абсурд. Закаты над родным замком, вьюжные ночи, нелепая возможность наблюдать, но не действовать – это ли не безумие?.. Но стоять посреди площади со своим бывшим эром – то ли умершим, то ли нет, то ли настоящим, то ли нет! – и смотреть на самого себя, клянущегося этому же эру в верности!.. Ричард, должно быть, совсем спятил. – Вы были моложе. – Будто-бы-настоящий эр так ни разу и не взглянул на него. – Младше, я бы сказал. – Ну… – Ричард глупо пожал плечами. – Мне тут шестнадцать. – Я не об этом. Ричард промолчал. Внутри что-то дёрнулось и улеглось – там, где раньше вскипало негодование вперемешку с недозрелой, беспомощной ненавистью, оказалось пусто. А он и не заметил, как разучился презирать бывшего эра, надо же… – Вы повзрослели с нашей последней встречи. А вы постарели, подумал Ричард с неожиданной тоской, но вслух ничего не сказал. Эра навряд ли волнуют что бороздки морщин, что выцветшая синева глаз. – У меня было время… кое-что посмотреть. – Признаться, я думал, вам потребуется больше времени. К некоторым вещам вы довольно долго оставались слепы… и глухи. Но тем лучше. Время стоит недёшево, а вы и так загулялись. – Я вас не понимаю, – честно признался Ричард, хмурясь. – Почему вы говорите о времени?.. Монсеньор! Рокэ на секунду прикрыл глаза, прежде чем посмотреть на него. Казалось, ему меньше всего хотелось встречаться с бывшим оруженосцем взглядом. Почему?.. – Ричард, как вы думаете, вы живы или мертвы? – Не знаю… – Я вам подскажу. Рокэ говорил очень ровно, очень тихо, словно и правда смертельно устал. Интересно, он тоже путешествовал по своему прошлому?.. Создатель, сколько же ему тогда пришлось вспомнить! Впрочем, он всегда говорил, что ни о чём не сожалеет… но так ведь не бывает? Или?.. Ричард почувствовал, что снова теряется, но тут же мотнул головой. Нет, нет, так действительно не бывает, а говорить можно что угодно. Рокэ чуть прищурился – полуденное солнце крало все тени, и свет хлестал по глазам. – Всё достаточно элементарно. Вы живы, если того хотите, и мертвы в ином случае. Равно как и я. Однако свой выбор я уже сделал. Дело за вами. – Монсеньор… объясните. – Неужели и этот выбор для вас слишком сложный?.. Карьярра, забудьте! – вдруг резко приказал Рокэ. – Эр?.. – Не ты один любовался минувшими днями. После того, что довелось увидеть мне, с моей стороны неправильно упрекать тебя в ошибках. Ричард не отважился снова брякнуть, что он ничего не понимает. Оркестр загрохотал, и эру пришлось повысить голос. – Мне следовало вести себя иначе, – жёстко сказал он, – и не давать тебе распускаться, и многие беды прошли бы мимо. Сожалеть об этом нелепо в силу того, что случившееся не переиграть, но не признать – глупо. Впрочем, если вы не струсите, у нас будет время поговорить о вашей бытности оруженосцем, а моей – вашим эром, а сейчас о другом. Ричард прикусил язык: огрызаться в ответ на явную подначку – не очень-то умно, к тому же, ему и не обидно вовсе, а смешно. Удивительное умение задеть самолюбие – браво, монсеньор! Ему показалось, или эр и правда чуть заметно улыбнулся? – Вы не умерли, но и не живы. Как я уже сказал, тот или иной исход зависит исключительно от вас. Хотите – возвращайтесь и живите, хотите – умирайте и жмите руки вашим славным предкам. Первое, как вы понимаете, намного сложнее. Ричард коротко кивнул. Стало горько и страшно при мысли о том, куда ему предстоит вернуться, если он выберет возвращение. Его ведь считают предателем… Убийцей. Нет – тем, кто он и есть. – Я не могу. – Вы боитесь, а не «не можете». Неудивительно – вы натворили достаточно дел. – Монсеньор… знаете, сколько людей там мечтают меня пристрелить?.. Ричард не выдержал и отвернулся, невольно наткнувшись взглядом на себя самого – натянутого, донельзя упрямого. О, как он злится сейчас, как напуган, и у него всё, всё впереди!.. Он пойдёт и проиграет кольцо, отравит эра, убьёт королеву – потом, а сейчас он чист, он просто мальчишка, не привыкший к столичной роскоши, с путаницей в голове, просто… просто Дик. Ещё даже не Ричард. Что, что за придурь – завидовать самому себе! Ричард не заметил, как устремился прочь широкими шагами, и вздрогнул, когда кто-то крепко ухватил его за локоть. – Оставь свои истерики на потом. – Рокэ не давал ему сдвинуться с места. – Ты не мальчишка из семьи лавочника, ты герцог. – Эр Рокэ… – И Повелитель. – Ричард почувствовал себя прижатым к стенке, хоть они и стояли посреди площади. Создатель, пусть он перестанет так смотреть!.. – Досадная случайность, Ричард Окделл, что вы родились мужчиной? Как бы то ни было, на вас слишком многое лежит, чтобы вы могли позволить себе раз за разом бежать от ответственности. Возьми себя в руки, наконец. Рокэ отпустил его и отступил на шаг. Ричарду же показалось, что он не человек, а смешная кукла на верёвочках, которые только что обрезали. – Эр Рокэ… – Ты вернёшься со мной или нет? – Я… вернусь. Ричарда заколотило, и в груди невыносимо заболело. Он не хочет, не хочет, не хочет ничего доказывать, не желает ни за что бороться – но он должен. Повелитель, герцог, а не мальчишка – и у него нет права не справиться. Надор уже рухнул, но камни можно остановить, а всё остальное – исправить… Ведь можно? На затылок знакомо легла рука. – Тихо, Ричард. – Мы всё исправим? Почему он шепчет?.. – Мы попробуем. Большего обещать не могу, но и это, поверьте, немало. – Я… я верю.