Тобирама
21 февраля 2017 г., 13:30
Сражение обещало быть таким же, как сотни до него. Десяток ударов, пара техник, столкнувшиеся в воздухе Огромный Огненный Шар и Большой Водяной Дракон, облако пара, наиболее уставший убегает. Или не убегает, а просто отступает, ибо на миссии. Или они продолжают бой.
Всё как всегда, отсутствие поддержки или балласта за спиной играло только в плюс.
Изуна привычно вглядывался в пар, ожидая увидеть либо летящие в него кунаи, либо ощутить, что ему навстречу рванулся Тобирама и чуть отойти, чтобы встретить его не в закрывающем обзор облаке. Вместо этого, когда пар чуть рассеялся и Изуна смог увидеть Тобираму снова, за его спиной четко обрисовался силуэт брата.
Мадара просто и без затей приложил сконцентрировавшегося на основном противнике Тобираму гунбаем по затылку, и тот рухнул. Изуна удивлённо вскинул бровь, медленно и осторожно, держа оружие наготове, подошёл ближе.
Сенджу не пошевелился, и даже его старший брат из ближайшего дерева не выскочил. Странно. Тобирама параноидален чуть ли не до трусости — и так подставился?
Мадара вздёрнул того на ноги за воротник. Сенджу обвис бессознательной тушкой в его руке.
Изуна тщательно просканировал сенсорикой всё вокруг. Хаширамы поблизости не наблюдалось. Точно. Иначе он бы уже примчался вытаскивать своего брата, как всегда это делал.
— Нии-сан? — озадаченно вопросил Изуна. — Что мы будем с ним делать?
— Хаширамы точно нет? — чуть растерянно уточнил Мадара.
Это было так же странно, как и сенсор, умудрившийся не заметить такого «светящего» чакрой Мадару. Тот тоже не верил в отсутствие Хаширамы и чуточку удивлённо поглядывал на тело Тобирамы.
— Не чувствую, — отозвался Изуна. — И если он и скрывается поблизости — почему до сих пор не прибежал выдирать брата из твоих рук?
Изуна подошел ещё чуть ближе. Сенджу был точно без сознания, и Изуна осторожно коснулся его волос, осторожно поднял его голову — живой, закатившиеся глаза, расслабленные мышцы лица.
А волосы — мягкие, белые, приятно щекочут руку… Их хотелось погладить. Особенно сейчас, когда Тобирама выглядел таким беззащитным.
— Тут неподалеку есть убежище, — задумчиво озвучил Изуна, намекая на пришедшие в голову любопытные мысли.
Мадара принюхался к шее Тобирамы.
— Трезв. Может, отравили?
Кажется, лёгкость, с которой он поймал Сенджу, его удивляла. Особо странно это было в том числе потому, что отмахнуться техникой или подлянкой от Мадары Тобирама мог, как и Изуна — избежать плетей Мокутона.
— Убежище?
— Да. Утащить, осмотреть, связать. Мало ли применений такому ценному пленнику, м? — Изуна чуть прищурился, улыбнулся загадочно.
Тобирама всегда был частью того, что его интересовало. Как враг, как соперник, как личность. Изуна кое-что о нём знал, но этого было мало, а любопытство всегда было одной из значимых черт его личности. Узнать Сенджу поближе, потрогать, рассмотреть шрамы, погладить эти мягкие, беленькие волосы…
— Изуна? — вопросительно щурится Мадара, перехватывая сползающего Сенджу за воротник поудобнее.
— Что? — поднял бровь младший. — Разве не ценный? Сам Тобирама. Пойманный. У нас в руках. С которым мы можем сделать всё что угодно.
— Ты уже что-то придумал? — Мадара задумчиво закидывает на плечо Сенджу, перехватывает гунбай поудобнее и неспешно направляется к убежищу Учиха.
— Как минимум, мне любопытно посмотреть, сколько шрамов мне удалось оставить на его бледной шкурке, — озвучивает Изуна часть мыслей. О другой пока молчит, поскольку пока в ней не уверен.
Желание высказанное — то, что точно хочется исполнить. Не уверен — промолчи, подумай.
Но это же Тобирама… Его личный Сенджу! Ледяное озеро, и не поймёшь — что там, подо льдом. Вскрыть бы его, зачерпнуть воды, поглядеть.
Мадара смотрит на воодушевленного и задумчивого брата, качает головой, но молчит. В конце концов дозреет и сам расскажет и покажет.
Тобирама на плече легче, чем он думал, но его всё равно хочется побыстрее пристроить в камеру. И решить, что вообще делать с этой нежданной добычей.
Настроение Изуны стремительно ползет вверх. Он уже представляет, как будет злиться и рваться из веревок Тобирама.
Хотя… Было бы интереснее заставить его подчиниться самому. Победы в бою Изуне сегодня не досталось, но сразиться на поле силы воли и терпения — тоже поединок. И в нём Изуна заберет свою победу. На этот раз — свою.
Какую бы иллюзию показать Тобираме, чтобы тот подчинился сам? Этот вопрос Изуна и обдумывает, его и задает, когда они оказываются в убежище.
Учиха Кьёдай устраивают Тобираму в камере, лишив одежды, оружия, того что могло бы его напоминать и оставляют только одеяло. Под землей всё-таки холодно, и им самим надо поговорить. Сенджу связывают по всем правилам, фиксируют пальцы, локти, колени. Укладывают в угол, на одеяло. Изуна смотрит на связанного и нагого Тобираму с откровенным любопытством, после окрика брата всё-таки накрывает его и уходит.
Пока они с Мадарой раздевали Сенджу, он успел немного того облапать, и ему было откровенно говоря мало. Но брат сказал, что надо поговорить, значит надо поговорить.
— Так всё-таки, у тебя есть на него какие-то планы, нии-сан? Или я могу подумать о своих?
— Сначала давай ты расскажешь о своих, раз у тебя уже есть.
— Он мне нравится, — не стесняясь озвучивает Изуна. — Я хочу заставить его подчиниться, может быть даже поиметь — пока не уверен, зависит от того, как он будет реагировать. Он такой закрытый… Интересно, удастся ли мне его вскрыть? Заставить реагировать?
— Пытать? — задумчиво трёт подбородок Мадара. — Сломать? Или именно — реагировать?
— Именно реагировать, — качает головой Изуна. — Сломать — легко, запереть в подсознании и пусть там сидит, но безвольное тело — это скучно. Очень, очень скучно. А вот выбить живую реакцию, заставить подчиняться, но не сломать до конца — это стоящая моих сил интересная задачка. Кроме того… Мы вообще будем оставлять его в живых?
— Не убивать, — велит Мадара. Именно велит, и нет сомнений, что вот он, глава клана, чьё слово закон.
Изуна молча подныривает под руки Мадаре, хватается за плечи, целует глубоко, влажно, сплетая языки. Откровенно хочет брата, и тот обнимает его, целует сам.
— И с тобой, — Изуна игриво щурится. Они с братом давно не были вместе, он думал прийти к нему после этой миссии, но раз уж подвернулась такая удобная возможность по пути домой — отчего бы и нет? А миленьким Сенджу он с братом поделится охотно — это же брат! Как можно что-то для него жалеть?
— То есть вместо миссии, скорейшей доставки сведений, так нужных для всего клана, что я сам за ними выдвинулся, мы устроим групповые потрахушки? — вопросительно изгибает бровь Мадара. — Отото, а тебя не ведёт? Может проще использовать его для давления на Сенджу или исследований?
— Потрахушки давлению на Сенджу и исследованиям не помешают, миссию мы уже выполнили, свиток для старейшин пошлёшь соколом и задержимся на сутки, м-м-м? — Изуна ухмыльнулся, видя, что брат шутит и поддевает. — Это же Тобира-а-ама. Беленький. Пушистенький. Бледная злобная поганочка, который будет злобно шипеть и брыкаться, — вкрадчиво мурлычет он, уже видя вкусные перспективы.
Изуну ловят и треплют по голове, внося в хоть немного собранный хвост момент чисто мадаровского хаоса.
— Да не против я, не против. Я тоже по тебе скучал.
Тот смеётся довольно, снова тянется за поцелуем. Он знал, что брат его поймёт. Они всегда понимали друг друга.
— Один вопрос: что бы такого ему показать, чтобы он поверил и подчинился, но не свихнулся до конца?
— Очевидно, — улыбается Мадара и довольно целует брата ещё раз, легко кусает за шею, — Хаширама же. Он сделает всё, что он ему скажет. Если Тобирама будет уверен, что его «ани-чан» в беде, и купить его спасение можно только так… Хотя, ты же не хочешь милую поганку, да? За обещание не причинять нам вред. Ни укусить, ни ударить, м?
Изуна смотрит на брата абсолютно влюбленным взглядом, только хенге на глаза в виде сердечек и не хватает. Он уже видит живейшую иллюзию. Видит коварное «если тебе просто кажется — отчего же брат не вытащил тебя?»
Конечно, потом Тобирама поймёт, что это было гендзюцу. Но это будет потом. Сильно потом. Давить на психику, не позволять задуматься о реальности происходящего Изуна умел — как и любой хороший иллюзионист и лжец.
— Хочешь сам? — понимающе ухмыляется Мадара. — А как и что ты хочешь дальше?
Накручивал. Азартный, горящий иллюзионист сделает всё правильно. А расшатанный разум и эмоции Тобирамы заставят того ответить на все вопросы. Куда он шел без прикрытия и разведки? Почему так торопился, что аж Мадару не заметил? Где Хаширама? Какие у них дальнейшие планы, кто в этот раз заключил контракт с Сенджу?
Ну и просто рассмотреть поближе брата Хаширамы интересно.
— Хочу! — с чистым восторгом в голосе озвучивает Изуна. — А дальше — частично развязать, заставить сесть к тебе на колени и обнять со спины, у него такие мягкие волосы — прелесть просто. Огладить бока — нет, ты видел? Казался почти как я худым, а сам такие бока наел! Интересно, насколько он тяжелее меня? Я думал кило на пять, но там побольше будет…
— Вообще-то большинство наших куноичи тяжелее тебя, — привычно поправляет брата Мадара, — а он тебя на голову выше.
— Бу, — смешно строит обиженное лицо Изуна, отчего оно становится совсем девичьим.
— И с девушкой его не перепутать, мышцы, сложение, все дела, — сохраняя абсолютно серьезное лицо, Мадара продолжает дразнить брата.
— Я так подамся к Акеми-чан под крылышко, — бурчит Изуна, на деле нисколько не обижаясь. Он знает особенности своей комплекции и внешности, пользуется ими бесстыдно, но иногда всё-таки хочется, чтобы и его воспринимали внешне как взрослого мужчину, а не как мальчишку или миловидную женщину.
— А сколько раз Акеми-чан ловила потерявших Изуми-чан, нэ? — Мадара гладит по скуле Изуну, ласково перебирает волоски на виске. — Они почему-то уверены, что она из тех, о ком как раз Акеми-чан знает…
— Э-эй, но ты-то знаешь, что я не девчонка! — возмутился Изуна, крепче сжимая брата в объятиях, демонстрируя совсем не девичью силу. — И вообще, пойдём! Не будем заставлять белобрысенького долго ждать, м?
Мадара согласно кивнул, выпустил брата из рук. Тот, довольно ухмыляясь, пошел в сторону камер, насвистывая по пути нехитрую мелодию, пропитывая горло чакрой. Мелкая, почти незаметная звуковая иллюзия, слегка повышающая тревожность за близких.
Тобирама к их приходу уже очнулся, успел и оценить наготу, и проверить веревки на прочность.
— Тобирама! — радостно улыбнулся ему Изуна. — Как я рад тебя видеть здесь и в таком виде!
Сенджу только зыркнул злобно, вызвав у Изуны приступ умиления на злобную пушистость.
— Больше чем тебя, я рад был видеть только твоего брата, — продолжил Учиха. — В аналогичной ситуации!
Он выдержал достойную паузу, позволив Тобираме вскинуться в недоверии, слегка посомневаться и опять утвердиться в неверии. После чего подошел, наклонился — глаза черные, но активированный заранее шаринган просто прятался под тонкой иллюзией, не заметной на общем фоне чакры Учихи — и произнес:
— Не увидев, не поверишь, да? — и подхватил на руки, бесцеремонным жестом, погружая в иллюзию.
В той иллюзии Изуна сделал ровно тот же жест, только ещё и понес Тобираму по длинному коридору — и позаботился о детализации, чтобы тот не осознал, что в иллюзии. Такая же камера — типовая, экранированная — только с другим пленником, связанным, обмотанным печатями подавления чакры чуть ли не больше, чем веревками.
Вмешиваться в чужую иллюзию — признак мастерства, но сам Изуна не против дать Мадаре чуть-чуть поправить рисуемую им картину.
Дёргающийся Тобирама вылетает из иллюзии со связанным братом, взьерошенный, колючий. Полностью уверенный, что порвал чужую ложь. В реальности у братьев Учиха одна улыбка на двоих — он просто пошёл в другую иллюзию, что ткали оба сразу.
В ней Мадара пожимает плечами:
— Мы хотели помочь, что ж, смотри тогда, как есть, — старший из Учиха достаёт из рукава свиток, кидает к Тобираме. Тот катится, разворачивается и становится понятно, что это не свиток, а тонкий лист, выращенный мокутоном. Такое — не подделать.
Судорожно вздрагивающий от недавнего кошмара Тобирама опасливо косится на Изуну, по-доброму улыбающемуся Сенджу, и склоняется над свитком, чтоб погрузиться в новый ужас.
Договор с Мадарой. Тобирама не причиняет им вреда, что бы они ни делали, и Хаширама с детьми их клана уходит без боя.
Сенджу нервно вздрагивает. Улыбки у Учих предвкушающие, они не сомневаются, что Тобирама согласится с этими условиями.
И Тобирама тоже это знает. Вот только что они задумали? Что они собираются с ним делать?
Навряд ли просто убьют. Для этого у них слишком довольные лица.
— Мы понимаем, — мурчит Изуна, — ты шиноби, ты будешь дёргаться, потому мы не будем тебя развязывать полностью. Но ты ведь не хочешь подставлять брата, Хаширама так на тебя надеется, не кусайся, не сопротивляйся…
— Ему это решение далось нелегко, но выбор за тобой. Принуждать никто не будет, — тихо и весомо роняет Мадара, глядя на белый склонённый затылок, — выбирать тебе.
— Я, я…— сглатывает Тобирама, морщится и сплёвывает, выпрямляясь. Скрестить руки на груди он не может, но явно очень хочет, смотрит свысока, стоя на коленях. — Конечно, я исполню волю Хаширамы.
В реальности Изуна обеспокоенно смотрит на струйку крови из носа Сенджу, и чуть ослабляет звуковую иллюзию на тревожность и понижение критичности восприятия. Брат сказал не убивать.
Пока Сенджу ещё в иллюзии, Изуна аккуратно стирает кровь с его лица, чтобы тот не заметил разницы меж иллюзией и реальностью, отходит обратно к брату и мягко выводит Тобираму из иллюзии. На его лице снова очень и очень довольная улыбка, голос мурлыкающий. А брат серьёзен, как серьёзен был в иллюзии. Она тает легко и совсем незаметно.
Изуна подходит к Тобираме, развязывает часть узлов, освобождая тому ноги, попутно оглаживает бедра, голени, щиколотки — для начала ласково, пробуя. Кожа у Сенджу гладкая, безволосая, местами даже нежная. Изуне нравится то, что он видит и ощущает.
Брат стоит поодаль, смотрит внимательно на кривящегося Тобираму. Пытающегося отползти, увернуться, старающегося не цапнуть Изуну в ответ зубами.
— Руки и плечи не надо развязывать, — просит мягко. Тут ведущая скрипка именно брат, ему и решать, как и куда вести действо, но и его мнение учитывается.
Тобирама застывает столбиком.
— Я тоже так думаю, — согласно мурлычет Изуна, искоса наблюдая за гримасами Сенджу и внутренне ликуя: получилось! Всё получилось так, как он хотел.
Он смотрит на Тобираму вдохновленным взглядом и медленно, демонстративно облизывается.
Того передёргивает, на лице прорывается отвращение, красивые черты перекашиваются оскалом, и Изуна не удерживается, гладит того по волосам.
Шипящий — молча, но на лице всё написано Сенджу внезапно утыкается спиной в стену. Вроде и не полз, а просто пытался отстраниться. Изуна тихо смеётся.
— Здесь или пойдём где теплее? — интересуется Мадара, с интересом и вниманием рассматривая эту сцену.
— Я думаю, нам не будет холодно, — улыбается Изуна. — Зачем куда-то ходить, куда-то вести его? Разве что тебе здесь будет неудобно, — он вопросительно смотрит на брата, бесцеремонно зарываясь в мягкие, очень приятные на ощупь волосы Тобирамы.
— А у меня всё с собой, — хладнокровно отвечает Мадара, но Изуна знает это коварство. И брата, и кланового балахона, и ему действительно нравится, что он видит перед собой. Какой бы дичью для асоциального Мадары это ни было.
Он садится по центру комнаты в лотос, смотрит на Изуну, почти когтящего волосы Тобирамы. Но ему не виден тот восхитительно злобный, горящий взгляд из-под белых прядей. Как шаринганом, только без томоэ.
Поэтому Изуна перебирается Тобираме за спину, отдирая того от стены, тянет его за волосы, заставляя смотреть на Мадару, и вдумчиво, медленно проводит языком за ухом. Кожа Сенджу приятна на вкус, место за ухом — нежное, мягкие волосы приятно щекочут кожу, и Изуна урчит, как большой кот, обнимая Сенджу за пояс и прижимаясь всем телом, позволяя Тобираме ощутить, насколько Изуне нравится ситуация.
Того аж передёргивает. Тобирама выгибается и ощущающий это всем телом Изуна только восторженно выдыхает. Движение гибкое, слитное, естественное, будит щекотку где-то внутри, и он ещё раз проводит языком за ухом Сенджу, целует в шею чуть ниже линии роста волос, гладит другой рукой по животу.
Тобираме это не нравится не капли, хотя возбуждение Мадары от зрелища уже различимо. Изуна смотрит ему в глаза и облизывает губы демонстративно-блядским жестом. У него блестят глаза, но раздеваться он не спешит. Он ласково гладит Сенджу по щеке, надавливает на засечку подушечками пальцев.
Тобирама красив даже в этом злобном отвращении, красотой бьющегося в ловушке хищника. Изуна снова прижимается к нему пахом, удерживая за живот, не позволяя отстраниться.
— Какой же ты красивый, Тобира-ама, — вкрадчиво мурлычет на ухо. — Знаешь, я давно хотел сделать это с тобой.
Тобирама что-то бурчит, кажется матерное. Чуть сжатые губы, дёрнувшийся уголок брови. И лицо почти то же, замкнутое, но совсем иное. Вблизи это так интересно разглядывать.
Изуна тянет его за волосы, заставляя запрокинуть голову, ведёт языком по засечке, надавливая. Расходящиеся края шрама не раскрываются, но Учиха давит и урчит. Три засечки, кривящийся рот, злые алые глаза, белые волосы.
Так и сожрал бы.
— Вкусный, красивый Тобира-ама, — мурчит Изуна и гладит мышцы живота, там, глубже, они будут с братом, и он разворачивает Сенджу, чтоб Мадара тоже увидел.
И снова оглаживает его живот. Он хочет и будет там.
Изуна смотрит Тобираме в глаза и облизывает его кривящиеся губы мягким, теплым, влажным языком, смотрит тому в глаза, проверяя границы терпения на прочность. Он хочет чтобы Сенджу извивался на его члене, и он это сделает. Тот пока реагирует скупо, но это пока.
— Не напрягай так мышцы рта, Тобирама, они тебе ещё пригодятся, — мурлычущие нотки, похабные намеки, пальцы, разглаживающие сжатые губы.
Ему будет сниться это в кошмарах — чётко понимает Тобирама. Вот эти глаза, склизкий язык, блядское поведение. Тело напрягается, из такой позы легко покалечить, но перед глазами стоят буквы, растущие из тонкого листа.
Хаширама. Брат.
Тот, ради которого Тобирама хватает себя за горло и ломает натуру об колено, прикрывает глаза, старается выровнять дыхание, не смотреть, не запоминать.
Ни Изуну, он знает, что означает прижавшаяся сзади твёрдость, ни пристальный, тяжёлый и опасный взгляд Мадары. Тому извращенцу нравится смотреть, как его брат поимеет Тобираму.
Ками-сама, пусть оно кончится побыстрее!
Изуна торопиться не хочет. Ему нравится гладить Тобираму, целовать, но ему не нравится, что реакции идут на убыль, и он ловит пальцами его сосок, сжимая грубо в противовес предыдущей ласке, кусает кожу на шее уже всерьёз, оставляя чёткий след челюсти.
И тот опять сдерживается. Давится, дергается, но не издаёт ни звука.
Изуна злобно шипит. Значит, он решил поиграть в партизана, молчаливого мученика?
Он будет сам подмахивать.
Подхватить колено Тобирамы и развернуть так, чтобы весь пах был виден Мадаре, схватить за член, ощупать яички. И поймать ошарашенный взгляд брата. Нет, на не него и его действия, а на лицо Тобирамы. Изуна косится на Сенджу и глазам своим не верит: лихорадочный, пятнистый румянец смущения и подозрительно блестящие глаза.
Изуна аж сосредотачивается на эмпатии. Он старался держать её отключенной там, где она могла помешать, и где сочувствие было ненужным излишеством, но сейчас он хотел понять, что чувствует Тобирама.
Чужие эмоции, тщательно ослабленные, оказались всё равно сильнее, чем ожидал Изуна.
Смущение, отчаяние, отвращение — похоже, к себе тоже, а не только к ним.
И это только основные ноты коктейля бешеных эмоций. В бою эмпатия в отличии от сенсорики вредит, а один на один с Сенджу они пересекались только с Хаширамой, в которого Изуна и вслушивался, желая защитить брата.
Да и от Сенджу редко когда несло чем-то помимо неприязни или азарта боя. А тот сейчас демонстрировал накал эмоций уровня Мадары, не меньше, и он продолжал расти. Кажется, от эмпатии в процессе лучше всё-таки отказаться.
И переключить на что-то мысли Тобирамы, а то он тут ещё проблюётся.
Изуна подхватывает Тобираму за связанные руки, заставляя встать на ноги, и толкает вперед, заставляя идти к сидящему в центре камеры Мадаре. И усаживает того брату на колени, лицом к лицу. Сам остаётся за спиной, улыбается брату из-за спины Тобирамы, снова запускает тому руку в волосы.
Брат касается плеча Сенджу, ведёт до запястья, связанного за спиной, и тот вспыхивает так, что кажется краснеют даже плечи. Изуна ухмыляется и ловит пальцы Мадары своими, опускается на колени целует родные руки, снова касается пальцами, перебирая другой рукой волосы Тобирамы, и приподнимается, тянется тому через плечо поцеловать самого близкого и родного человека.
Сенджу круглыми глазами смотрит на этот поцелуй. Они же братья! Как они могут… в рот! Языком! Его передёргивает от осознания. Учихи могут друг друга трахать.
А тут всего лишь захотели трахнуть его.
Изуна нежно мурлычет брату, смотрит на него с любовью — самой искренней, безграничной. А потом снова гладит грудь и плечи Сенджу меж веревок, чередуя ласку с болезненными щипками и тычками в болевые точки, чтоб не расслаблялся.
А Тобирама совсем теряется, зажатый меж тел Учих, что смотрят друг на друга, общаются одними взглядами и жестами, а он меж ними так, игрушка, которую оба тискают, как хотят, безвольная и бесправная.
Их чувства — друг на друга. А он — их вещь.
И кажется, так намного проще. Как и понять, что чем больше реагирует, тем меньше причиняют боли. Но вот картинно стонать мешает гордость, да и вряд ли покорность заставит обоих отказаться от причинения ему хотя бы такого вреда.
«Да ебали б уже друг друга, » — стыдливо отводит глаза Тобирама на ещё один нежный поцелуй.
Они ласкаются. А у него есть кое-что получше и поважнее. Хаширама спасён. Его неудобства — это просто два Учишачьих тела слишком близко к нему. Паника? Никакой паники, он контролирует себя и максимум позволяет брезгливо морщиться.
Брата.
Учихи!
А пальцы Изуны меж тем снова касаются низа его живота, поглаживают волосы в паху.
— А ты и там беленький и пушистенький, — с умилением в голосе озвучивает младший Учиха, тянет Тобираму за плечи на себя, заставляя откинуться и продемонстрировать Мадаре, что и где делают пальцы его брата. Как гладят короткие белые волоски, проходятся по члену, заставляя Тобираму сдавленно зашипеть, гладят внутреннюю сторону широко расставленных бедер.
Мадара резко вздыхает, отстраняясь для лучшего обзора. Пальцы Изуны мнут вялый член Тобирамы, перекатывают яички, ворошат белые редкие волосики.
Без одежды Сенджу особо гладкий, и да, он краснеет. Пока брат играется, Мадара вытягивает руку и гладит Сенджу по щеке, с усилием проводит по покрасневшему лицу.
Он любит брата. Как и брат его.
Но Тобирама… Не просто же так Изуна его хотел.
Ну и да, связанный, беспомощный, не в праве огрызнуться Тобирама — сексуальное зрелище.
И он больно выкручивает его острый сосок. Кривится на них, правда?
Изуна с искушающей улыбкой давит Тобираме ладонями на плечи, оставаясь за его спиной, заставляя прогнуться, показать Мадаре всего себя, устраивает подбородок на его плече.
— Он тебе нравится, брат? — мурлычет Изуна. — Смотри, какой — кажется, засечки сейчас с цветом лица сольются. А ему идёт краснеть, — и трется щекой о щеку Тобирамы.
— Нравится, — тепло улыбается брату Мадара, — Нравится, как ты его ласкаешь, как тебе самому это доставляет удовольствие. Как он стонет. И метки на лице — это сексуально, — тихо и проникновенно вещает он, автоматически поглаживая бедро Тобирамы
— Я знал, что ты оценишь! — счастливо улыбается Изуна, игриво цапает зубами Сенджу за ухо, потом выпускает и тянется к брату через плечо Тобирамы, хотя для этого ему приходится почти на ноги встать, касается лбом лба.
— Я тебя люблю, — тихо, серьёзно — контрастом с предыдущей игривостью, новый поцелуй, нежный, но краткий.
Мадара тоже тянулся ему навстречу, улыбался так, как никто. Удивительно, что Тобираме разрешено было увидеть это улыбку, всю ту бездну чувств отстраненного, асоциального Мадары. Любовь к брату.
В отличии от Изуны он говорит ровно, уверенно, будучи готовым защищать это чувство от всего мира
— Я тоже тебя люблю, — нежное касание.
Трахаться, убивать, разбирать документы, просто спать в обнимку или обсуждать девчонок в онсене.
Можно всё. Любимый брат полностью и безоглядно его.
Тобирама пытается вывернуться, скрутиться, исчезнуть — куда угодно, лишь бы не видеть этого.
То, что так легко демонстрируют Учихи, то, чего у него самого никогда не было и не будет — Хаширама всё же больше глава клана, чем его брат, раз пожертвовал им…
Мадара говорил, что брату это далось тяжело, но Тобирама слишком хорошо знал своего брата. Абсолютно все выражения его эмоций были тщательной игрой. Хаширама просто не умел чувствовать — ни любить, ни ненавидеть, как сама природа. Пытался казаться человеком, многие верили, но родного брата таким не обмануть. Вот и он сам оказался не нужен на пути к цели, и был принесен в жертву — легко, без колебаний.
От этого смотреть на Учих, что так естественно говорили друг другу о своей любви, было просто невыносимо.
Хаширама — глава клана Сенджу. Воистину хороший, лучше даже Буцумы, и шиноби сильный, умелый, умный. Такой совершенно прекрасный, родной Хаширама, которым можно только восхищаться и любить.
Ну и что, что он не такой, как все. Какая разница, быть меньше его братом он не прекращает. И даже не умереть, а просто потерпеть за клан и брата — это честь.
Ну и что, что у него самого такого никогда не будет. Ни честных признаний, ни взаимопонимания без слов. Зато он не спит с родным братом.
Он его любит. Просто любит, Хаширама, не волнуйся, он сделает всё как надо.
Ну и что такого, что твои чувства — лишь выверенная и продуманная игра мимики.
Ты же лечил, кормил, заботился, помог дожить.
Нет, крутит его просто от физической боли. Всего-то. Остального не было.
Его за волосы тащат обратно, и судорожно выгрызающий по кусочку воздуха Тобирама не замечает, как от боли то ли стонет, то ли воет. В его рот тут же вгрызается Мадара, запускает руку в волосы, сталкивается с рукой Изуны, оба ворошат и тянут пряди на себя. Тобирама по-прежнему пытается вывернуться, хоть из собственной кожи, но Изуна прижимает его к Мадаре, что хочет, кажется, сожрать того, и оставляет засосы на шее.
Он не может даже ударить в ответ.
Учиха не надо даже говорить друг другу что-то. Они оба чувствуют. Стоном, живым, реальным продирает вдоль позвонков, и Мадара жадно бросается вылизывать рот Сенджу, Изуна не оторвётся, его вообще уносит куда-то не туда. Там — Тобирама, белый, хороший, сам смотрит на него больными глазами и просит. Всего просит. В него. Сейчас и полностью.
Они знают, что делать.
Тобирама запомнит их. Проникнется, пропахнет, и Изуна толкает того на чуть отклонившегося Мадару, с горящим тёмным взглядом, оторвавшимся рассмотреть, как брат ласкает Сенджу, оценить соски, наверняка ноющие от переизбытка слишком грубой ласки.
Тобирама тяжело дышит, всхлипывая.
— На тебе роскошно смотрятся верёвки, — лихорадочно шепчет Изуна, обнимая Сенджу со спины. Он жмётся к голому и связанному Сенджу, в глазах лихорадочно горит одержимость. Мадара продолжает гладить Тобираму по бедру, подозревая, что выглядит не лучше. Сенджу, голый, беспомощный, с широко разведёнными ногами сидит у него на коленях. Покрасневший, чуть не плачущий, болезненно вскрикивающий, когда Изуна опять выкручивает его сосок, покрасневший, опухший. Мадара зачарованно гладит его живот, болезненно-белый, с тонкими шрамами и тяжёлой, толстой верёвкой. У него стоит, член возбуждённо ноет, и он сдвигает Сенджу к себе, чтоб тот промежностью прошёлся по обтянутой тканью плоти. Касание грубой ткани наверняка неприятно и тот морщится, но отстраниться уже не может, — прижавший Изуна втирает его в брата, ведёт по чужим бокам, щиплет за плоские ягодицы. Изуна трётся щекой о шею Тобирамы, лижет её длинным движением. Мадара не может отвести взгляд от розового языка брата, скользящего по чужой коже, оставляющим влажный след. Он опускает руки, берёт Тобираму за задницу, мнёт жёстко, там одни мышцы, а ёрзает он в ответ на это и очередные щипки Изуны ровно так, как надо. В одежде слишком жарко. Когда Изуна кусает Тобираму за мочку уха, тот выгибается, и Мадара понимает, что надо что-то делать, хотя бы решить, как они его поставят, так как сил терпеть нет. Извивающийся Сенджу у него на коленях вызывает сильнейшее возбуждение, как и тяжело дышащий брат, который намеренно оставил тому открытым рот. Тот рот, куда Изуна суёт пальцы, хватает язык, а в глазах у Тобирамы страдание. Он не матерится, не пытается говорить, только стонет, громко, отчаянно, всхлипывает, и слюна течёт по подбородку, извивается, пытаясь не касаться членов Учих, но лишь крепче прижимается. У брата совершенно тёмные безумные глаза, он хватает Тобираму за живот, вдавливает пальцы до выступивших слёз в алых глазах, трётся об него пахом, наваливается сверху. Сенджу изгибается под его весом, сам крепче приникая к груди Мадары, утыкаясь тому в волосы.
Мадара обнимает Тобираму вместе с братом, прижимает к себе. Гладит Изуну по спине, развязывает пояс, стягивает темный балахон. И брат делает то же для Мадары, им обоим слишком жарко — в таком состоянии чакра клубится облаком вокруг тел, накаляя воздух.
Без балахонов становится чуть легче, они снова зажимают Тобираму меж своих тел, кожа к коже. Тот безуспешно выворачивается, ему тоже жарко, но его обездвиживают в четыре руки.
Обнажёный Изуна трётся о спину сидящего Тобирамы, и радуется, что они сидят. Стоя он не дотянулся бы, и хоть без смазки член скользит меж ягодиц и трётся более чем ощутимо, это так остро. Касаться кожей к коже, слизывать выступившие капельки пота, переплетаться языком с братом, не поцелуй, просто языками.
А Тобирама вывернулся из себя, фамилии, долга. Вокруг слишком много рук, обнажённых чужих тел. Живых.
Разумных.
Будь они мёртвыми, холодными и полугнилыми, было бы легче, но Мадара горячий, его длинные пушистые волосы лезут всюду, липнут к коже, а прикосновения жгутся на второе мгновение контакта.
Учиха снова действуют синхронно, не сговариваясь. Мадара спихивает Тобираму с колен, со спины того подхватывает и отсаживает чуть в сторону Изуна. Мадара ловит Тобираму за волосы, заставляя смотреть, как облизывается Изуна, опускается ниже, к паху брата, с каким вожделением тот смотрит на вставший член.
Как без помощи рук ловит этот член губами, с довольным урчанием облизывает, обхватывает губами, берет его так глубоко, что аж видно, как растягивается горло. И смотрит на брата снизу вверх с выражением безграничного обожания, втягивает щеки, медленно двигается сам, то почти выпуская член из губ, то снова берет его полностью.
Тобирама хотел бы отвернуться, но его заставляют смотреть. На искренне наслаждающегося Изуну, на откровенно и открыто реагирующего на ласку Мадару.
Пытается жмуриться и отстраниться от хлюпающих звуков, но его больно дёргают за волосы.
А Изуну Мадара гладит по голове, ласково легко-легко касается, пока тот показывает мастерство. На моменте характерно оттянутой членом щеки Тобирама снова вспыхивает и его встряхивают, намекая, чтоб смотрел.
Тобирама и смотрит. Хочет отстраниться и не видеть, но даже не смотрящий на него Мадара каждый раз встряхивает. Вылизывающий член брата Изуна. Урчащий и трущийся о чужие бёдра Учиха. Изуна у которого от члена брата аж блестит от смегмы собственная головка.
Братья ласкают друг друга, а Тобираму мутит от противоестественности этого зрелища. И тем страшнее ему понимать, что оно — красиво. Эта непривычная, неестественная эстетика контраста черных волос, белой кожи рук и тела, раскрасневшихся щек и губ. Трёхцветные Учихи строго в клановой гамме красивы настолько, что он уже сам не может оторваться, даже без напоминающе рвущей волосы руки.
А потом Изуна отрывается, смотрит на пах Тобирамы с хищной улыбкой, и Сенджу осознает, что у него на это встал.
И это хуже всего остального. Он хочет. Хочет этого?
Чужой головы у паха, того, кто в мареве желания хочет ласкать — его? Или самому склониться и опробовать, каково это — с мужчиной?
Или чтоб его любили… так?
Ему не дают обдумать. Изуна пропадает из поля зрения, толкает Тобираму животом на колени брата, что-то хлюпает, и его зада касаются пальцы в чем-то скользком и прохладном. Ладонь — жёсткая и тяжёлая — придавливает к чужим коленям, пока в него медленно проникают чужие пальцы, проталкивают нечто холодно-скользкое внутрь. Холодным быть оно перестает быстро, но менее скользким не становится, и все попытки вывернуться с отчаянным шипением не помогают избежать проникающих внутрь пальцев, ощупывающих изнутри.
Он пытается с них слезть, и этим лишь сильнее наваливается на Мадару, легко и естественно подхватившего его под связанные за спиной руки.
Приходит в себя и обращает на окружающее внимание только когда его члена касается что-то. Что-то — это член Мадары, который недавно был во рту у его брата.
Его члена касается член другого мужика. У него в заднице что-то склизкое и его щупают, как коня на продажу.
Мадара держит его аккуратно, склоняется, в глазах — отражение Тобирамы. И что-то вроде тепла. К нему.
Впервые Тобирама орёт.
— Не бойся, — мурлычет за спиной Изуна, — в мире есть много куда более болезненных вещей. Тебе даже понравится, — он растягивает его на двух пальцах, добавляет третий, не торопясь, не причиняя боли. Затекшие руки и то болят сильнее, а это — просто дискомфорт.
Травмировать его всерьёз Изуна всё же не собирается.
— Не надо, не трогайте меня, — ловит Мадара тихие слова вместе с дрожью Тобирамы, — не трогайте…
Старший Учиха склоняет голову, смотрит пристально и лишь подаётся вперёд, заставляя их члены столкнуться.
Изуна не слышит этого, он мурлычет негромко, уже зная, чего хочет. Он посадит Сенджу на член брата и заставит его кончить так, чистая физиология, но тому всё равно будет приятно, и только потом поимеет сам. Он потерпит, потому что хочет видеть лицо Тобирамы в этот момент, не отвлекаясь ни на что.
А пока снова прижимается к спине, скользя членом уже меж бёдер, имитируя толчки, обнимает за талию, а рукой с остатками смазки обхватывает члены брата и Тобирамы, ведёт снизу вверх, размазывая смазку, ощупывая, сравнивая.
Брат давно знакомый, ровный, длинный, а у Сенджу выступают венки, и кожи больше, а головка фактурней.
Изуна мурчит в довольстве.
Не то чтобы он любил все мужские члены, но это же брат. Это же Тобирама. И пусть последний не дождется сегодня минета от Изуны, член у него всё равно красив, как и весь он сам, бело-красный Тобирама.
Изуна гладит обоих, ему очень нравится происходящее, и он очень хочет продолжения. Но Тобирама пытается зажиматься, местами непроизвольно, и Изуна невольно задумывается, а был ли у того такой опыт?
Они ровесники, но у Изуны для его лет опыт очень богатый, потому что его красоту было бы глупо не использовать как инструмент для достижения целей, а Тобирама вряд ли мог себе такое позволить — слишком узнаваем. Хотя хитрое хенге, в котором тот мог даже сексом заниматься не опасаясь, что техника упадет, Изуна у него даже шаринганил, ибо простор для разведки и медовых миссий оно открывало широчайший.
Но вот чакрой Тобирама даже под хенге фонил мощно. Может, просто не мог прятать, а может правда резерв не сворачивался. А какая медовая миссия, если у большинства от такого давления поджилки трясутся и кишечник опорожняется самопроизвольно?
Но ведь не мог же честно признаться красивый Тобирама быть обделён таким вниманием? Лучший способ сбросить стресс, чувственность и темперамент в наличии — вон как встал от зрелища минета.
Не будь они с братом Учиха и будь тут тень добровольности — Тобирама уже по собственной воле извивался бы на Мадаре, понимает Изуна, и ощупывает Сенджу тщательней, следит за реакциями тела. Тот даже если и протестует в мыслях, его телу происходящее более чем нравится. Изуна собой доволен, и мурлычет особенно радостно.
Мадара тянется поцеловать брата, слизывая остатки своего вкуса. Ничего противного, просто ласка, но Тобирама смотрит ошарашенными глазами, затихнув, и, кажется, даже не дышит.
Ему нравится на это смотреть и Изуна почти ласкается о брата.
Идея первым отдаться брату стучит набатом в голове. Тобирама будет смотреть, морщиться, кривиться, но у него будет на это стоять. На чьё место он больше захочет?
Это очень, очень любопытный вопрос, но Изуна не хочет снова заставлять Тобираму ждать. Может быть, позже. Тем более, тот почти готов к тому, что Изуна хотел сделать с ним раньше.
Или совсем готов, хотя закатывание глаз и судорожно шевелящиеся губы говорят о другом.
У него не останется больше на это сил. Он будет кончать, будет отдаваться, раздвигать ноги, возможно, даже просить о каких-то ласках.
Потому что он уже открылся, и от увиденного в животе было тяжело и жарко.
Они переглядываются с Мадарой, и тот легко перетаскивает Тобираму на одно колено, устраивает поближе, на бедре. Его колено в опасной близости от трогательно шелковистых яичек брата, но Сенджу не ударит.
Изуна хочет видеть как Тобирама будет их вылизывать своим розовым язычком.
Вообще косить огненным алым глазом, смахивать резкими движениями белые лёгкие пряди и быстрыми движениями ласкать яички Мадары, вылизывать тому промежность до влажного блеска и довольных, хриплых стонов брата, своим розовеньким чистеньким язычком.
А пока тот просто сидит, прижавшись промежностью к чужому бедру, со связанными за спиной руками, в тёмных верёвках, весь белый, взъерошенный, с открытым, беззащитным взглядом.
У Мадары горят глаза, когда он смотрит на него, он ведь чувствует влажный жар прикосновений в месте соприкосновений их тел, смазку, что осталась у того на ягодицах, несчастное выражение лица, на которое хочется кончить, чтоб сперма залила кожу, густыми потёками повисла на ресницах и волосах, закрыла засечки и чтоб лицо — растерянное, удивлённое, так и оставалось таким беззащитным, нутряным.
На второе колено Мадары поспешно вползает Изуна, жадно когтит грудь и плечи брата до алых полос и блядски облизывается. Он хочет Тобираму, хочет брата.
Он хочет, чтоб его выебали. И не меньше хочет сделать это сам. Лучше — одновременно.
Мадара выворачивается, освобождая руку, приподнимает колено, по которому Изуна чуть скатывается ему на грудь и понимающе привстаёт, позволяя пальцам брата проникнуть в него. Без смазки не очень удобно, но это не первый секс Изуны за последнее время, и тот радостно расслабляется. Когда внутри пальцы брата — легче.
Изуна выгибается в пояснице, крутит задом, под резкие и грубоватые толчки Мадры, но так ещё лучше, ещё ощутимей, да, да-ааа, Мадара-а, продолжай!
Тот параллельно подхватывает за верёвку под ключицей Тобираму и подтаскивает к себе, кусает за сосок, лижет меж верёвками, продолжая трахать брата пальцами. Изуна смотрит на это и дуреет.
Но отдаться брату он ещё успеет, сначала — Тобирама, что выглядит настолько растерянным и беззащитным, что смотреть на него спокойно просто невозможно. Так дёргается до сих пор от прикосновений Мадары, и при этом косится на радостно извивающегося от его же пальцев Изуну. Отворачивается в отвращении и снова смотрит — у него на это стоит.
Но он снова напоминает себе, что брат его ещё трахнет. Прогибаясь в поясе, Изуна неохотно сползает с колена брата, успев потереться о него всем телом, и обнимает Тобираму за пояс, прижимаясь к нему и аккуратно приподнимая, собираясь сделать то, что хотел изначально, и насадить его на брата.
На ладони под ягодицами Тобирама реагирует неожиданно резко, вскидывается, пытается отстраниться, уже без сомнений наваливаясь на Мадару, уходя от рук Изуны.
— К-куда?
— Не надо, не трогайте, не трогайте меня…
— Что такое? — удивленно интересуется Изуна. Он ожидал чего угодно, но не просьб. Это же Тобирама! Он рассчитывал выбить из него физиологические реакции, но это… — У тебя не было такого опыта? Не бойся, мы будем осторожны, — он ласково гладит Тобираму по спине, и даже перехватывает удобнее. Одной рукой, пальцами второй снова тянется растягивать.
Судя по глазам Мадары, Тобираму даже при отсутствии опыта и страхе — выдерут.
Изуна не торопится, и действительно аккуратно, не позволяя Сенджу дёргаться, опускает его на член брата. Аккуратность требует от него немалой и выдержки, и усилия — Тобирама отчаянно пытается хоть как-то избежать того, что с ним собираются сделать.
Но его хорошо растянули, а у Мадары крепко стоит от всего происходящего, и увернуться не получается никак.
— Не дергайся так, — успокаивающе шипит Изуна. — Сбежать не выйдет, только себе хуже сделаешь. Рассла-абься, давай же. Тебе понравится.
О, Изуна знает, каково это… и почему бы ему не рассказать об этом Сенджу?
— Я знаю, как это, когда братик, твёрдый, такой горячий братик в тебе. Не зажимайся, сейчас привыкнешь к этому не самому удобному ощущению, и это будет хорошо, очень хорошо. Братик так сдерживается, чтоб тебе было хорошо, оцени его старания.
Резко дышащий Мадара искренне боялся, что под этот шепот кончит в пару движений.
Слёзы Тобирамы Учихи замечают не сразу. Они просто текут, без остановки, без всхлипываний или вздрагиваний. Поняв, что Мадара пристально смотрит ему в лицо, Сенджу медленно и как-то заторможенно пытается отвернутся. В очередной раз его дерут за волосы, заставляя снова смотреть на белое лицо с тёмными патлами. Опустить голову не дают, и Мадара широкими мазками шершавого языка собирает его слёзы.
Ему некуда бежать. Нельзя спрятаться.
В нём ничего не осталось. Ничего своего.
Его тело принадлежит клану, верность — брату, исследования и техники — потомкам, а послушание — Учихам.
Тобирамы не существует.
Младшего из Сенджу Кьёдай заполняет чужая плоть, его сжимают и щиплют, а его нет. Нет Тобирамы, которого любил бы брат хоть немного так же нежно, как меж теми же Учихами. Нет Тобирамы, который прикрывает глаза, когда не хочет видеть этот мир, когда устаёт от него. Нет никого, кого звали бы Тобирамой с любовью и вниманием, с желанием позаботиться и порадовать.
Тобирама — плохой шиноби. Он конченный эгоист.
Мир разлетается на осколки от первых толчков Мадары.
Изуна смотрит на Тобираму и не понимает его. Совсем.
Глупый Сенджу плачет, как дитя, и навряд ли от боли — даже если это действительно его первый опыт с мужчиной, это не настолько болезненно. Тем более брат сдерживается.
Но если не боль, то что? Что вызывает у него такое отчаяние? Считает секс с мужчинами постыдным? Полным асексуалом точно не является, Изуна знает, что как минимум к одной женщине Тобирама ходит регулярно, а может, и не только к ней.
Глупый Сенджу. Совсем-совсем глупый.
Изуна на его месте был бы счастлив, что его тело — цена жизни брата и детей клана. Ведь тело — это такие мелочи. Кроме глаз, конечно, но только потому, что глаза — для брата. Но Сенджу же никто не пытается лишить кеккей-геккай.
Изуна обнимает его ласково, помогая держать заданный братом ритм движений, слизывает слёзы, целует засечки на щеках. Даже так Сенджу красив и привлекает. И Изуна всё-таки целует того в губы, тонкие, подрагивающие от попыток хотя бы не выть в голос.
— Какой же ты красивый, Тобирама, — шепчет он, оторвавшись, всё тем же вкрадчиво-мурлычущим тоном. — Не плачь, просто расслабься.
Его никто не тронет. Его будут любить, по-разному, но со всем пылом.
— Давай, Сенджу, ты же любитель вывернуть всё не с той стороны, посмотри на ситуацию иначе. С нами можно всё, понимаешь, можешь расслабиться, можешь выгнуться, развести ноги, насадиться поглубже, сменить угол и кончить от одного ощущения, что изнутри ты полон тем, кто тебя желает. Тобира-ама, — шепчет тому на ухо Изуна, судорожно лаская себя, водя по мокрой коже Сенджу членом. Касаться. Это так приятно.
Глупый Тобирама.
А у него пустые глаза и вздрагивающие плечи. Он не слышит Изуну, у него свой маленький ненужный ад, в котором главный палач он сам, осознающий, какое же он жалкое, слабое эгоистичное дерьмо.
Собраться. Всё же хорошо. Это же ради Хаширамы и клана Сенджу.
Учихи слишком близко. Все чувства сенсора велят выйти из этой круговерти, закутаться в собственную чакру.
Он может только открыть рот и постанывать.
Изуна притирается ещё ближе, смотрит в эти пустые глаза, и думает, где же они так переборщили, что Тобирама настолько ушел в себя. Впрочем, неважно. Свои желания сейчас сильнее, и брат, касающийся носом белых волос, важнее тех глупостей, что мог додумать себе Тобирама.
Он кусает Сенджу за подбородок, цепляя засечку, слизывает кровь, смотрит, как красные капли стекают по белой коже.
Брат их слизывает с довольным урчанием, смакует. Изуна тянется его поцеловать, ещё крепче зажимая Тобираму меж ними. И погладить волосы брата, и самому себя ласкать — уже мало.
А Тобирама не реагирует, и это совсем не интересно. Изуна целует Мадару в уголок губ и просит:
— Разверни его лицом ко мне, нет, с члена не снимай.
У Сенджу, как и у почти любого шиноби, растяжка позволяет и не такие трюки, и братья без особенных сложностей переворачивают Тобираму.
Изуна улыбается, заглядывая ему в глаза, касается кончиками пальцев возбужденного члена, подрагивающего и от напряжения, и от толчков Мадары.
Изуна гладит Тобираму, отслеживает реакции — но тот даже не шипит, не реагирует. Скучный Сенджу!
Брат думает так же. Ведь никакой реакции на то, что он делает, значит, что он делает что-то не то. Выжидательно смотрит на Изуну, но тот только трогает, даже очередной болезненный щипок соска не помог, и он качает головой.
Мадара вздергивает Тобираму чуть выше, как когда поворачивал на себе, и опускает чуть иначе. Глубже, чуть менее удобно самому Мадаре, но Тобирама охает, подаётся вперед, но всё равно опускается на член брата.
Совершенно волшебный член, облизывается Изуна, от него у Тобирамы снова стоит, и крепко. А будет лучше, да, Сенджу, ты же снова тут?
Изуна ловит в ладонь член Тобирамы, улыбается вкрадчиво, оглаживая его, придерживает тело Сенджу своим так, чтобы брату было удобнее двигаться именно так, и к его удовольствию Тобирама снова смотрит осмысленно, стонет, пытаясь сжать зубы и сдержаться, дёргается в руках и веревках.
Изуна наклоняется, прикусывает его плечо, и демонстрирует Сенджу, как слизывает с губ его кровь.
Тот на удивление смотрит пристально, внимательно, осмысленно. Будь у него шаринган, Изуна б поклялся, что он копирует. Но он просто стал дёргаться чуть менее активно, и Изуна понимает, что столь пристальное внимание — попытка отвлечься.
— Тц-тц-тц, Тобирама, как можно стараться не чувствовать такой член в себе, — укоризненно качает головой Учиха. — Может быть, тебе его просто мало, м?
На глазах у Тобирамы он вдумчиво облизывает палец свободной руки, оглаживает им яички и под ними, намекая — скорее брату, чем Тобираме. И смотрит на Мадару вопросительно, можно ли?
У того глаза темнеют еще больше, он снова толкается в Тобираму, прячет лицо у того в шее, лижет её. Это кивок, согласие, и, Ками-сама, Изуна сумасшедший экспериментатор, но он не против. Брат совсем без тормозов, но им обоим будет хорошо.
Изуна улыбается согласию брата, и оглаживает влажным от слюны пальцем вход, а после прижимает его к члену брата, и толкается вместе с ним, растягивая Тобираму ещё сильнее.
Тот судорожно стонет, опять брыкается, его попытки отвлечься опять сбили, и пальцы, оглаживающие член, и член в заду снова ощущаются остро, резко, заставляя стонать и снова и снова переживать свою слабость.
Изуна любуется этим зрелищем, он хочет дождаться, пока Тобирама кончит так, о, ему хватит на это терпения. А пока он смотрит, как дрожат у того губы, как щеки снова заливает краска.
И идея наклонится и поцеловать брата там, где он соединяется с Тобирамой, хулиганская, но очень интересная. Только перед этим лизнуть сосок Тобирамы, давно уже не розовый, как язык, а распухший, налитый кровью. Нравится ему, хочет он того или нет, нравятся их прикосновения.
Если б всё было иначе, Тобирама б осознал все прелести таких ласк, сам бы за ними пришёл, думает Изуна. В его голове Сенджу стонал на его собственном члене, пока удовлетворенный брат наслаждался этим зрелищем.
Изуна легко распластывается по полу, смотрит внимательно, как скрывается в Сенджу плоть Мадары, как расходятся края мышц, позволяя погрузиться в себя уже большему, чем член.
Изуна внимательно смотрит, от зрелища мурашки по коже.
Туда можно не один член, бьется настойчивая мысль.
Он поднимает глаза на Тобираму, хоть символически поделиться придумкой, но тот вряд ли услышит.
Со следами слёз, удовольствия, унижения и понимания, что его раскрыли, обтрогали и осмотрели со всех сторон и ракурсов, он снова почти выпадает, но на этот раз почти туда, куда надо Учиха.
Остаётся только немножко его подтолкнуть… А заодно и попробовать Сенджу на вкус и там, и Изуна кусает того за внутреннюю сторону бедра, оставляя метки, но языком по члену проводит почти нежно, едва касаясь, но задев все чувствительные места, особенно пройдясь по головке.
Тобирама удивленно вскрикивает. Вряд ли он ждал, что ему достанутся полноценные ласки, Изуна и не собирался, но ведь это так заманчиво. А раз хочется, то что его остановит? Брат не против, Изуна чувствует его желание, чувствует затылком сверху тяжелый взгляд. Он сделает красиво для него.
К тому же, вкус Тобирамы ему нравится, а раз так — можно и вылизать его, так, что ему это понравится. А кожа тут такая бледная и нежная, что её хочется касаться, как и почти сливающихся с ней белых волос.
Смотри, брат, мы всё сделаем очень, очень красиво.
И хорошо. Всем.
На удивление, Тобирама не оценил. Славящийся здравым рассудком и логикой, он не понимает, что раз его ласкают, не режут на куски и не калечат, то и не будут, ведь хотели бы вредить — не пытались бы подпустить к себе близко.
Нет, Изуна бы мог. Но с таким, как Тобирама, это было бы растратой ресурсов.
Ну же, Сенджу включи мозги, выгнись навстречу, повернись к Мадаре, подставь тому шею или губы, и просто потрахайся в удовольствие! Что ж тебе так застилает глаза фамилия, обиженно про себя шипит Изуна.
— Сенджу, ну! — выпрямляется Изуна, полностью отстраняясь от Тобирамы, разминая пальцы. — Ну где хоть какая-то инициатива, а? У тебя встал, у нас встал, так уж давай, заслуживай шанс развязать, уговаривай, — нет, Изуна не издевался. Он его хотел, да, прояви Тобирама хоть каплю согласия… — Будешь себя хорошо вести — развяжем. Веселее будет. А нет — вместе с братом вдвоём получим своё. М?
И вместо понимания Тобираму скручивает. Изуна недовольно цокает языком и опускается к его члену — вопреки всему, возбуждённому.
Или Тобирама не трахался почти полгода вообще, что звучит мифично, либо ему такое нравится.
— Не порву — не люблю трахаться по крови, — фыркает громко Изуна и Сенджу вздрагивает. Ему казалось, что хуже, чем есть уже не будет, что сильнее нарушить его личное пространство, лишить чего бы то ни было своего, невозможно. Но то, что озвучивает Изуна, ясно говорит — ошибался. Учиха знают, как сделать ещё хуже.
А он не может ничего. Ни избежать насилия, ни отстраниться от тела и не чувствовать чисто-физиологического удовольствия, ни даже не реагировать.
— Нет-нет-нет, — тихо начинает Тобирама, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Подобие медитации, отупение, самогендзюцу без чакры.
Мадара жадно кусает его за плечо, больше больно и символично, чем раняще, но идеально, чтобы вышибить из нащупанной дороги к пустоте.
Сенджу снова пытается дёрнуться, но Мадара ловит его, притягивает ближе, заставляет приподнятым, давая доступ брату. Гладит по бокам и опять щиплет соски. Тобирама только отчаянно мотает головой из стороны в сторону, отрицая всё, что есть.
— Тише, что такое? Не нравится? — в голосе старшего Учихи гремучий коктейль издёвки и заботы, вызывающий живительную ярость.
Но и она тухнет слишком быстро, вокруг одни красноглазые. И Тобирама снова шепчет, сначала тихо, и наконец орёт изо всей дури:
— Мне не нравится! — отчаянно кричит Тобирама, смаргивая слёзы, пытаясь вывернуться из рук Мадары. Это отчаянная попытка солгать, отвлечься от физиологии, но Учиха не настолько глупы, чтобы верить. Изуна только смыкает губы на головке его вставшего члена и запихивает в него второй палец. Мадара шипит — пальцы в Сенджу мешают ему двигаться, ему осталось совсем чуть-чуть, чтоб кончить, и брат оглаживает его бедро, не прекращая толкаться пальцами в Тобираму вместе с ним.
Когда Сенджу кончает, его лицо — картина унижения и страдания от того, что он кончает от твёрдости внутри, но Изуна всё равно тщательно вылизывает его, всё глотает. Сожрать Сенджу…
Мадара резко выдыхает, и Изуна закидывает себе на плечи ноги Сенджу, встаёт, обнимает его, чтоб обнять с ним брата, погладить того по волосам, пока тот судорожно толкается в широко раскрытого, влажного Сенджу, желая разрядки. Тобирама начинает дёргаться, ему неприятна чужая твёрдость внутри, особенно сейчас, с высоко задранными и разведёнными ногами, пока Мадара движется так резко, что кожа шлёпает о кожу с хлопающим, пошлым звуком.
— Бра-а-ат, — стонет Изуна и тянется за поцелуем.
Тобирама кричит, стараясь увильнуть вбок, на его плече Учихи лижутся, глубоко, с урчанием, но они же не дают увернутся, снова натягивают его на Мадару, глубже, крепче, и мир крутится.
Жарко, влажно, грязно, его сперма — во рту Изуны, её слизывал Мадара, что двигается в нём снова и снова, это настолько неприятно, что уже хорошо, и Тобирама извивается ещё и ещё на распирающей твёрдости.
— Бра-а-ат, — хныкает оторвавшийся от Мадары Изуна, смотрит просяще, трётся носом о плечо Тобирамы, растирая по нему тёмные пряди, — я хочу… внутрь.— на разочарованное лицо Мадары резко крутит головой, хватает зубами за губу брата, который уже почти вышел из Тобирамы, — нет, с тобой… хочу тебя касаться, пока мы его…
— Нет, нет, пожалуйста не надо… — молит Тобирама, пока его перехватывают удобнее разводят ноги шире, — нет-нет-нет-нет, — шепчет, пока Изуна прижимается к члену полувышедшего из Сенджу брата, гладит чужой вход, оглаживает нежно оба члена.
Внутрь они толкаются синхронно.
— НЕЕЕЕЕЕЕТ! — судорожно орёт Тобирама.
— О даааа, — сладко урчит Изуна, устраивая подбородок на ключице Сенджу, подставляя лицо под поцелуи брата, обнимая Тобираму, удерживая его за ноги, заставляя раскрыться больше и благословляя его растяжку. Отменную, как жаркое тесное нутро, в которое так приятно толкаться, почти до боли ощущая твёрдость брата, что жадно двигается, жёстко хватает Сенджу и безумно легко и нежно целует его лицо. Ласковый братик, мурчит Изуна довольно, помогая подхватившему их ритм Тобираме.
Тот плачет, не сдерживаясь, всхлипывает, выгибается в пояснице, ёрзает. Его бесцеремонно и больно лапают оба Учихи, хорошо, что ещё чего в него не засунули, а потом начинают двигаться не синхронно, и Тобирама, кажется, орёт не затыкаясь, дёргает связанными за спиной руками, опереться на держащие его руки, и у него почти получается, но он соскальзывает и сам насаживается — глубже, на обоих, захлёбываясь криком. Откидывает голову на плечо Мадаре, смотрит бессмысленным взглядом в потолок, пока судорожно стонущий в поцелуй брата Изуна оставляет на его бёдрах новые синяки. Тобирама дышит сипло, всхлипывает, его слёзы капают на плечо Мадары, пока старший Учиха не кончает в него, толкается пару раз напоследок и не выходит.
Хищно облизывается Изуна, толкая к брату Тобираму, тот и подхватывает его, устраивает его голову на плече удобнее, обнимая Сенджу и гладя брата по хвосту, пока тот толкается ещё и ещё, словно хочет войти совсем глубоко, скользит по сперме брата. Оно не столько смазка, сколько след Мадары.
Пока Изуна трахает удерживаемого на весу Тобираму, меняя углы проникновения и чуть вращая бёдрами, Мадара дышит на шею Тобирамы, прихватывает её зубами. Тот недавно кончил, но его распирают изнутри, так печёт, что тот почти не различает шёпота старшего Учихи «Сожмись, сожмись же ну!»
Когда Мадара кусает его за плечо до крови, он сжимается инстинктивно, вызывая довольный стон Изуны. Изнутри печёт, волосы Учиха щекочут шею, касаются скользко боков, болят растянутые мышцы, ноют бёдра, меж ягодиц мокро, и сведи он сейчас ноги — потечёт по бёдрам. Тихо всхлипывает, и Изуна двигается ещё резче.
— Пожалуйста, хватит, — еле шевеля губами, просит.
— Он просит, — тихо говорит Мадара и Изуна тут же цапает зубами Тобираму прямо поверх укуса Мадары, и тот вскрикивает болезненно.
— Хва-атит…
Слёзы слизывает Изуна, высовывает язык и под взглядом Тобирамы, больным и жалким, Мадара собирает их привкус своим языком. Тихо всхлипывающий Тобирама жмурится, напряжение возрастает и он не хочет, внутри шевелится грязное, плотское напряжение. Такое, когда снимаешь юдзё и ебёшь её, намотав волосы на кулак, в глубокую, растраханную промежность, хлюпающую смазкой. Он чувствует себя этой юдзё, напрягает бёдра и мышцы живота, не может прекратить всхлипывать.
— Изуна, Изу-у-у-у — зовёт Мадара, и быстро, по-звериному лижет того в губы, — я сейчас снова…
— Возьмёшь его спереди, хаааа… в рот, — отвечает Изуна, срываясь на короткие, резкие толчки. Он уже не может ждать, яйца сводит, в голове мутится, и Сенджу наконец сжался, как надо, приподнимает задницу, опираясь лопатками на грудь Мадары, сжимает Изуну мышцами, обхватывая головку, со всех сторон, и Изуна довольно урчит. Стоило хорошенько трахнуть Сенджу, и тот стал отзываться, хорошо, глубоко, да, так, умница.
Тобирама же отчаянно краснеет, ему больно, это так унизительно, но вот внутрь хочет сперму младшего Учихи. И попробовать на вкус. И чтоб тот не останавливался. Член не стоит, но изнутри поднимается желание ёрзать задницей, поднимать выше, выставлять, и хотеть, чтоб снова наполнили, подхватили, зажали в жаркой тесноте меж двух сильных тел.
— А пока ты будешь его трахать, — выдыхает Изуна почти со стоном, — я его снова возьму, и он будет между нами… Слышишь, Тобира-ама, хорошенько позаботься о братике, — урчит он и вжимается лицом в его шею, чувствуя, что почти, радуясь руке брата в волосах.
Сенджу же жмурится, и в его всхлипываниях отчаянье. Ему не может такое нравиться, но он всё резче и резче двигается навстречу младшему Учихе, хватает воздух ртом, и когда ему кажется, что Изуна кончает, не сдерживается:
— Ну же, ну!!!
Мадара издаёт короткий смешок и отступает, Тобирама падает на пол, пытается свернуться в комочек, прикрыться, но Изуна не кончил и падает сверху, раздвигает Сенджу ноги, прижимает чужие колени к полу, распяливая того как лягушку, и проникает в него снова. Они с братом растянули его отменно, этот процесс не требует помощи рук, и скользит Изуна легко.
Мадара обходит их, присаживается перед лицом Сенджу и тычет полувозбуждённым членом тому в губы. Ещё значит? Бери.
— Какая за-адница, — стонет Изуна, входя в Тобираму, который приподнял задницу, показывая изгиб спины и просто спасая чувствительный член от прикосновения к шершавому грубому полу.
— Давай, он был только в тебе, — торопит Мадара Сенджу, хватая того за короткие светлые волосы, — зубы прячь, если дороги, — и с тихим всхлипом Тобирама берёт полувозбуждённый член в рот. Тот помещается полностью, но долго это не продолжится, как и накатывающие, накрывающие сознание волны боли или удовольствия. Тобирама не знает, но уже ненавидит их всей душой.
Изуна отпускает его колени, чтоб подхватить за бока и подтянуть на себя повыше, но Тобирама сохраняет полураспятую позу, прижимает колени к полу, болезненно вывернутые, так неудобно держать зад высоко приподнятым, но беспроигрышно, толчки Изуны всё резче и достают до самого нутра, и Тобирама стонет, смаргивает слёзы, сглатывает слюну от всё крепчающего во рту члена, и невольно ловит взгляд Мадары.
Тёмные, глубокие глаза, растрёпанная шевелюра, румянец на скулах — оно смущает, Тобирама вспыхивает, отводит взгляд, и от понимания, что он стесняется смотреть в глаза человеку, который его оттрахал, сам и на пару с братом, который продолжает трахать его в задницу, краснеет ещё больше.
Мадара дёргает за белые волосы Тобирамы, шипит:
— Смотри на меня!
Тобирама смотрит, и смутно понимает что на этот раз Мадара не кончит долго, очень долго, к нему действительно успеет ещё раз присоединиться Изуна, и всё повторится. Изуна кончает, падает на спину Тобираме, выходя из него, и тот чувствует сперму, что не вся — у него внутри. Странное, неполное, неготовое чувство внутри гнетёт, но он старается не отводить взгляда от глаз Мадары, прятать зубы под губами и жмуриться, когда всё-таки задевает и Мадара дёргает его за волосы.
Изуна, почти сразу скатывается, не даёт Тобираме опустить бёдра, лезет пальцами внутрь, не стесняясь, ощупывая на повреждения и следы крови.
Сенджу не выдерживает и жмурясь, не обращая внимания на недовольство Мадары, подаётся на эти пальцы. Изуна лишь восторженно вздыхает и проталкивает пальцы до самых костяшек, ощупывает, давит-давит-давит.
Мадара вцепляется в волосы Тобирамы, вздёргивает того, отрывая от пола, заставляя резко почти сесть на колени, Тобирама сам, опять — сам! — нанизывается на Изуну, давящего на что-то внутри, и его трясёт и выгибает в сухом оргазме.
Второй минет Мадаре в исполнении Изуны Тобирама смотрел лёжа чуть в стороне от Учих. Лежал, мог отвести взгляд, но с каким-то садомазохистским вниманием следил, как Мадара осторожно касается Изуны. Это не должно было его трогать, они враги, они Учихи, они его поимели, в конце концов, без его на то воли.
Но он смотрит, ловит каждое прикосновение, и ноет не только растраханная задница, но и что-то в груди. Учихи не обращают на него внимания, занятые друг другом. И даже та доля ласки, что в процессе досталась и ему, это просто отголосок того, что меж Учихами. Сейчас это явно. То, как в волосы Мадары привычно зарывается рука Изуны. Как естественно он сгибается над ним, подставляя спину под прикосновения, как жмурится от того, что говорит его старший брат. Тобирама не слышит, что это, и думает — к лучшему.
И всё равно продолжает смотреть. Ловя долетающие капли.
«На месте кого ты видишь себя?»
Он не знает, чего хотел бы больше. Ласкать самому или чтобы ласкали его — вот так, с абсолютной естественностью, с искренним желанием и любовью.
Что-то отдаленно похожее играла таю, к которой он ходил по работе, не пренебрегая, раз уж ходит, и физиологическими надобностями, но это таю, их поведение — всегда искусная игра.
А теперь он видел, как выглядит настоящее. И не мог оторваться.
И это было предательством. Но как бы он ни ненавидел себя за это, но не мог перестать хотеть. Разве можно не хотеть быть нужным?
Как причина существования. Не шиноби, но личности.
Личность Тобирамы разъедала похлеще кислоты чужая ласка. Чужая любовь, увиденная случайно, по ошибке.
Хорошо, что он уже вылил все слёзы. Там можно было списать на насилие, тут же что, сказать что он хотел подобного, но — себе?
Он смотрит до конца. Почти не моргая.
Самосовершенствование — онанизм. Саморазрушение — вот что действительно важно.
Таю не поможет. Значит, он выпьет до дна это зрелище. Будет дальше то, что суждено.
Мадара кончает, стонет не сдерживаясь, брат вылизывает его, тщательно, без тени брезгливости и даже напротив, с явным удовольствием. А после Изуна подходит к нему и за связанные руки тащит ближе.
Сенджу думает, что его ждет второй раунд насилия, но его развязывают, раскладывают на тонком футоне и в четыре руки тщательно разминают затекшие и перенапряжённые мышцы, притаскивают откуда-то влажную мягкую тряпку, которой стирают следы.
Лучше б они его снова выебали. Физическая боль была намного привычнее тех страданий, что причиняла эта забота.
Потому что нахуя вот это вот всё, если оно — их?
Учихи — отменные палачи. Нашли и вывернули даже то, о чём он сам не знал.
Смотри, как бывает. Да, это всего лишь бледная тень настоящего и регулярного, но смотри как оно. Лови те немногие моменты, что позволены и тебе, лови и наслаждайся. Потому что потом они останутся тебе только в воспоминаниях.
Потому что ласки от двух грёбанных Учих он за этот день видел больше, чем за полтора десятка лет до этого.
А Учихи его обнимают, с двух сторон, укутывают в тепло своих тел, в свою огненную чакру, и пахнет от них спокойствием и уверенностью. Будь это не Учихи — сказал бы «безопасностью».
И он отрубается почти мгновенно в этих объятиях.
— Уснул, — удивлённо шепчет Изуна, поднимая взгляд на брата. — Он в самом деле уснул…
Его нешуточно пробирает желанием оставить вот этого вот беззащитного, открывшегося Тобираму себе. Но тот не пойдёт, тот гордый, всё равно слишком гордый. Но Изуна запомнит, будет вспоминать и улыбаться воспоминаниям.
Брат кивает, у него на лице тоже удивление. Они быстро и тщательно перебирают вещи Сенджу, осторожно, чтобы не разбудить, одевают его — и Изуна пользуется случаем, чтобы погладить лишний раз и запомнить Тобираму и таким, после зарисует и будет хранить рисунок.
Один из кунаев Мадара забирает себе — тот неожиданно хорошо лёг в ладонь, а оставить себе на память о таком событии что-то вещественное хотелось. Изуна смотрит на это и решительно открепляет от доспеха воротник, белый и пушистый, как сам Тобирама. Под вопросительным взглядом Мадары молча запихивает его себе за ворот, тот падает теплым клубком, и Изуна понимает, что это его личный, собственный кусочек Тобирамы, что будет им пахнуть.
Брат молчит, но прежде, чем подхватить Сенджу на руки и оттащить в лес, откуда брат Хаширамы сможет уйти к своим, всё-таки гладит его по лицу и касается волос.
Тобирама серый и с болезненно скривленными губами. Вымотан, судя по всему, до предела, а потом они, и сон, почти обморок, но хорошо что всё же сон. Тобирама не просыпается — ни пока его одевают, ни пока относят в лес, неподалеку от убежища. Изуна смотрит на него, садится на траву спиной к дереву и протягивает руки. Мадара отдаёт Сенджу ему, и Изуна укладывает спящего головой к себе на колени, ласково гладит по волосам, намереваясь дождаться его пробуждения.
Брат опускается рядом, подтягивает разболтавшийся узелок на плечевой пластине, смотрит, как Изуна гладит Сенджу как кота.
— Он уйдёт. Живым, — предупреждает на всякий случай.
Изуна фыркает недовольно, продолжая гладить, наклоняется, легко касается губами виска. Во фразе брата слово «уйдёт» ему не нравится, но он и сам знает, что так надо.
— Изуна, — требовательно.
Тот бросает на брата мрачный взгляд, твёрдо намеренный дождаться пробуждения Тобирамы, и снова засматривается на белые волосы, которые колышет легкий ветерок.
Вряд ли тот проспит действительно долго, но даже если и так — стоит наслаждаться моментом, пока есть возможность.
Мадара только вздыхает и трогает засечки у Тобирамы на лице. Ему идут резкие алые полосы, думает он.
— Проверю окружение, — ещё раз вздыхает Мадара и тянется поцеловать брата.
На поцелуй Изуна отвечает охотно, а после брат уходит проверить окрестности, а Сенджу на коленях вздыхает под ласковой рукой и открывает глаза. Они разлетаются друг от друга в мгновение ока, оба принимают боевые стойки и настороженно застывают.
— Удачи, — тихо улыбается Изуна, в маневре уклонения прыгая вверх, на одну из давно присмотренных высоких веток, и уходит верхними путями туда, где чувствует чакру брата.
Тобирама не слушает, а делает самое логичное в этой ситуации. Разворачивается и бежит, благо, видит куда и не сомневается. Бежит, даже не активировав медтехнику.
Изуна чувствует его сенсорикой и улыбается. Раз бегает — значит, живой. Будет жить, снова появится на поле боя, даст увидеть себя.
Это хорошо.
