Охотники и жертвы

      Оставшись один, Тобирама не удерживается и всё-таки падает на колени. Идти сложно, меж ягодицами жжёт, и он судорожно стягивает штаны. Хочется сунуть руку с шосеном прямо внутрь, но, как и при любом повреждении, сначала надо удалить лишнее. Ощупать, оценить повреждения, извлечь лишнее и только после этого лечить. Делать это сложно не только физически, не снимая брони, но и морально. Главное не задумываться, что и после чего он делает.       Ничего страшного. Он живой. Он вернулся, вылечится. И всё могло быть хуже.       Могло быть хуже — замирает в голове. Ему могли поставить закладки ментальные, вживить печати и сотни других моментов.       И Тобирама, счастливо вернувшийся домой, на следующую ночь встанет и убьёт брата. Сдаст всё, что идёт под грифом «перед прочтением съесть». Подставит всех, кто доверяет и надеется на второе лицо в клане, ведь Сенджу Тобирама был так глуп, слаб и наивен, что попался врагу. И вернулся как ни в чём не бывало.       Настолько ли он нужен в клане?       Не вернее ли будет никогда туда больше не возвращаться — таким, каким он стал, он опасен и не так уж нужен на самом деле.       Тобирама так и замирает, с полуспущенными штанами и хватая воздух ртом.       Выход только один, понимает. И суёт решительно пальцы в зад.       Неудобно, но вроде всё, за исключением дикой растянутости и травмированности, цело. Даже удивительно, с учётом того, что с ним делали. Что было больно и в процессе и после, и только дикий выброс адреналина позволил ему держаться на ногах и в сознании.       Просто махнуть техникой и всё заживёт? Такого не изобрели и вряд ли изобретут в ближайшее время, потому Тобирама делает то, что ему доступно. Стягивает растянутые мышцы, подбирает, формирует внутри тела корсет из чакры, подводит питательные вещества, проверяет на целостность, а в конце просто обезболивает.       И двигается дальше. У него есть дела, которые он не имеет права оставлять на кого-то ещё. И вещи, которые он не должен принести туда, где ани-чан и вся их жизнь.       А Тобирама любит свою жизнь. Тёплые доски пола, залитые закатными лучами солнца, дерево с грушами, что когда-то с грустной улыбкой и в память об отце вырастил Хаширама. Сенджу Буцума умер, сцепившись с Учихой Таджимой, и их разнимали молча, с трудом раздвигая застывшие в посмертном оцепенении конечности, выпутывая из смертельных объятий. Зелёный чай, любимый им, белый по праздникам, чёрный и сладкий, что предпочитал брат. И утренняя чашка кофе, и брат, растрёпанный, в одеяле, отнюдь не ранняя птичка. Кажется, вставать утром ему самому легче, чем брату, хотя сам он любил засидеться с бумагами допоздна. Действительно любил, и бесконечные свитки, и корявые почерки, и идиотизм окружающих, искренне не понимающих, что от них хотят. И когда они наконец-то понимают, что от них хотели, и в итоге от его усилий всё налаживается.       Бросать всё прямо сейчас? Из-за очевидной опасности произошедшего?       У него и так болит задница. Будет болеть и голова, всего-то.       До деревни Тобирама бежит без остановки, и в конце почти падает от истощения, но с его резервом это даже к лучшему. Он приходит ночью, уже скоро рассвет, и, отсигналив, что свои, Сенджу хромает по деревне. Третий крайний дом от скалы, рядом ручеёк, хозяину скоро полвека, и он один из самых непопулярных людей в клане.       Всего лишь на четверть Узумаки, у которого внезапно пробились способности к менталистике. Как и у всех аловолосых, выраженные через печати, что выворачивают жертву наизнанку. И сам он далеко не самый приятный человек, который слишком прямолинеен, проницателен и наплевательски относится к этикету. Одним из немногих людей, к которым старый Сен не питал острой неприязни, был Хаширама, но к брату Тобираме остро не хотелось.       Наплевательское отношение к чувствам другого человека, к его физическому и моральному состоянию, отсутствие вопросов — это именно то, что ему надо. Сен открывает на стук спустя всего десять минут, вопросительно приподнимает бровь на серого от усталости Тобираму с кругами под глазами.       — Меня поймали. Был в плену, не уверен, что чист.       — И припёрся? — ехидно хмыкает Сен и кивает вглубь дома. Там спуск в подвал. Мало кто любит жить над работой, особенно той, где обычно орут от боли и иногда выносят трупы.       Тобирама спускается легко, уверенно. После столкновений с Учихами всегда есть шанс нарваться в голове на что-то опасное, даже если его теоретически поставить нельзя. И не всегда помогает очиститься от чужой чакры в организме, ведь есть возможность, что та закрепила изменения и рассеялась. Или печать внутри СЦЧ. Или ещё с десяток вариантов, что как-то расписал Тобирама и отдал Сену. Тот покрутил пальцем у виска, сказал, что он просто чокнутый параноик, и пошёл доделывать печати.       Параноики почему-то живут дольше, а в итоге оказываются просто людьми с отменной интуицией.       Сен не протестует. Смотрит спокойно, закрывает за ними двери, активирует барьеры. Теперь даже если Тобирама на самом деле должен убить Хашираму, его успеют убить первым. Он раздевается, выкладывает пустые ножны, инстинктивно тянется за воротником и опять задаётся вопросом, зачем и когда его забрали.       Раздевшись, проходит в центр зала. Меж колоннами более простые печати, а в центре самая редко используемая. Она способна проверить даже Хашираму, тот в ней трижды лежал. Тобирама столько же, сейчас будет четвёртый. Первые два раза их в этой дряни удерживали силой, просто потому, что это было адски больно. И совершенно выворачивало сознание, настолько, что добровольно зайти в эти простенькие выжженные линии желающих нет. Судя по редкостной молчаливости Сена, тот оценил самоотверженность Тобирамы.       Вспомнить, больше чем вспомнить, пережить заново всё, что было. Это так мерзко и так необходимо, что остаётся только радоваться, что по его лицу никто ничего не прочтёт. Ложится на пол. В более простых печатях стоят, в крайнем случае сидят. А тут остаётся только согласно кивнуть на вопрос, начинать ли.       Сенджу Сен, запуская печать и погружаясь в сканирование Тобирамы, искренне желает ему удачи и сил. И про себя сравнивает его с Буцумой, который презирал человеческие слабости и начинал с себя. А потом с семьи, и хорошо, что Тобирама свою семью заводить не собирался. Как показал опыт, дети получаются хоть и сильные, но Сену их было откровенно жалко.       Он перебирает организм Тобирамы. От состояния костей и внутренних органов, мышц, до мозга. Отмечает следы долгого изматывающего бега, остатки травм, след насилия. Ничего необычного, естественно, что Тобирама подлечился, прежде чем бежать, оставив всякую мелочь и дискомфорт заживать самому. В спокойном состоянии Сен чуть правит его работу и скользит к главному: к очагу и к мозгу.       Чакры мало, но это Тобирама, оно пройдёт само, а давать рекомендации не в компетентности Сена, в его возможностях только попросить Тобираму заглянуть к Хашираме. Тот брата точно осмотрит, как бы ни был занят. Если не в частном порядке, то уж как второго в клане — точно.       Сен не считал, что любые отношения лживы, тем более семейные. Местами, разве что, но в деле лечения Тобирамы, как и в любом лечении, личное отходило на второй план, просто чтоб руки не тряслись. Хаширама был отличным ирьенином, сам Сен — сенсором-диагностом, и потому привычно откинул всё, что думал, и приступил к работе. Перебрать его по крупицам, с самого начала и до самого конца.       Чужая чакра не сопротивляется, скользит игольчатыми вспышками, пахнет сумрачной топкостью и болезненно пульсирует. Ровно так, как и должно быть.       Чужое вмешательство Сен действительно находит. Он находит следы снятого многослойного гендзюцу, отзвуки чакры говорят, что накладывали двое. Смотрит глубже, как скользят тени чужого вмешательства, что снято аккуратно. Стандартно — запутывали и выворачивали. И долго после были рядом, раз следы сохранились настолько явно. Особенно тщательно теперь Сен ищет отзвуки сигнатур этих образцов в закладках, в тенях, во всём, чего не было во все те разы, что Тобирама лежал в его руках.       А у него в руках был и он, и Хаширама, и все из клана. Потому что он был не главным менталистом, он был единственным. Сенджу могут собрать человека из осколков, но вот с сознанием работают опосредованно. И перебирать полностью сознание они могут в печати, в руках единственного, связанного по ногам и рукам Сенджу Сена.       Он сам это выбрал, большую часть неразглашений устроил себе сам, в опасении выдать клан, чужие тайны и прочее безобразие. Иногда действительно смешное, но всегда личное. Сен умел молчать, и потому ему до сих пор доверял Хаширама, всегда верил Буцума, и Тобирама приполз именно к нему.       Это его работа, и никуда больше он не сунется.       Сен знает эти сигнатуры. Одна последние годы присутствовала в чакре практически каждого, вернувшегося от Учиха, кто был хоть сколько-нибудь значим. «Жертва Изуны» очень быстро стало нарицательным обозначением для того, чей мозг был вывернут наизнанку, распотрошен по кусочку вплоть до детских воспоминаний и собран назад не таким, каким был. Вторая — Мадара, но тот в тонких иллюзиях не искушен, его вмешательства в разум — что дубиной по затылку. Их коварство как раз в этом — Учиха-доно не извращается в тонких подставах, а суёт правду под нос. Нюхай и живи с этим дальше как хочешь. Многие — не смогли. И Сен отлично понимает, почему Тобирама предпочел лечь сразу в большую печать.       И Сен перетряхивает каждую крупинку чакры в поисках вмешательства, он видел десятки закладок и скрытых изменений авторства Изуны, и не находил на Тобираме ни одной из них. Будто и впрямь не оставил ничего, одна иллюзия да физические пытки. На Изуну это было совсем не похоже, как и то, что он позволил брату вмешаться. Вмешательства в свои иллюзии тот не дозволял и защищал их так, что вернуть жертвам разум и обратить действие получалось в одном-двух случаях из десятка.       Сен трижды перепроверяет результат, но так ничего и не находит, и вынужден прекратить исследование.       Тобирама приходит в себя не сразу.       — Чисто, — хмыкает Сен, наблюдая как расплывшееся и вздрагивающее тело извергает из себя потоки желчи, — вода там же, где и всегда. Что-то ты подозрительно жив и разумен для выбравшегося из когтей Повелителя Кошмаров.       Тобирама только отфыркивается, на карачках доползает до колонны, у которой стоят графин и несколько неиспользуемых чашек. Как и все до него, пьёт из горла.       Глаза у Сена как мутный, стылый морской лёд, он не ждёт ответа, но может послушать и запомнить, на будущее.       Сен из тех, кто всем приходящим к нему желает вернуться в его же печати.       На третьем десятке лет Тобирама даже проникается к нему за это благодарностью.       — Ублюдок хвостатый, — выдаёт Тобирама, чуть отдышавшись. — Чисто, говоришь? Вот же… — слов не найти подходящих для того, что чувствует Тобирама. С Изуны сталось бы лично для него сделать такое исключение. Потому что он всё равно не сможет поверить в то, что чист. Будет искать в темной комнате чёрную кошку — и о, Изуна поржал бы, намеренно не оставив там ничего и наблюдая.       А мог оставить — что-то новое, свеженькое, что даже Сен не нашел следов.       — Ещё круг, полный давай, — цедит сквозь зубы Тобирама, уже через силу вливая в себя воду.       — Ёбу дался? — радостно хмыкает Сен, но, поймав серьёзный взгляд, удивлённо вскидывает бровь. — Тобирама-кун, ты, конечно, здоровый молодой мужик, но и правда ёбу дашься.       Тобирама смотрит упрямо, и в чем-то Сен его понимает. Следы настолько нехарактерны для жертв Изуны, что впору заподозрить неладное, но нервная система Тобирамы просто не выдержит ещё одного круга прямо сейчас.       — Так. Футон я принесу, ты ляжешь здесь, под защитой, и как следует отоспишься. После — второй круг, — озвучивает Сен, и Тобирама согласно кивает. Вряд ли он сможет уснуть, но хотя бы попытается.       — Набирать воду знаешь где, еды не положено, я не кухарка. Через шесть часов вернусь, — кивает Сен и не прощаясь уходит, барьер за ним поднимается. Тот отправит сообщение о том, что Тобирама на профилактическом обслуживании, доспит, позавтракает, устроит снова круг погружения в нутро Тобирамы, и будет всё хорошо — отпустит.       Оставшись один, Тобирама долго думает. Думает над тем, что вот он дошёл. И если в нём что-то есть, отсюда он уже не выйдет. И всё, что может, должен доделать тут. Написать прощание, что ли?       А к кому?       Что ж, подвал Сенджу Сена воистину легендарное место.       Тобирама так и не спит, сидит в глубокой медитации до самого возвращения Сена. Тот смотрит укоризненно, видя следы бессонницы, но устраивает ему второй круг в печати.       Тобирама чист от закладок и иллюзий, в нём ни капли чужой чакры, и всё же он нервно вздрагивает, слыша уверенное «Чист», смотрит недоверчивым взглядом.       Сен смотрит на это и думает, что Учиха Изуна не зря получил своё прозвище, если способен воплотить кошмары в жизнь даже для такого стойкого шиноби, как Тобирама, не использовав техник. Недаром, совсем недаром они с Тобирамой стоят друг друга.       Но Тобирама собирается, встает, благодарит Сена за работу, уходит. Тот только кивает, ещё раз повторяет, что Тобирама чист, ни закладок, ничего. Ему, откровенно говоря, совсем не хотелось бы, чтобы ещё один сын Белой Волчицы пал — пусть и не в бою, но под властью собственных кошмаров, умело извлеченных на поверхность.       А Тобираме предстоит ещё много-много дел. Он обязан разобраться, что узнали из его головы Учихи, как повлияет это на те дела, которыми он занят, и как если и не поправить всё — хотя бы минимизировать вред.       Однозначно отказаться от последней миссии. Погулял, отдохнул от сенсорики. Необходимость относительно регулярно выходить за пределы обитаемой территории, чтобы не потерять границы себя. Собрать обратно чувство чакры. Снова почувствовать тело, которое только его, которое столь часто подводило в детстве невозможностью на него положиться, и сейчас снова страшно за него. Вечно ломающаяся тушка.       Тобирама только вздыхает, представляя объём работы. Хотя перетрясти всю разведку, контрразведку и бухгалтерию, загрузить делами всех, кто попадётся под руку, и заставить, наконец, это всё работать, и работать верно, давно пора.       Поменять все пароли и схемы. Планово это должно было бы быть через три года и по строгой цепочке, а вот сейчас будет лавинообразно.       Его почти-предательство не станет им полностью и не затронет клан.              Всё идёт как обычно, поставщики жалуются на дороги и разбойников, заказчики пытаются расплатиться шёлком вместо риса, Тобирама шипит на всех сразу и придаёт живительного ускорения одним своим присутствием. Хаширама сбегает от ненужных по сути бумаг пить чай и игнорировать Советников, Руководителей, Ответственных. Игнорировать их на тёплом дереве крыши беседки, с вкусным чаем и сладостями было особо приятно.       Нет, потом, конечно, он всё решит, разберёт и справится. Но сейчас следовало злостно скрыться от обязанностей и вздыбленного, как анаконда во время беременности, что пришлась на линьку, Тобирамы. И подумать о том, что же его так царапает.       Дети учатся жить в лесу, собирать ягоды, старая Маэко зашивает сиротам подранные одежки, громко сетует на неловких глупых детей и гоняет веником пьяниц, что до рассвета не расползлись с улиц. Враги молчат, рис отшелушивают и варят, рыбу ловят, а мясо идёт в силки, медленно заполняются кладовые и всё идёт по плану.       А вот оживление такое, следит Хаширама за кометой пролетевшим пацанёнком, свойственно перед праздниками разве что, а уж никак не середине летнего месяца, когда год только начался. Тобирама, что ли, всех их покусал.       Если судить по скорости перемещения народа перед домом Сенджу Кьёдай, за которым Хаширама наблюдает с крыши беседки, так оно и есть. Кажется, некоторые вообще ногами земли не касаются.       Для брата свойственно переживать какие-то свои внутренние конфликты или реальные проблемы погружаясь в работу, выполняя её педантично, основательно и идеально. Хаширама не лез — это ему помогало, а открываться Тобирама не любил.       В дом зашёл один из ответственных за обустройство хранения оружия, значит одну из его проблем можно вычёркивать. За пропущенные сроки его пропесочат просто за компанию. Но когда он вылетел из дома и скрылся за горизонтом в течение нескольких ударов сердца, что физически невозможно без телесного мерцания, Хаширама вынужден был признать, что с братом что-то категорически не так.       Тобирама, конечно, любил кошмарить окружающих, может, просто мстил за детство, может по натуре был тем ещё любителем издевательств над теми, кто это заслужил, или даже невинно мог не предполагать, что окружающие физически не способны на то, чтоб делать всё идеально и с первого раза. Так или иначе Тобирама большую часть времени являлся воплощённым кошмаром для Сенджу. И особенно для всех, кто не Сенджу, и в принципе не способен соответствовать высоким званиям, и не закалён общением с братом. Но вот текущая ситуация — это явное обострение.       И Хаширама любил своего брата. Серьёзного не по возрасту, ответственного, жёсткого и холодно-отстранённого. Вот такой у него брат. Единственный, дорогой и любимый. С которым случилось что-то размаха клана, и надо хотя бы узнать, что именно.       До того, как сам Хаширама разделит стремление всего клана мигрировать куда-нибудь подальше от алого взора Тобирамы. Это было настолько очевидно, что подумать и догадаться не мог никто. Тобирама не спал. Засыпал на четверть часа и просыпался от собственного крика, в четвертом часу утра садился пить зелёный чай и начинал очередной день чуть более злым, чем ложился вечером. Представить спящего днём Тобираму не могла даже их мать.       Что логично, каждый новый день ситуация становилась чуточку хуже, чем в прошлый. По Тобираме не понять, что его что-то гнетёт, но внимательно наблюдающий Хаширама на второй день понимает, что брат, конечно, обладатель неплохого по уровню гремучей смеси мерзости и честности характера, но и он начинает перегибать.       По крайней мере, не надо было осторожно уточняющую, какая еда нравится Сенджу-доно, девушку посылать за филеем из Учиха, та ушла в слезах и даже поверила, Хаширама еле её разубедил, умолив не обижаться на брата. Впрочем, пришедшие от двора даймё официальные заказчики впервые на его памяти предпочли уехать в первый же день визита, побив все рекорды, а всё потому, что кто-то гражданский умудрился увести у Тобирамы чашку, почти ведёрко кофе. А потом сдуру попробовал пригласить его разделить с ними трапезу. Второй день не евший Тобирама предпочёл заняться делами с такой энергичностью, экспрессией и вежливостью, что у Хаширамы были неплохие шансы увидеть, как гражданские осваивают Шуншин.       И как бы это ни было смешно, забавно и местами полезно, на самом деле всё очень плохо. Его брат не ест, не спит, не отдыхает, вымотан и явно что-то пытается забыть. Могла ли его расстроить та миссия, которой он воспользовался, чтобы пройтись и дать сенсорике отдохнуть? С учётом записки от Сен-сана о профилактической проверке, которая как-то несколько затянулась даже с учётом паранойи брата…       Но признаваться Тобирама не спешил. А Хаширама, не уверенный, что имеет право к нему лезть, сомневался, стоит ли ему вмешаться.       Брату точно было очень плохо, но примет ли он помощь? И даже если примет, сама идея как-то ему помогать нова, и ставит в тупик. Отбирать работу — не эффективно, поить? Пить алкоголь в случае Сенджу идея весьма сомнительная, даже если проберёт — неизвестно, не будет ли потом хуже.       И он отменил всё то, ради чего тогда гулял.       Хаширама задумчиво трёт подбородок и следит за братом, где-то на удивление оставившим любимейший пушистый воротник.       К вечеру Хаширама таки принимает решение. Если брат опять не будет спать ночью, он к нему придёт. Просто посидеть рядом, помочь уснуть медтехникой — пусть хотя бы выспится. И, может быть, согласится рассказать, что такое с ним стряслось на этой прогулке, что ему потребовалось всё отменять, сидеть полсуток у Сен-сана и так выматывать себя и окружающих?       Весь вечер Хаширама следит за Тобирамой, от которого ощутимо веет бешенством. При ровном выражении лица и спокойном голосе это особенно страшно, и в клане резко возрастает занятость и навыки маскировки, что не всем помогает. Но он терпеливо ждёт, и когда время склоняется к трём ночи, а Тобирама и не думал раздеваться и ложиться, встаёт и идёт к нему, не скрываясь, как в предыдущие ночи. Легко стучит по седзи и, не дожидаясь ответа, входит.       — Тобирама, можно?       — Ани-чан? — выдержка — поразительна, но давление чакры не спадает. — Что-то случилось?       — Да, — медленно кивает Хаширама. — С тобой что-то не так. После твоей последней миссии ты не спишь, не ешь, полсуток просидел у Сен-сана. Не поделишься, что произошло?       Тот передёргивает плечами, но взгляда не отводит.       — Я провалился, Хаширама. Информация потеряна, надо переделать срочно пароли и сеть осведомителей, и всё прочее. Надо закончить побыстрее, а эту мою ошибку я не считаю вправе перекладывать ещё на кого-то. Дня через три у тебя на столе будет отчёт по всем изменениям.       — Изменениям. А по тому, что с тобой происходит? — ровно интересуется Хаширама, ухвативший самое важное.       — Со мной всё в порядке, — отмахивается брат.       — Тобирама, мне важно знать, что с тобой произошло, — решается попытаться настоять Хаширама. — Кто — и что — с тобой сделал?       Тобирама болезненно кривится, вопрос брата — и особенно ровный тон, которым вопрос задан — оживляет воспоминания резко, рывком, о том как на своего младшего смотрел Мадара. Это в боях старший Учиха — воплощение скучающей надменности, пока не увидит Хашираму, там, с братом он даже на братову игрушку смотрел с теплом. Щеки снова идут красными пятнами от этих воспоминаний.       Довольно быстро он перехватывает медтехникой контроль над сосудами лица. Днём он эту технику даже не отпускает.       — Поймали, допросили. Гендзюцу, я раскололся, — всё-таки не выдерживает и отводит взгляд в сторону Тобирама, — прости, я подвёл тебя. Я исправлю.       Это был не Хаширама. Тогда он не отрицал ничего, не оставлял его в руках у Учиха, чтоб спасти соклановцев. Это всего лишь иллюзия, в которую он поверил. Брат тут не при чём. И он будет напоминать это себе, пока не поверит снова.       А остальное не для него и лучше б забыть.       — Тобирама, я за тебя волнуюсь, — тон Хаширамы отражает его беспокойство, но про нужную мимику тот забывает — от этого самого беспокойства, тут не до правильности игры, — кто тебя поймал? Как ты перенес гендзюцу?       — Ани-чан, — вздыхает Тобирама и прикрывает глаза. Это его Хаширама. Которому, наверное, всё-таки не всё равно, — можешь сам проверить, всё, что было, я залечил.       Тобирама склоняет голову и подставляет её брату. Ирьенин он и правда лучший.       Хаширама аккуратно касается его волос, активируя медтехнику. Брат не любит лишних прикосновений, лучше уж так.       Состояние Тобирамы просто ужасающее. Следы иллюзии и чакры её авторов развеялись, но нервная система на грани отказа. Если бы он не всполошился сейчас — пробирает Хашираму холодом по спине — через пресловутые три дня у брата могла вообще не выдержать нервная система.       Он мог потерять брата.       И даже не заметить этого.       — Ну, видишь, всё нормально, — вздыхает тихо Тобирама. Приятно, когда так касаются.       От этих слов Хашираму передёргивает.       — Отото, а ты спать и отдыхать не хочешь? В тишине? — вкрадчиво спрашивает, абсолютно безэмоционально. «Всё нормально» для Тобирамы — это то, когда он отсылает пациентов в бессрочный отпуск.       — Не хочу, — утверждает брат. — У меня ещё много дел. Время не ждёт.       — Тобирама, твоя нервная система рискует отказать полностью в ближайшее время, — информирует его Хаширама. — Спать, отдыхать, никакой работы. Отото, я не хочу, чтобы ты умер, — фраза звучит — и тут же кажется глупой, неискренней, не выражающей всего того, что чувствует Хаширама при одной только мысли о том, какую проблему едва не упустил. И не может выразить иначе.       — Вот доделаю и высплюсь, — фыркает Тобирама. Ну, он постарается, — если упустить время сейчас, я уже не наверстаю, нас размажут. Из-за того, что я попался.       Слишком слаб. Не смог сопротивляться иллюзиям. И сейчас надо встать и вернуться к работе.       — Спасибо за заботу, Хаширама, но я тоже кое-что смыслю в ирьедзюцу. Я контролирую это.       — Если свалишься и не передашь дела — клану будет хуже, — ровно говорит Хаширама. Он не может выразить, донести всё, что внутри, до брата. Но вдумчиво давить на чувство долга может.       В голове до сих пор не укладывается, что брат мог умереть не в бою, не от подлости, а убив себя сам. Работой.       Тобирама задумчиво склоняет голову, высчитывая.       — Я пойду позову Ринмару, введу в курс дела.       — Сидеть, — тихо приказывает Хаширама.       Тобирама остаётся, смотрит недовольно.       — Тобирама, ты сейчас ляжешь спать. И отдохнёшь. Завтра утром введёшь Ринмару в курс дела в моём присутствии, — тихо, ровно выдаёт приказ Хаширама. — Тебе нужна помощь с тем, чтобы уснуть?       Иллюзия развеяна, это верно. Но то, что брат не спит вообще, само собой наводит на мысль, что тот просто не может уснуть.       — Нет, — «Хаширама-доно», добавляет про себя Тобирама.       Раздевается под внимательным взглядом брата, разворачивает футон, ложится, вытягивается и застывает. Дыхание ровное, метаболизм замедленный.       Но Хаширама всё-таки первый медик Огня, он чует неладное, ну и видел, как пытался уснуть брат. Тушит фонарь, легко проходит к Тобираме, присаживается и трогает его лоб. Обычно он засыпает в любой позе за пару минут, а тут как и думал — только имитирует сон.       — Тобирама, что случилось?       Тобирама открывает глаза, смотрит недовольно, будто присутствие брата мешает ему спать.       — Всё в порядке, — бросает тот.       И это оказывается слишком. Хаширама, холодным потом покрывающийся при мысли о том, что брат был на грани смерти, а он едва это не упустил, любящий своего брата, и честно пытавшийся дать брату столько личного пространства, сколько тот хотел, не касаться, не обнимать, раз тот не любит этого и не хочет, просто срывается на эту попытку самоубийства от отото.       — Тобирама! — он очень, очень давно не повышал на брата голос. Он вообще практически никогда этого не делал с тех пор, как вырос и стал считаться взрослым. — Пожалуйста, хватит. Я же вижу, что тебе плохо.       От оклика брата Тобирама вжимается в футон, смотрит загнанно, несчастными глазами. Которые Хаширама десятки раз видел в детстве после очередной попытки освоить гендзюцу, очередной болезни или неудачного спарринга.       Только сейчас там и глупая упёртость.       Не рассказать, не поделиться. Вжаться в пол и защищаться.       От него, Хаширамы, защищаться.       Это больно. Очень больно, что даже от него — защищаться, но уйти и оставить всё как есть Хаширама не может. Это его брат, младший, любимый, и он нуждается в помощи, пусть и не признается в этом даже ему.       Хаширама просто ложится рядом, обнимает брата и с удивлением отмечает, что того трясет нервной дрожью. Вопрос «что с тобой сделали?» встаёт в полный рост. Тобирама не любил прикосновения, но дрожью ужаса от них его не трясло никогда.       Хаширама бы обнял его за плечи, чтоб почувствовать кожу под руками, но это может сделать ещё хуже. Он прижимается прям так, поверх футона, подтаскивает брата ближе.       Они не спали вот так, в обнимку, уже очень давно, лет с пяти, как Тобирама ушёл на собственный футон.       Брат молчит, вздрагивает, а вот Хаширама молчать уже не может.       — Я не уйду, не отстану. Я буду тут.       Тобираму уже трясет, но брат так и не отпускает его, прижимает к себе, дышит ровно, размеренно, пахнет лесом и кутает в родную, знакомую чакру.       И через какой-то десяток минут Тобирама вцепляется в брата, обнимая в ответ, прячет лицо в гладких длинных волосах, мелко вздрагивает, едва не срываясь на всхлипывания.       Хаширама судорожно прижимает брата к себе. Он не знает, что надо было сделать с несгибаемым Тобирамой, чтобы того так задело, и не уверен, что хочет знать. Но он хочет знать, кто это сделал. И отплатить сполна.       Тобирама судорожно всхлипывает, и в какой-то момент Хаширама понимает, что он почти сложился пополам, прижав руки к груди.       — Тобирама, — тихо зовёт и нерешительно гладит по волосам брата. Хаширама не знает, что сделать так, чтоб оно было правильным. Потому что брат в руках рассыпается на части, даже не плачет.       Он гладит его по голове, по спине, кутает в свою чакру такой плотности, что густеет воздух, и шепчет о том, какой Тобирама хороший, что он всё делал правильно. По крайней мере, именно это можно понять как один из основных «склинов» Тобирамы. Делать всё правильно. И даже если брат сделал что-то не так, стоит ли «это» его брата, его последнего брата?       Больше таких не будет. Честно говоря, таких и не было, серьёзных, взрослых не по годам, не шарахающихся от бесчувственного лица и от перебора с наигранными эмоциями, того, кто всегда был рядом. Злой, местами объективно подлый, бесчеловечный, с полным отсутствием морали и бесконечно любимый Тобирама, который не любил прикосновения, фыркал на мечты Хаширамы, но неизменно помогал тому в достижении их.       Что тебя сломало, Тобирама?       А брат скулит в его руках, кусает собственное запястье, в воздухе пахнет кровью, и хорошо, что всё в его чакре. Она сама по себе лечебная, и пусть это всего лишь симптомы, но она уберёт их. Залечит следы зубов на запястьях. Поможет расшатанной нервной системе, хорошо, что они братья, что они с детства вместе, и отторжения не будет. Комок, свернувшийся калач брата, как его любимые кошки.       Хаширама чувствует нежность, желание пригладить вихры на затылке, загнать мазать царапины щиплющим средством и валяться на камне. Они делали это вчетвером, делали втроём. А потом на них обоих упало небо.       Свод небес тяжёл, но они несли его, не показывая тяжести даже друг другу. Строгое лицо Тобирамы, его собственная вечная улыбка, клан, даже не задумавшийся, что вместе с Буцумой умер не только Учиха Таджима, но и приличная часть не сильнейших бойцов клана, нет, намного хуже — почти половина тех, кто знал, как вообще управлять этой безумной махиной — кланом.       Они смогли. Впряглись, вытащили, вместе, и когда наконец-то появилась возможность выдохнуть, Хаширама уже не нашёл младшего Торью, который хоть и был всегда серьёзным, никогда не был таким далёким. Вытянувшийся резко, вымахавший едва ли не вполовину прежнего, окончательно побелевший, с кровавыми глазами и обдающий холодом, с резко выросшим резервом, внезапно почти достигшим объёмов самого Хаширамы, резко занявший второе место в клане, по силе, по опыту, по умениям и важности, брат отдалился.       Хаширама дал ему право на свободу, на личное пространство, на тайны, на ночи за работой. Он не перестал его любить, просто выражать любовь присутствием или словами было не в его привычках. Он мог вырастить для него специальный чай, поставить греться чайник или приготовить еду в дорогу — такова была его любовь, он ценил и ловил такие же знаки от Тобирамы, и всё было почти радужно.       Рано или поздно он бы принудил Мадару к миру, тот же тоже этого хотел, но ему, видимо, нужно было время. Хаширама верил в себя, он знал, что всё кончится лицом на скале и единой деревней под ней, и просто действовал в этом направлении.       И его мир тоже разрушался. Тобирама не должен, не может, не бывает так, чтоб он плакал, клубком свернувшись! Напиться, может быть, может, устроить кровавое побоище, но не рыдать беспомощно. Он большой, сильный, умный.       Всю ночь Хаширама пытается собрать из осколков младшего брата. Он дремлет и просыпается с задушенным хрипом и загнанными глазами, шарахается, пытается отползти и прижаться разом, ничего не говорит, и его снова трясёт, пока организм не отключается от перенапряжения. А всесильный Бог Шиноби только усилием воли удерживает себя рядом. Это страшно, его самого изнутри жжёт.       Беспомощностью, желанием просто не видеть этого и невыполнимым инстинктом помочь, спасти, вытащить. Но может он только лежать рядом, ловить путающегося в одеяле брата, и шептать его имя, позволять цепляться за себя.       Долгая и страшная ночь, в которую оба не спят толком. Но утром, проверяя брата в очередной раз медтехникой, Хаширама находит малозаметные, но всё-таки улучшения. Причём, в отличие от предыдущих дней, видит как это отражается в хватке Тобирамы на расчёске, в выражении глаз и линии плеч.       Это было правильно. Он не уйдёт от брата, даже если тот будет говорить обратное.       И на следующий вечер Хаширама пришёл сам в комнату брата, уже не спрашивая разрешения, перебирал воспоминания клона, весь день наблюдавшего за Тобирамой. Он не оставит брата справляться с этим в одиночку.       Сегодня Тобирама был чуть-чуть спокойнее, и даже немного поел — клон позаботился и принести брату еды, и проследил, чтобы поел — голод не способствует выздоровлению. Это успокаивало — значит, он выбрал верную стратегию, и будет держаться её. Теперь осталось убедить в этом самого Тобираму, колючего и взьерошенного, как бы спокойно он ни смотрел на его приход с подушкой в руках.       — Ани-чан?       — Ложись, — невозмутимо улыбнулся Хаширама. — Я побуду рядом.       Как бы брат ни возражал, ему будет от этого легче.       На самом деле будет. Тобирама возражал на словах, но цеплялся за него в темноте ночи, а значит он нужен брату — так. Рядом. Под боком.       Это неожиданно, но не невозможно. Зная это, Тобирама никуда не денется, улыбается Хаширама. То, что он не слишком хорош в эмоциях, не значит, что мозгов у него нет. И не значит, что нет их у Тобирамы, чтобы это не заметить.       — Ани-чан, — укоризненно вздыхает брат. — Ну и зачем? Я планировал поработать, и мне должна будет составить компанию девушка.       Врёт. Нагло врёт в лицо собственному главе клана!       — И кто же, если не секрет? — Хаширама смотрит на брата укоризненно, его действительно задевает эта попытка соврать. — А работать ночью тебе в твоем состоянии попросту опасно. Ложись спать, пожалуйста.       — Я не хочу спать, — упрямо и угрюмо смотрит снизу вверх на Хашираму Тобирама. Тот лишь пожимает плечами, ну не хочет, заставим.       Прямо от бумаг поднимает брата на руки и тащит в угол, где усаживает на татами.       — Я сейчас постелю, и ляжем.       Тобирама смотрит на брата хмуро, но вернуться к бумагам не пытается, пока Хаширама расстилает футон, раскладывает свежее бельё.       — Тобирама, ты сам ляжешь спать или тебе помочь? — уточняет мягко, но непреклонно, и если брат не ляжет сам — разденет, как маленького, уложит, завернет в одеяло и будет гладить, чтобы хотя бы подремал этой ночью.       — Я не маленький! — под умилительным взглядом Хаширамы вскидывается брат. — Мне не нужно помогать!       — Я и искупать тебя могу, — не поведя бровью ровно предупреждает Тобираму брат, — и мне будет в удовольствие, ибо я буду рад позаботиться о тебе.       Тобирама едва уловимо краснеет, бурчит неразборчивое нечто себе под нос, но послушно раздевается, ложится, пытаясь забраться под одеяло с головой. Хаширама спокойно раздевается, ложится рядом и обнимает брата. Крепко, решительно, окутывая его своей чакрой, своей уверенностью и спокойствием.       И через некоторое время, стоит Тобираме чуть расслабиться, он снова путается в одеяле, в итоге оказывается прижатым к груди брата, где его снова пробивает на слёзы. Тихие, без всхлипываний, и он снова пытается скрутиться, спрятать испытываемое.       Всё повторяется снова, так же, как и в предыдущую ночь, и Хаширама окончательно убеждается — он всё делает правильно. Именно это нужно брату, чтобы понемногу, по капле пережить то, что с ним случилось. Хаширама всё ещё не знает, что именно с ним сделали, и кто сделал, но сейчас не до планов мести. Сейчас — вытащить брата, помочь тому собраться снова.       — Тобирама, что случилось? — задаёт он вопрос на следующее утро. — Нет, я, естественно, и сегодня не дам тебе одному мучаться от недосыпа, кошмаров и прочего безобразия, и буду приходить, сколько надо, но ты уже больше недели не покидаешь деревню вообще, что тебе не свойственно. Тебя трясёт, у тебя организм идёт в разнос. Я хочу помочь.       Тот только отмахивается, с наступлением утра снова замкнувшийся, строгий Тобирама, уверенный в себе и стремящийся переделать все дела сразу.       Хаширама не настаивает на ответе прямо сейчас, но держится рядом с братом, приходит к нему каждый вечер, регулярно повторяет вопрос и буквально за руку выводит из деревни, ведёт по лесу. Это безумно тяжело — смотреть, как мучается близкий, и сознавать, что не в силах помочь ему сразу — только так, медленно, постепенно, выводя по шажочку из кошмара.       Причём за руку — не преувеличение. А на опушке долго обнимает застывшего изваянием брата, с ушедшим вглубь себя взглядом, повторяет, что всё хорошо, тут только он.       Не очень-то это и помогает. Нет, ему становится лучше, но эти капли тонут в бездне почти сорвавшегося Тобирамы.       Хаширама успел, задержись он в ту ночь или не дайте светлые Ками, приди в следующую — Тобирамы бы уже не было.       Но всего через три недели после возвращения Тобирамы домой из-за вмешательства Изуны и Мадары едва не срывается важная миссия, и Хаширама вынужден идти в бой, и Тобирама идёт с ним.       Он, как обычно, замкнут и сдержан, и только брат видит, как старательно Тобирама пытается не смотреть на Учих. Хаширама отвлекается от боя с Мадарой, пропускает удар, наблюдая за братом, но успевает отметить, как Изуна тепло, ласково даже улыбается Тобираме, скрестив с ним мечи, и как вздрагивает от этой улыбки Тобирама.       Хаширама видит это и начинает догадываться об ответе на один из своих вопросов. И это повод наконец припереть брата к стенке. Полученные в этом бою раны и ожоги от Мадары заживают сами по себе, и старый друг скорее всего обижен на невнимание, но Хаширама извинится потом, покажет новую технику и даст им схлестнуться и в тай.       А пока по возвращении придется поймать Тобираму, чтоб не сбежал, и заставить наконец выговориться, даже если это будет больно.       Тобираму он находит ближе к вечеру, распугав предварительно всех, кому он мог понадобиться, обеспечил свободный вечер, собрал еды и заявился в подвал Тобирамы.       — Отото, надо поговорить.       — Ани-чан? — Тобирама привычно недоволен, огрызается на любое проявление внимания, но Хаширама знает, ему от этого будет легче. — О чем поговорить? Что-то случилось?       — Да, Тобирама. Что это было в бою? Что произошло меж тобой и Учихой? — спрашивает Хаширама, бесцеремонно отбирая у Тобирамы свиток и ставя на его место большую кружку с дымящимся густым варевом. Встать напротив, сесть рядом?       Некоторые аспекты человеческих взаимоотношений так проблематичны.       Тобирама молчит, бледнеет, смотрит в кружку, не поднимая взгляда на брата. У него нет сил сказать правду. Нет сил даже повторить это про себя.       Брат всё-таки садится рядом, привычно закидывает руку на плечи и с облегчением Тобирама прячется в его объятиях. Меньше месяца, а он уже привык, чуть что, лезть под чужую защиту, льнуть к рукам.       Хашираме нравится это. Когда брат рядом, когда он может за ним следить, контролировать его состояние, помогать при необходимости. Так близко и рядом, что Хашираме самому непривычно и внове.       И он не хочет это терять, он наконец-то нащупал ниточку пути. Он чувствует больше, чем ему обычно доступно в его абсолютном спокойствии и глубоком погружении.       — Отото. Если я не буду знать что болит — не смогу помочь, — мягко говорит Хаширама.       — Тебе скорее всего всё равно, — судорожно шепчет Тобирама, но не отстраняется. Это слишком хорошо, чтоб отказываться. Даже если это — очередная иллюзия Учиха.       Это «всё равно» впивается в сердце хуже меча. Хашираме никогда не было всё равно на брата. Но отчего тот решил именно так?       — Мне не всё равно, отото, — Хаширама прижимает брата к себе ближе, гладит ненавязчиво по плечам. — Расскажи, пожалуйста, что произошло?       Тот только молчит, пытается раскачиваться из стороны в сторону, но Хаширама его удерживает.       — Тебе всегда всё равно, — разбирает на грани слышимости, напоминает себе, что брату плохо, ведь это такая очевидная неправда.       — Мне не всё равно, — ещё раз повторяет он, гладит брата по плечам. И думает, не могли ли эту очевидную глупость внушить брату Учихи? «Гендзюцу, я раскололся», ласковая улыбка Изуны, от которой брата передёргивает… Хаширама знает, что те, над чьей психикой поработал Изуна, почти не оправляются от этого. Если его брат стал жертвой… Если Тобирама так и не оправится…       Хаширама щурится мрачно. Если эта догадка подтвердится — он не посмотрит на то, что раньше не хотел вредить брату Мадары.       — И никогда не было всё равно, Тобирама, — крепче сжимает его плечи, — не на тебя. Глупый маленький брат, — улыбается горько Хаширама. Тобирама ведь и правда его младше. И может пора разобрать всё это наконец? — Отото, что сделал Учиха Изуна? Почему ты думаешь, что мне всё равно?       Тобирама так и не поднимает взгляда, но всё же начинает говорить. Рассказывает, как попался, и что за иллюзию наложили на него Учиха, и снова сбивается. Хаширама крепче прижимает его к себе. Он никогда не поступил бы так, но брат отчего-то поверил в эту иллюзию.       Поверил сразу, до конца и полностью. И теперь не может разувериться в этом, хотя иллюзия давно снята.       И Хаширама может только гладить брата и ждать, когда тот сможет сказать, что ему приказали сделать дальше.       Но Тобирама замолкает. Вздрагивает.       — И пусть сейчас тоже иллюзия, — голос у него ломающиеся льдинки, — я бы хотел, чтоб брат правда меня любил. Всё так похоже на это, я так хочу поверить.       — Я не иллюзия, Тобирама, — Хаширама обнимает брата почти судорожно сжимая руки, кутает в свою чакру, — я твой брат, и я тебя люблю. Всегда любил. Мне никогда не было на тебя всё равно.       Это не могла быть только иллюзия. Тобирама не впервые попадает под иллюзии Изуны, умеет отличать их от реальности, а Мадара и вовсе в тонких иллюзиях не специалист. Было что-то ещё. Что-то, что наглядно продемонстрировало Тобираме, что всё, что он видел от брата, не было и не могло быть любовью.       — Я… Я знаю, то, что не может знать ни одна иллюзия, — вздыхает Хаширама, — посмотри на меня, — и позволяет себе расслабиться, — я люблю тебя, Тобирама, и это не менее честно, чем я говорю, когда показываю общепринятые выражения эмоций.       Тобирама знает об этой его особенности. Итама знал, а остальные не обращали внимания на мелочь, что непонятно доживет или нет до десятка лет.       И брат смотрит, почти выпадая в привычный внутренний кошмар, но смотрит. Ему лучше. Немного, но Хаширама терпеливый.       Он справится и вытащит брата. Но всё же, что такого он увидел, что заставило его поверить, что брат мог просто продать его Учихам?       Судорожно вздыхающий Тобирама всё же собирается с силами.       — Это же надо мне самому, да? — бледно улыбается.       И рассказывает. А у Хаширамы от ужаса волосы шевелятся. Но он понимает, да. Прямой, невозможно честный Мадара выражает эмоции прямо и естественно. Увидев, как любит брата он, немудрено поверить в то, что молчаливые знаки внимания Хаширамы — и не любовь вовсе, а так, забота главы клана о ценном представителе. А брату, оказывается, надо. Надо то, чего Хаширама не умел, оттого и не делал.       Но Учихам, клянется себе Хаширама, он ещё отомстит за брата. Обоим. Сполна. Потому что брат всегда был — и есть — важнее. Потому что он его брат. Но об этом стоит подумать позднее, и Хаширама слушает дальше.       И радуется, что хоть обнять догадался.       Шутки про бревно ходят в клане и за его пределами, он сам их любит и шутит, но собственная нечуткость к эмоциональным посылам в обе стороны не то, с чем легко жить. Он ведь правда считал, что Тобираме не нужно другое внимание. И не знал, что его забота в ответ не максимум, что он может проявить, а тот минимум, что позволяет.       А отец убил половину своих детей, их братьев. И по мнению Тобирамы, и не только его, был отменным главой клана. И брат верил в его любовь к нему. И так же хочет верить в любовь Хаширамы, который тоже хороший глава клана. И не сделай Учихи того, что сделали, всё осталось бы по-прежнему. И Тобираме по-прежнему не хватало бы проявлений любви старшего брата к нему. И он молчал бы, а Хаширама так и не видел бы. Не понимал бы.       Жутко.       Они так и сидят там. Хаширама просто не решается спустить брата с рук, тот может испугаться. Странно, в одном предложении Тобирама и испуг, два понятия, что не пересекаются сами по себе. Его маленький храбрый брат, с которым он будет честным.       Хотелось ли ему самому любить и заботиться о Тобираме? Так, как мог Мадара? Нет, он не Учиха-доно. Но показать свои чувства, свою любовь — да.       Это будет просто хорошо. Он не отпустит, не оставит брата. Не даст ему сломаться, соберёт, удержит.       Хорошо, что Тобирама не видит его слёз.              Время идёт, Хаширама окончательно перебирается в комнату Тобирамы, который по-прежнему просыпается ночами, иногда плохо ест и с трудом уходит в одиночку. Но уже сам может обнять брата, и улыбается не привычно-перекошенной гримасой, что Хаширама видел в зеркале, когда отрабатывал общепонятную мимику, а тенью искренней улыбки.       В клане всё на редкость хорошо, разведку вовремя перетряхнули, и на Учих Тобирама реагирует привычным кирпич-но-дзюцу, что бесит большинство окружающих неописуемо.       Честность — лучшая политика, и Хаширама позволяет себе не следить за мимикой и тем, что люди воспринимают как знаки выражения состояния. Брат учится понимать его таким, как он есть, без человеческих слёз-улыбок-жестов. Он ловит то, что происходит само по себе, и для самого Хаширамы это как глоток воздуха. Его такого как есть любят, принимают и учатся взаимодействовать. Глупо было прятаться и от Тобирамы, ведь кто, если не он?       Но взгляд прячет иногда по-прежнему, это бесстыдный-то Тобирама. И в столице когда были, к Акеми-таю забежал только по делам, и Тэцуо, привёдший легендарного Хашираму Мокутон на встречу с даймё, тоже что-то очень умело избегал предложений развлечься и женского общества вообще.       У него был брат, а сунуться куда-то за отведённые границы он не решался.       И Хаширама видел, что восстановление идёт, и идёт быстро, но не во всех сферах. А с любовными делами у брата и так-то не очень радужно было, а теперь и вовсе грустно стало. Раньше у него хотя бы таю была, а теперь та наверняка оскорбилась на то, как сбежал от неё шиноби, и оставалось только удивляться отсутствию слухов о предпочтениях Тэцуо. Или о его бессилии. О Тобираме такие давно ходили, но, казалось, не трогали. А обжёгшийся на том, что всегда считал нормой для него отсутствие близких и ярко выраженных признаков братской близости, Хаширама боялся, что это всё — последствия того ада, что устроили Учихи замкнутому и очень недоверчивому Тобираме.       Пристальное око клана, Белая Волчица, что командиром была лучшим, чем матерью, Буцума, который вообще чувствам не подавался, даже если те у него и были, оставили свой след на них обоих.       Тобирама не должен был выжить. Но он выжил, и жил с этим, научился чему-то хрупкому, а потом по этому хрупкому жёстко прошлись Учихи.       И как теперь это исправлять, Хаширама не представлял.       Что-то он делал, и оно помогало. Тобирама учился снова доверять брату, подставлять голову под медтехники и сознаваться, что опять подхватил простуду. Последнее как медика ставило Хашираму в тупик и повергало в уныние. Этого не могло быть, потому что быть не могло в принципе, но Тобирама выбивался из общей теории чакры шиноби и болезней.       Они изучали это вместе. Вновь — пускать кого-то ближе. Давать прикоснуться к себе, к личному. И когда Тобирама прятал что-то в себе, оборачивался вокруг чего-то важного клубком, терпение помогало Хашираме дождаться, пока тот поверит, что не заставят показать, не вырвут силой, и он сам доверялся. И как когда-то почти полгода назад он поймал его в лаборатории, заставив рассказать, что случилось, и совершив качественный скачок в их отношениях, так и сейчас надо было что-то делать. Менять, идти дальше.       Направление для качественного скачка Хашираме виделось одно, но это был пример Учих. Пример, что легко мог разбить хрупкое доверие, да и подходил ли им вообще такой путь? Они не Учиха. Но давно вышедший из подросткового возраста Тобирама порой просыпался со стояком, и желание чего-то такого у него было — а к таю тот всё же не шёл. Стоит ли рискнуть? Проблема была в выборке. Не было у Хаширамы примеров братской близости перед глазами, только сверхоткрытый Мадара, его брат Изуна и ситуация как у них с Тобирамой. Да и нужно ли тому это? Может он просто нуждается во времени пережить?       Хаширама не знал. Спал с Тобирамой, будил того от кошмаров, шутил днём, научил готовить свой любимый десерт и теперь регулярно им лакомился.       И иногда видел кошмары сам. Что не увидел, не успел, не выпустили Тобираму Учихи.       И он тонет в этих раздумьях, не в силах выбрать единственный верный путь. Будь это чужой человек, тот, кого он не любит, к кому не привязан, это было бы так легко и просто. Но с близкими он беспомощен, и вязкость бессилия мешает дышать. Боги легко справятся со смертными, но брат — его собственный бог.       Хаширама не всесилен, и от этого больно.       И однажды он возвращается домой, а там погребальный алтарь Тобирамы, несколько страниц с рассуждениями о природе чакры его почерком, щерблёная нерезная кисть, пара палочек благовония. В бессилии опускаясь на колени, Хаширама вспоминает, как то, что осталось от брата, сжигали. И каменная урна с прахом. И прядь белых, лёгких и тонких волос в руках, когда высушенное, пустое тело горело на погребальном костре. И собственное бессилие, недосмотр и неспособность защитить.       Хаширама утыкается лбом в пол и воет отчаянно. Он остался один, Тобирама, как ты мог, он не сможет, он так скучает, бра-ат!       Дома тихо. И пусто. И синие доспехи разбиты, и лаборатория-подвал не пригодится. На похоронах был даже нелюдимый Сен, когда все провожали нелюдимого, нелюбимого никем, кроме самого Хаширамы, брата.       Мокутон Сенджу-доно плачет и воет по-звериному.       И просыпается.       Брат — вот он спит, белый затылок, тихое дыхание, вздрагивающие плечи. И уже проснулся.       — Кошмар? — заботливо и тихо уточняет Хаширама, не в силах успокоить бешено бьющееся сердце, оглаживает Тобираму по плечам. Живой, отъевшийся, разумный. Его брат. Тут, рядом. У него самого кошмары.       — Ани-чан… я, после этого… совсем неправильный и…       Хаширама прижимает брата к себе, шепчет, что тот всё равно его брат, самый лучший, самый любимый и правильный. Тени кошмаров бродят за ними по пятам, совсем разные, но одинаково жуткие. И Хаширама, поддаваясь порыву, целует брата в висок, не выпуская из рук, продолжая повторять, что тот хороший и правильный.       Тобирама только вздрагивает на этот жест, брат никогда не целовал его даже так, и кажется, это снова иллюзия, снова какая-то блядская учишачья издёвка, которой не может быть в реальности, и сейчас кошмар снова оживёт, брат обернётся одним из Учих, и всё повторится.       И его сворачивает — как в те самые страшные, первые ночи, и он сбивается на мольбы.       Хаширама вздрагивает от ужаса. Испуганного Тобираму он уже видел, а вот просящего прекратить, говорящего, что он не хочет, что и так всё сделает ради брата — нет. Это как провал в прошлое. Тобирама снова там, снова вздрагивает, кошмар, вторгшийся в реальность.       Но всё разрушается, когда Хаширама садится, тянет брата на колени. Тот вздрагивает и смотрит уже осмысленным взглядом, видит живого брата, обеспокоенного его состоянием. Расслабленное нейтральное лицо, крепкая хватка на плечах, и Тобирама сам разом обвивает Хашираму руками и ногами, прижимается лицом к плечу.       Слёзы, понимает старший из Сенджу Кьёдай. И снова легко, ласково касается губами виска младшего, не выпуская его из рук. И тот реагирует уже мягче, не проваливается снова в кошмары, только цепляется за брата, родного, привычного, что эти полгода всегда был рядом. Это брат целует его, бережно гладит по волосам, не иллюзия, не оживший кошмар, просто их отношения, так резко и заметно потеплевшие после того, как он вернулся от Учиха, могут стать ещё ближе.       Немножко.       Тобирама боится настаивать, боится просить — но брат сам целует засечку на его щеке, бережно и осторожно. Настолько непохоже на кошмар, что он не затмевает реальности. И он заставляет себя развернутся, поверить. Как всегда — почти волевое усилие. Но оно того стоит. Хаширама тут, рядом, гладит его по голове, держит на руках. Можно. И Тобирама выдыхает нервно, но уже почти успокоено, признаётся:       — Флэшбек, — растерянно шепчет Тобирама, и его лицо оказывается руках двинувшегося навстречу Хаширамы. Он ловит его в свои ладони, держит крепко, и младший Сенджу чувствует, что он младше, он в надёжных руках, он живой. Но холодный клубок внутри, тот, с которым он жил последние полгода, уже привычный, склизкий, шевелящийся.       — Это не так. Я тут. Ты мой хороший, замечательный, — твердит Хаширама, и поняв, что это не поможет, целует брата в губы. Отрывается и не глядя ему в глаза повторяет: — Так можно, правильно, нормально. Правила и нормы для Сенджу устанавливаю я, так что, слышишь, я тебя люблю. Во всех смыслах, отото.       И снова целует. После такого, после насилия неправильный?       Нет, Тобирама. Чувствуй. Не хочешь — не заставят. Но Хаширама любит его. И готов это показывать. Любыми способами. Для него всё приемлемо и желанно.       Они же братья.       И младший тихо, нервно вздохнув, подаётся ближе, отвечает на поцелуй, сжимает ладони брата. Хотел ли он сам чего-то подобного? Да. Хотел, и давно — но желание слишком прочно сплелось с кошмаром. Но это брат, самый сильный, самый дорогой, любящий его и проявляющий инициативу, но ни к чему не принуждающий. Его брат, говорящий, что можно. Можно, правильно и нормально.       Это настолько хорошо, что просто не может быть иллюзией. Ни одна иллюзия не смогла бы показать такое. Это хорошо. Сказано, что хорошо и нужно, и сделано — чтоб показать. Такое необходимое, как дыхание, под этим теплом пропадут любые кошмары, и ничего, что он плачет.       Это всего лишь от счастья.       Он так любит Хашираму. И сейчас ему важно зайти так далеко, как ему позволят. Убедиться до самого конца, что всё именно так, как ему кажется. Что это тепло не исчезнет, что бы он ни сделал.       Не то, чтоб он хорошо знал, что и как делать, но он целует брата уже сам, и, отчаянно смущаясь, шепчет тому:       — Я тебя люблю, — и обнимает, пряча раскрасневшееся до ушей лицо.       Хаширама растерянно гладит белый растрепанный затылок и его накрывает.       Они же братья. Как для него могло быть так, а для Тобирамы иначе, как один может отвернуться от другого, если вот они, двое, и Тобирама не за спиной, рядом. Протяни руку, и вот он — брат, друг, любимый.       А то, что между ними, это тепло и поддержка. Какого уровня контакта — есть ли разница? И коли Тобираме одиноко, они будут ближе, и ещё ближе. Хаширама целует его в шею, влажно, чувственно. Он рядом.       — Я тоже тебя люблю, Тобирама, — признание, как согласие и разрешение. С братом — хорошо.       Тобирама прижимается к брату ближе, подставляется под поцелуи, осторожно сам касается губами кожи — неловко, неуверенно, пробуя и изучая. Теплая смуглая кожа под губами и пальцами, переливающиеся в свете светильника золотистыми искрами волосы, к которым тоже хочется прикоснуться, поймать прядь и поцеловать.       Что Тобирама и делает, всё так же неуверенно, но его одобрительно гладят и целуют, придавая уверенности.       Рука Хаширамы в волосах уверенная, гладит мягкие пряди, осторожно почёсывает старый шрам, это Тобирама навернулся и раскроил голову об камень, а потом сцепляет руки в замок у него за спиной. И от этого прикосновения, полного понимания, общих воспоминаний и нежности Тобирама откидывается с довольным вздохом, на сцепленные замком руки брата, а тот пользуется случаем и облизывает кадык, спускается ниже.       Тобирама сам выпутывается из одежды, но не решается раздеть брата. Он готов отдаться сам, он и так весь рядом, до дна, а Хаширама, теплоглазый брат, улыбается.       И глаза — тёмные и жадные.       Хаширама не хочет отпускать брата, но всё же на пару мгновений разжимает руки, стряхивая одежду с плеч и снова обнимая младшего, который наконец-то доверился, расслабился, который так нежно ласкается к нему. Брата, что оживает и отпускает прошлое ради настоящего.       — Тобирама, — тихо зовёт его, — ты…       — Ани-чан, — ловит Хашираму за шею, смотрит серьёзно, и глаза родные до безумия, — я хотел этого. Хочу…       И краснеет, Ками-сама, его брат, воплощение невозмутимости, краснеет и стесняется! И кого — брата.       В осознании того, что они братья и собираются переспать, и не раз, и судя по всему, не просто переспать, нет ничего сомнительного, а вот возбуждающего — есть. И большая часть возбуждения в том, что это тот самый человек в руках. В постели им обоим «с кем» много важнее того, «как», и важно, что это самый близкий и родной человек, которого хочется радовать — и так тоже.       Хаширама целует брата, глубоко, нежно, не скрывая жадного желания. Он тоже не знал, что так — можно, но останавливаться не собирается. Им же так хорошо рядом, а будет ещё лучше.       И он второй раз в жизни понимает, что такое возбуждение. Когда стоит не из-за тщательно просчитанных и запущенных медтехникой химических реакций, а на человека рядом. У Тобирамы схожая проблема, технику они придумывали вместе, и она оказалась неожиданно популярна.       А вот то, что творится даже не в голове, а в душе и сердце, так легко не поправишь. Первый раз это был Мадара, они дрались, потратив всю чакру, и Учиха улыбался. Не ухмылялся, а именно был рад видеть и заниматься этим с Хаширамой. Второй раз — сейчас. Но тут их никто не прервёт, тут всё взаимно, и Хаширама жадно прижимает к себе брата, послушно выгибающегося и обхватывающего его за пояс ногами.       Тобирама выгибается охотно, чувствует возбуждение брата — и своё тоже, и это удивительно — сознавать, что всё это всерьёз, на самом деле, не медтехника и не иллюзия. И от этого он целует брата в плечо, развязывает пояс и шнуровку штанов, окончательно избавляя того от одежды. Он осмелел почти в мгновение, тело брата редко выдаёт честные реакции, так уж он устроен, но эта — одна из них.       «На месте кого из нас ты хотел бы оказаться?» — звучит в голове голос Изуны при взгляде на возбуждённый, не обрезанный член брата.       Тобирама сглатывает. Он хочет его.       — И так, и так, — отвечает вслух.       Он этого хочет, стучит в висках. Оба хотят. Как они этого хотят? Во всех доступных им позах и вариантах. Да, ани-чан?       Брат кивает согласно, его глаза в полумраке почти черные, но все равно тёплые, родные. И Тобирама смелеет окончательно, позволяя себе соскользнуть ниже для удобства, коснуться сперва рукой, а после и губами, попробовать брата на вкус. И это оказывается неожиданно приятно, и интуитивно ясно, что и как делать. Мысль о том, что он теперь немножко понимает Изуну, смотревшего на брата с неподдельным желанием, мелькает и пропадает снова. Сейчас — только брат, любимый, неожиданно ласковый… вкусный. Тот, кому хочется дать попробовать, каково это — кончить в родных и важных руках. Взаимно, и, желательно не раз.       Довести до хриплых стонов, до безумных метаний, и чтобы тот стонал его имя.       Да, Тобирама собственник, желающий своего родного и любимого брата. Он сделает ему хорошо, и с этой мыслью сжимает губы на головке брата, обводит языком по краю, ведь так — приятнее, гладит руками всё, до чего дотягивается, прежде чем сосредотачивается на члене.       Хаширама действительно очень быстро начинает в голос стонать. Он откидывается назад, опираясь на одну руку, ласково перебирает белые волосы, смотрит на склонившегося к его паху брата и ему до невозможного хорошо. Это непривычно, но кажется настолько естественным, что как они раньше не решились, не додумались?       Глубоко дышащий, раскрасневшийся Хаширама. Тобирама иногда позволяет себе оторваться и насладится этим зрелищем, игнорируя собственное возбуждение. Брат важнее, красивее и да, от его вкуса на языке можно кончить, не прикасаясь к себе.       Но когда тот уже скоро кончит, Хаширама тормозит его.       — То…тобираа-ама, стой. Не так. Можно я…тебя?       Тот резко выдыхает, отрываясь, смотрит на брата несколько ошалевшим взглядом, но кивает, и Хаширама легко подталкивает его, укладывает на спину на футон и ласкает его в ответ, изучающе, но уверенно. Он тоже хочет брата, хочет ласкать его и дарить удовольствие, и ему самому приятно это делать.       Эта близость молчалива, сложно выразить что-то большим, чем «люблю» и готовностью отдать себя. Хаширама знает, насколько ценно для Тобирамы личное пространство, собственное тело. Смешно для шиноби, но когда ты и твоя кровь идёт от мудреца, когда у тебя личное — это то, что готово пойти вопреки воле клана этим самым телом — так важно доверять.       Без чувств, эмоций и доверия не встанет.       Тем ценнее смущённо-возбуждённый румянец Тобирамы, который он не убирает медтехникой, смуглые пальцы на бледной коже — кто бы вообще знал что это так преступно эротично, и мысль вскачь — как взять, чтоб не повредить?       Чтоб понравилось?       Что бы брат хотел — его, и сам стремился в общую постель?       Хаширама на ходу модифицирует одну из мелких техник мокутона, небольшой побег, выращенный прямо на ладони, распадается нейтральной скользкой слизью, более густой, чем обычно, согревает её в ладони до температуры тела, и только потом касается ягодиц брата, осторожно, следя за реакцией. Но тот не дёргается, только подаётся чуть ближе к пальцам, румянец на щеках становится отчётливей. Они хотят одного, понимает Хаширама, и брату нравится то, что он делает. Опыта у Хаширамы в сексе с мужчинами нет, но в рамках общего просвещения о физиологии и постельных утехах про однополый секс ему и рассказывали, и показывали. И лечил он последствия неудачных опытов или контактов и даже игр с собой не раз.       Но на этот раз в его руках Тобирама. Хаширама смотрит внимательно, но тот тянется за поцелуем, и получает его.       Сомнения тают — оба неуверенны, но плохо не будет. Смущающе — но Тобирама же такой живой, как может быть иначе? И касается его Хаширама уже ровно, уверенно. Если брату боязливо, то он будет ему опорой. Тобираму греет эта ровная уверенность брата, помогает не бояться, не смущаться слишком сильно, просто расслабиться в руках брата, довериться до конца и поддаться желанию. В его ласках — ничего неприятного, он аккуратен, и Тобирама с тихим вздохом подаётся ближе к руке брата, чуть прижмуривается в нетерпении.       Нотки страха ещё долго не уйдут до конца, но поэтому же Тобираме так хочется большего — убедиться, увериться на практике, что так действительно будет хорошо.       Не потому, что не верит брату, а потому, что дело всегда убедительней любых слов.       Он не ищет различий в том, что происходит сейчас с тем, что было с Учихами. Прислушивается к себе, иногда проваливаясь в ощущение от ладони внизу живота, от щекочущих бок длинных мягких прядей, от осторожного, постепенного проникновения — Ками, пальцы брата в нём. Хорошо, что он всё ещё редко ест и моется более чем основательно, и всё равно это нереально смущает.       Тобирама раскидывает руки, разводит ноги и судорожно дышит. Всё хорошо, немного переждать подготовку и он сможет обнять брата. Обхватить за смуглые плечи, вцепиться в длинные волосы. Любимый брат. Это слишком личное, чтоб не волноваться. Слишком долгожданное, чтоб сбежать.       Хаширама, заканчивая подготовку, прежде обнимает брата, прижимает к груди, и тот сам прижимается и обнимает за плечи, гладит по волосам, рассыпающимся по спине брата. Доверяет, подается ближе и, отчаянно смущаясь, сам просит:       — Я хочу… так, — и прячет лицо, утыкаясь лбом брату в плечо. Он уже не может и не хочет ждать дольше.       Хаширама толкается медленно, осторожно, одной рукой обнимая Тобираму за плечи, другой направляя себя. Люди — такие хрупкие, и брат, несгибаемый, злой, отчаянный и невероятный даже в разобранном, полусломанном состоянии впервые в его глазах хрупкий. От того, насколько готов ему открыться.       Он целует его шею, гладит спину с валиками мышц, осторожно прижимается, удивляясь, что возбуждение у Тобирамы никуда не пропало.       Того это не удивляет, пропасть от боли? Как, если оно в голове, а там боли ни капли? Только всеобъемлющее облегчение. Всё хорошо, Хаширама. Как надо, думает Тобирама, и обхватывает брата ещё и ногами, прижимает к себе. Это мало похоже на обычный секс, и вообще ни на что не похоже под завесой шёлковых волос брата, его кожи, запаха, тёмных глаз, в которых он не увидит ничего, что его бы напугало или ранило.       Шея Хаширамы вкусная. Тобирама целует её, тонет в ощущениях. Движения брата медленные, размеренные, но ощущаются ярко и четко, и боль уходит, толком и не проявившись. Брат не может, да и не хочет скрывать себя, чакру, чувства. Всё тонет в присутствии Хаширамы, и Тобирама стонет ему в шею, скользит пальцами по гладким плечам, и неожиданно прогибается.       Так делал Изуна и теперь он понимает, почему. Становится хорошо. Больше чем хорошо, внутри всё переворачивается, и Тобирама издаёт довольный рык. Вот так и надо, да-а.       Хаширама не столько видит, сколько чувствует брата под собой — телом, чакрой, — чувствует, как тот реагирует, и понимает, что всё идёт так, как надо. Как правильно. Что им обоим больше чем хорошо от столь близкого контакта, и он стонет глухо от этой близости, что много больше чем просто секс.       А ещё это жадный до внимания брат, которому совсем не больно, который сильный, выносливый. Не сдерживать себя, ведь это почти преступно сдерживаться рядом с тем, кому этого мало.       Волосы липнут ко спине, пот застилает глаза, а они двигаются в такт, жмурящийся Тобирама, весь мокрый и крайне довольный. Это непривычно, желанно долго, и Хаширама гладит его. По боку, животу, ласкает сложенными кольцом пальцами его член, ворошит коротенькие волоски на шее.       Тихо, очень тихо и глубоко, они дышат в унисон. Хаширама сцеловывает дыхание брата с его губ, видит, как Тобирама вовсю наслаждается, дорвавшись до близости.       Сплести пальцы, сцепиться лодыжками, вытянуться в струну и снова накрыть брата собой. Поцеловать в уголок глаза, в насечки, позволить целовать своё лицо.       Молчаливое взаимное понимание. Глубокое, как бездонный омут, и воды его не холод и склизкие стебли кувшинок, а первородное понимание. То, что ловят они друг от друга.       Они не отпустят друг друга ещё долго, до самого утра, успеют и поменяться местами, и изучить пределы выносливости, показать и запомнить, что и для них возможно — всё, полное единение и взаимопонимание. Не такое, как у других, но столь же всеобъемлющее.       Они же братья.       Они же любят друг друга.       Всегда.       Хаширама будет целовать лопатки Тобирамы. Гладить шрамы, тени шрамов и не оставшиеся следы. Если б не его талант в ирьедзюцу, Тобирама бы походил на человека, склеенного из кусков и ошмётков, сшитого из лоскутов и надставленных заплаток. Но вот его гладкая кожа, молодого, здорового, сильного мужчины.       Того, кем он помог ему стать. Того, кому он позволит сидеть у себя на коленях и перебирать волосы, трогать языком чувствительное место под подбородком, обнимать за плечи и кусать за ключицу.       Это будет единственная боль за эту ночь. Та, которая нужна была брату.       И за то, что это разрешили, одобрили, приняли как одну из ласк и даже не обратили внимания, что должно быть больно, Тобирама благодарен. Он пьёт золотой нектар с кожи брата. В его руках безопасно, даже когда они его отпустят. Они рядом. Можно гладить тонкую косточку лодыжек, длинные, ровные пальцы на ногах, одно из самых сексуальных зрелищ и всё-таки решиться однажды позвать брата в купальни, где он сам позаботится о длинных волосах Хаширамы.       Оргазм — не взрыв, не было войны и сражений. Не одновременное достижение пика, в конце концов они спят вместе всего первый раз. Но естественное, ожидаемое почти-облегчение. Они смогли. Они рядом.       Почти-болезненная привязанность. Неправильная для мира, но нужная и верная для братьев Сенджу. Хаширама и не знал, насколько нужно это ему самому, знать, что его любили. Таким, каким он был. Любым. И будут любить, и знания, как скорчить лицо в подобающей ситуации, не нужны.       Брат согласен сам искать признаки его настроения. Вникать и изучать его реакции, достаточно просто дать ему их различать, не лгать, не скрываться. Тобирама — его чудо. Его брат, который совершенно не такой отмороженный и отбитый, как и все они, калеченный взрослением. Чуткий, терпеливый, даже когда ему самому плохо, готовый идти навстречу, даже если выхода не видно.       И этих слёз он уже не скрывал.       Когда первые лучи солнца просочились в их комнату, Тобирама уже задремал. Хаширама тихо гладил утомившегося за ночь брата по волосам и тихо, светло улыбался, совершенно искренне.       Долгая, нежная ночь кончилась, но за ней последуют и другие, и то понимание, что установилось меж ними — бесценно. Они долгие часы трахались и просто обнимались, молчали и щекотали друг друга, боролись и возились, чтоб упасть друг на друга и фыркать, что потные и надо мыться.       И всё это восхитительно, и они наконец-то, на третьем десятке лет, смогли понять друг друга в полной мере, понять, принять и выразить свою обоюдную любовь. Найти те формы её, что будут важны, нужны и доступны обоим.       Хаширама понимал, что если бы не Учихи, так задевшие брата, вряд ли они смогли пройти бы этот путь, вряд ли он вообще когда-нибудь понял, что всё не так, как он видит, что Тобирама его брат во всём, что он тоже отменный лжец, изо дня в день, из года в год, обманывающий всех. И как и он сам, страдающий от этого.       Учихи. Но с рук им страдания его брата не сойдут.       План мести начал складываться в голове старшего из Сенджу Кьёдай, когда он гладил белый затылок брата. И стыло внутри жуткое, нечеловеческое чувство, что не представляло, кем и как надо было быть чтоб вот это хрупкое, волшебное — ломать. Раз за разом, об колено, целенаправленно.       Его родного, любимого брата.       Тобираму, который не раздумывая согласился помочь брату в одном важном деле. Важном для них обоих. В их венах текла одна кровь, в сердце пылал один огонь, и какие бы слухи не ходили о демонах с шаринганом, многие, очень многие предпочли бы их вышедшим на охоту Сенджу Кьёдай.