Охотники и жертвы

      Когда Хаширама в очередной раз позвал Мадару выпить, тот понял, что столько алкоголя в него не лезет. И решительно потащил Сенджу в чайную.       Но не мог же он вести друга абы куда! И потому повёл его в проверенное заведение Саяко-сан. Аргументировал он выбор заведения тем, что Саяко и так всё про всех знает, межклановые парочки, отчётливо начавшие формироваться, туда шляются постоянно и им никто там не удивится.       От шуточек по поводу слабой печени его это не спасло. В ответ Мадара аргументировал, что не всем же потеря большей части тела не смертельна, они проверяли. Вот Хашираме не смертельно, а ему, Мадаре, даже глаза фатально терять.       Громко ржущий Хаширама на Саяко удивился, хоть и посетовал, что дружбу меж кланами нельзя сгонять в одну чайную.       «Дружбу», да. Намёка про парочки и тот раз Сенджу не понял.       Саяко на дорогих гостей посмотрела с улыбкой, от которой Мадаре захотелось спрятаться за Хашираму и заявить, что ничего такого он не имел ввиду. Но «молодым людям» моментально нашлось и хорошее место, и вкусный чай со сладостями.       Хаширама аж удивился на такое понимание.       Подозрительно осмотревший предложенное и абсолютно обычных посетителей Хаширама поежился.       — А кто она вообще такая, Саяко-сан? Впечатляет, кхм.       — Саяко-сан — женщина многих талантов, — туманно отозвался Мадара, чуть поёжившись. — Действительно многих. Она многих учила, со многими знакома и одна из тех, кому можно безусловно доверять. Но от её характера это не спасёт.       — Мне прям вспоминается учитель брата, — вздрагивает Хаширама, и отпивает чаю, — мм-мм, удивительно, настолько деликатный чай с лотосом вдали от провинции и монастырей редкость, как я мог не знать об этом? А дурной характер, мне всё чаще кажется, прорезается у всех, у кого в загашниках не один скелет.       — С учётом, что Изуна зовёт её не иначе как Саяко-сенсей, — хмыкает Мадара, — характер, кажется, отличительная черта всех немолодых шиноби. Может, и впрямь по количеству скелетов.       — Запомнить: никогда не знакомить учителей младших братьев, — шутит Хаширама и наливает чая Мадаре. Приглашали его, и по идее должен наливать Мадара, но ему всегда нравился чай, всегда нравилось заботиться, а раз они снова, уже без алкоголя, могут упоминать в разговорах младших братьев, это отдельный праздник. — А из сладостей что посоветуешь? Я так понял, ты тут часто бываешь.       — Попробуй моти, они у Цубамэ-сан восхитительны. Это совладелица и подруга детства Саяко, — поясняет Мадара. — Гражданская подруга детства. Так что знакомить учителей младших братьев… Я бы не поставил на то, что они не знакомы.       Сенджу приглядывается к круглым, в посыпке, комочкам и всё-таки решается попробовать зелёный, надеясь, что это чай, а не васаби. На его счастье, это действительно оказывается маття с густым вкусным кремом, и всё недоверие к выпечке пропадает.       — И правда вкуснятина! А Сен-сан чрезвычайно редко выходит за границы нашего квартала, так что мог быть и не знаком. Кстати, именно его протеже вы с Тобирамой отправили в смешанной команде, Току. Я очень рад, что вы так удачно всё подобрали!       — То есть, это его протеже совращает одного из лучших наших ирьенинов? — ухмыляется Мадара. — Буду знать. Ещё вот этот попробуй, он должен быть сладкий, — подкладывает он Хашираме ещё один моти.       Дёрнувшийся за моти Хаширама аж тормознулся.       — Как совращает? Тока же по девочкам?       — И поэтому носит резные костяные канзаши, да, — кивнул Мадара. — Я материал узнал. Тот скелет Кагуи я сам Мамору приносил, во имя честной сделки — он учит меня резьбе по кости, я оставляю ему скелет для опытов и творчества.       — Ну может у них тоже… сделка? — жалобно предположил Хаширама. Подумать только, Тока! И ладно бы просто соблазняет, там есть, чем, но Учиху!       Мир сказал хрясь.       — Я Мамору сам на ту миссию отправлял. Выбирал по адекватности, но такого эффекта не планировал, — смущенно ворчит Мадара.       — Почему бы двум взрослыми адекватным людям не договориться, да?       Мадара в ответ только пододвигает блюдо с данго. Соусы у Цубамэ тоже отменные. А что выйдет у тех двоих, Саяко в любом случае расскажет, опять поименовав его пидорасом, карга старая.       И сам пьёт отменный чай со сладостями, смотрит на Хашираму из-под чёлки. Умиротворенный Сенджу красив, им можно и полюбоваться. Подумаешь, опять услышит про пидорасов.       Учиха совершенно искренне полагал, что мужчины и женщины нравятся ему в равной мере.       Просто Хаширама был мужчиной. У него была невеста, на память от неё у него остались эти глаза, и к Юми он испытывал привязанность. Она нравилась ему как женщина, и в своей постели он был бы рад её видеть.       Но она мертва. Акеми, Хана, Юми-которая-шинзо — весь медовый цветник Учиха был ему знаком. Ни одна из девушек не отказалась бы согреть его, но хотелось не этого. Хотелось тепла в тёмных глазах и золотистой кожи, уверенности и тёплой чакры, пахнущей лесом.       С мужчинами для него вопрос всегда стоял в личности. Брат, Хаширама. Даже к Тобираме изначально он не подошёл бы сам — это была прихоть Изуны, итог которой ему понравился достаточно, чтобы сохранить в глубине разума мысль, что это было бы хорошо.       Младший Сенджу оказался похожим на мелкий призыв брата. Под самодовольной мордой, требующей кирпича, была жадная до ласки тварюшка, охотно идущая на руки. Гораздо более близкая, чем давний друг. Стоило бы и его вызвать на тренировку, но уже в следующий раз, когда он будет покушаться на его печень.       А пока просто говорить. Обо всем, от деревни до братьев, о котах, знакомых, историях и слухах.       Совсем не нужно пить, чтоб веселиться.       Это их первый раз, когда они не работают, не заняты делами, а просто вместе проводят время без алкоголя. Лишние стимуляторы не нужны, в который раз убеждается Мадара, и соглашается пройтись на этот раз до раменной, перекусить. Расходиться по домам совершенно не хочется, а продлить этот чудесный вечер кажется необходимым.       Когда Мадара расплачивается, Саяко ласково улыбается, спрашивает, всё ли им понравилось, хорошо ли молодые люди отдохнули.       Мадара независимо говорит, что они отлично отдохнули, благодарит за беспокойство и озвучивает намерение продолжить вечер в компании друга.       И только ляпнув понимает, как поймёт это Саяко.       Та идеально удерживает лицо. В глаза ей Мадара старается не смотреть, но всё портит дикий смех из-за бамбуковой перегородки.       — Хорошего вечера вам, Мадара-сама, — вежливо кланяется женщина, — ждём вас снова.       Мадара, откровенно говоря, надеется сбежать подальше, пока Саяко ещё может удержать лицо и не припомнить ему судьбу отца, но тут Хаширама, дружелюбно улыбнувшись, решает наладить контакт с женщиной и спрашивает, быть может, достойная порекомендует им место для продолжения вечера?       Под вскинутые брови Саяко Мадара отчаянно краснеет, как подросток, у которого нет собственного дома, чтоб привести туда Сенджу. Но та вежливо улыбается и интересуется, что же интересует господ? Может, они хотят покушать, компанию хорошую, или вообще в тепло источников?       Слушая, как Саяко, услышав версию Хаширамы про источники, рекомендует ему конкретное место, успев похвалить девочек, и не вспомнив этого места в списке принадлежащих Учиха, Мадара откровенно настораживается. Саяко, кажется, что-то задумала. Вопрос в том, что. И чем это грозит лично ему.       В итоге Хаширама с Саяко сошлись на очень симпатичном месте, женщина порекомендовала как туда попасть, и, довольно закинув руку на плечо Мадаре (Саяко-сан-вы-не-так-всё-поняли!), он двинулся из чайной.       — Зачем тебе девочки, Хаширама? — раздражённо дёрнул плечом Учиха.       Сенджу, улыбаясь, принялся распинаться про отличный вечер, источник, милых девочек, способных помочь расслабиться и сбросить стресс, предположил, что Мадара просто стесняется или не по девочкам, что тот тут же отверг и в оправдание вынужден был согласиться с выбором места.       Источник так источник, девочки так девочки.       Стресс у него всё равно от Хаширамы.       Зачем Сенджу, так наглядно провернувший всё с Изуной, с самим Мадарой, да и обратно, так настаивал на девочках, Мадаре было не понять. Да и про отношения с братом.       Словно он чего-то не знал о Хашираме. Но узнает.       Потому что-то, что было, счесть просто насилием во имя унижения было никак нельзя. Такая версия не выдерживала никакой критики. Слишком много эмоций было во всём этом.       Но они честно идут, и, увидев только владелицу заведения и её девочек, Мадара понимает, к кому послала их Саяко.       «Вот старая стерва», — думает Мадара, видя перед собой типичных — и явно напуганных до мокрых юкат — Яманака.       Тонкостей отношения Учиха-Яманака Хаширама не в курсе, потому улыбается девочкам, заказывает еды, устраивается с удобством. Как бы не был асоциален Мадара тонкую подъёбку всем он оценил. Девчонки и без косметики приобрели столь популярный оттенок кожи «фарфоровая матовость», забегали, кормя дорогих гостей.       А потому Мадара устраивается рядом с Хаширамой, охотно ужинает, приобнимает Сенджу за плечи и вдумчиво смотрит на девочек. Одна из них, черноглазая нетипично для Яманак, выглядит особенно миловидно. На вид ей лет шестнадцать, и взгляд Хаширамы тоже всё чаще задерживается именно на ней       — Мадара… давай всё-таки возьмём по девочке? — тихо предлагает Хаширама.       Беловолосая, не в солнечную золотистость, а в снежную белизну девочка отводит взгляд раскосых глаз. Он нравился женщинам, женщины нравились ему, и хотелось доказать. Себе, Учихе — что-то, что было прошло, не коснувшись их.       — Разве что вон ту, — кивает ему Учиха, так же тихо отвечая. Остальные ему совсем не по вкусу. Он вообще предпочёл бы самого Сенджу, но раз у того настроение на девочек…       И неизвестно, будет ли у него настроение на мальчиков. Или на Мадару.       На девочку они кивают одновременно, и та теряется, к кому идти. Коситься на старших девушек, те, начинают уточнять, неужели господа хотят одну бедную Нини-чан, может, им нравится кто-нибудь ещё? Как же так, два обеспеченных господина!       Господа невозмутимо пожимают плечами.       — Что поделать, если у вас только одна действительно красивая девушка, — бросает Мадара.       — Я медик, — дополняет Хаширама, очаровательно улыбаясь. — С ней всё будет в порядке.       Девушка белеет почти до цвета собственного веера. Шиноби-медик. Два шиноби, один из которых медик, а второй Учиха. Девчонки рассасываются мгновенно, и «Нини» остаётся развлекать господ. Совсем молоденькая, не потасканная, она склоняется в вежливом поклоне.       На белоснежную лохматую макушка Хаширама смотрит тепло, доброжелательно, как на не особо ценных союзников и неопасных врагов. Женщина. Просто женщина. Это же то, что стало для него вопросом, так? Не брат, который так и не ушёл, не Мадара, чей запах чудился на подушке по утрам, и не Изуна, чью бледную улыбку под слоем макияжа он уже никогда не забудет.       Мадара смотрит на девочку-Яманака спокойно.       — Посмотри на меня, — приказывает, и та слушается. У нее красивые чёрные глаза, напоминающие о брате, и этого хватит, чтобы та вызывала хоть какое-то желание.       — Господа желают усладить свой слух пением или беседу лёгкой музыкой? — улыбается девочка. Очаровательные ямочки на щёчках, маленький аккуратный ротик, худенькие плечи, гибкий стан.       — Присядь к нам? — улыбается ей Хаширама, — Мадара, тебе нравится девочка, ты не против?       — Нравится, — кивает тот. — Как я и сказал, единственная симпатичная среди тех, кто рискнул показаться. Садись, Нини-чан, — подтверждает он слова Хаширамы.       Девушка слушается, держит лицо, садится у ног шиноби. Хаширама обнимает её за плечи, легко гладит по руке.       — А мы тебе, Нини? — проникновенно интересуется Хаширама, и его улыбке девочка отвечает сама по себе. Мадара ловит себя на том, что даже он невольно улыбается. — Выпьешь с нами?       Касаться шлюхи не очень хочется, но он сам согласился, и Учиха осторожно трогает светлые пряди.       Девочка послушно соглашается, демонстрируя подобающий энтузиазм и почтение господам, не дёргается на касания и явно старается выключить мозг. Мадара очень хорошо видит такое.       В конце концов, это просто шлюха.       Он перебирает её волосы, распуская прическу. Сложные конструкции на голове ему не по вкусу.       Пока Хаширама осторожно наполняет чоко всех троих терпким сакэ, он лишает девочку накладных прядей, развязывает пояса всем и недовольно косится на след рисовой пудры на вороте балахона.       — Выпьем же за чудесный вечер! — призывает Хаширама, вкладывая чашу с алкоголем в ладонь Мадаре. Ладонь-в-ладонь, и Учиха почти вздрагивает от тепла чужой руки, от желания перехватить её.       Но Сенджу не проявляет ответного желания, так что Мадара сдерживается, пьёт сакэ, невозмутимо гладит девчонку. Стряхивает след пудры с балахона, думает, не отправить ли девчонку помыться сперва.       Успевает первым Хаширама. Склонившись к оголённой шее, тот целует бледную кожу и ласково, как домашнего питомца, просит девочку с собачьей кличкой пойти умыться, а то они её прекрасный макияж смажут, а духи кошмар какой, аллергичные.       Воняет девчонка духами на тонкий нос Сенджу, Мадара понимающе хмыкает и повторно наполняет две чаши, опустошая кувшинчик.       — Выпьем, Хаширама? — ухода Нини он даже не отмечает.       Сенджу смеётся, соглашаясь выпить, и Мадара улыбается уже искренне, не дёргаясь на девчонку, непонятные пожелания Хаширамы и всё такое.       Но тихий разговор о любимой выпивке, ками-сама, впервые почти на трезвую голову, прерывается приходом юдзё. Та кланяется, семенит мелко, но так и не поправила одежду. Хаширама тут же отодвигается от Мадары, кивает на место между ними, и ловкая девочка опускается, умудрившись повиснуть сразу на них обоих. Глаза её подозрительно блестят, да и выглядит она явно получше чем в тот момент, когда её выбрали.       Черноглазая, как брат.       Беловолосая, как чужой брат.       Мадару это почти бесит, и девочка невольно сдвигается ближе к Хашираме, что не стесняется целовать чистую кожу, чуть пахнущую мылом, но не духами. Мадара приобнимает девушку, больше для вида, зрелище скорее раздражает.       Но Хаширама улыбается, призывает его попробовать красивую девочку.       Та на эти слова понятливо льнёт к Мадаре, восхищённо и почти искренне говорит, что Господин красивый. Она ни в чём не виновата, и Мадара целует маленький женский ротик, подхватив Яманако за подбородок, до тех пор, пока девчонка не начинает дрожать.       Этого же хотел увидеть Хаширама?       Пусть смотрит, раз хотел увидеть. Умненькая девочка реагирует правильно, и Мадара честно пытается действовать так, как действовал бы, не будь тут Хаширамы. Стягивает кимоно с хрупкого плеча, целует его без нажима, гладит девочку по спине.       Та понятливо прогибается, тонкие руки ловко и явно не впервые находят завязки балахона, помогая избавиться Мадаре от одежды. Чуть вздрагивающая девочка, лишённая даже нижнего дзюбана, покрывается мурашками, не прячет голую грудь. Чуть толкнув её на Хашираму, Мадара отпускается к её груди, ловит губами сосок, чуть прикусывает.       Сенджу обнимает её со спины, скользит ладонью по животу. Отчего-то картина ласкающейся к Мадаре девочки, как и целующего её Мадары, не радует. Вроде и должно радовать — ведь всё нормально, случившееся осталось в прошлом, ан нет.       И тонкие девичьи пальцы в густых волосах Мадары не возбуждают. Ему казалось хорошей идеей разделить девочку на двоих, ведь они же лучшие друзья, но жжётся едкая горечь внутри. Отодрать девчонку вдвоём, поставить на колени, и пока она ласкает Мадару, хорошенько трахнуть было очень возбуждающей мыслью.       Но ключевое здесь, как ни странно, «было». На практике… Он не совсем понимает ещё, что именно так царапает. Но что идея оказалась не очень — уже чует.       Довести дело до конца несложно, он медик, и если надо — у него и по команде встанет, но разобраться, в чем дело, нужно.       Может не так сходу, но обязательно.       Девочка отзывчивая, Мадара не против, и Хаширама обхватывает ладонью другую грудь Нини, мнет маленькую упругую выпуклость, чуть царапает вставший сосок. Девочка послушно выгибается, откидывая голову, послушно раздвигает ноги, скидывая с себя остатки одежды.       — Как ты хочешь? — отрывается от девчонки Мадара, поднимает тёмный взгляд на Хашираму, и у того внутри как кипятком плеснуло. На него словно бездна взглянула, а странное чувство оказалось просто болью, его бельё слишком тесное для такого возбуждения.       Сейчас, когда его не ограничивает план или необходимость, на Мадару и его взгляд стоит до боли, и Хаширама не сдерживается, целует Мадару, перегнувшись через плечо девочки.       Он готов к тому, что его оттолкнут, но Учиха только отвечает на поцелуй.       Так отвечает, что о девочке Хаширама вспоминает минуты через три.       Та, зажатая меж их телами, мелко дрожит, огромные чёрные глаза кажутся ещё больше, но улыбка та же, мягкая и зовущая. Маленькая твёрдая грудь, острые светло-розовенькие соски и плоский животик, Нини уже полностью голая, красивая, миниатюрная девочка.       Хаширама таких любит. Вот только ничего внутри не шевелиться, а хочется лишь снова и снова целовать Мадару.       — Девочка… как ты её хочешь? — выдыхает ему в губы Учиха.       Мысль «какая, нахуй, девочка» написана у Сенджу на лице, но тот всё-таки собирается, отвечает что-то из того, что планировал изначально. Кажется, про то, что хочет взять её, пока та будет ласкать Мадару.       Тот мог бы остановиться, мог бы поймать это «да пошла она на хуй, но на чужой», но с мазохистским удовольствием гладит девку по голове, участливо интересуется, как ей такой вариант.       Губы горят от поцелуя Сенджу. Как же он этого хотел!       Нини послушно и мило улыбается, заверяя, что готова исполнить любое пожелание господ, уточняет, в какой позе её хотят. Хаширама чуть толкает её в спину, ставя на четвереньки, и та развратно прогибается, демонстрирует себя.       Точёные ноги, аккуратная круглая задница. Ягодицы тренированные, Хаширама мнёт их, без огонька, но вряд ли кто это заметит. Как и мечталось, девочка согласно и красиво раздевает Учиху, ласкает, осторожно доставая его член. Красивый член, как отмечает Хаширама, сжимая задницу Нини сильнее.       И уже не обманет себя — стоит у него на друга, а не на девочку, хотя та и миловидная, и старается понравиться, и слушается. Он берёт девочку медленно, стараясь не думать о том, что предпочёл бы поменяться с ней местами и сам так вылизать Мадару, что прикрывает свои невозможно красивые глаза. Особенно удовольствия на его лице не заметно, хотя Нини старается как может, и это вызывает капельку злорадства.       Хаширама следит за её действиями почти ревниво, как исчезает плоть Мадары в женском ротике, и она буквально насаживается, разом глубоко заглатывая. Хаширама сглатывает, вспоминая, каков на вкус Мадара, эта тяжёлая, вкусная твёрдость, и входит в Нини. Та низко и протяжно стонет, а Мадара открывает глаза. От взгляда Учихи поджимаются яйца.       Тот смотрит на него так, будто читает его мысли и тоже хотел бы, чтоб он поменялся с девчонкой местами, и Сенджу толкается резче, почти наверняка слишком грубо, но он даже не замечает этого. Девочка только вздрагивает, но молчит.       От взгляда такого хочется скрыться. Или оказаться ближе, и самому запустить руку в волосы Мадары, снова поцеловать, и самому скользнуть ниже, вылизывая и касаясь с довольным урчанием.       Толкает в девчонку Хаширама жёстко, даже Мадара видит, как она чуть вздрагивает, но выражение лица довольное. Она старается, и Учиха одобряюще кладёт ей руку на голову, облизывает пересохшие губы.       Переводит взгляд на Хашираму и криво улыбается. Тот этого же хотел?       Тот уже понимает, что хотел совсем не этого, но молчит, отводит взгляд. Девочка под руками мягкая, податливая, ласковая, Мадара гладит её по волосам, не мешая ласкать себя, и кажется ему даже хорошо.       Без медтехник не обойтись, понимает Хаширама. Кончить без Мадары кажется подвигом, на который глупый он не способен. Остаётся дождаться, пока Мадара достигнет пика и простенькой техникой стимулировать себя.       Мадара следит за Хаширамой и очень быстро понимает, что так у них ничего не выйдет. Он знает мимику Хаширамы, он видит, что тот не получает удовольствия от девочки. Он чуть отстраняет Нини, встаёт на колени и тянется к Хашираме. Тот моментально подается ближе, снова его целует, забывая обо всём.       Как хотелось, запускает руку в волосы Мадары, чуть массирует ему затылок и стонет от руки Учихи на плече.       Это совсем по другому, когда они вот так, вместе, рядом, и он опять забывает начисто о Нини, которая тихо всхлипывает от ощущений между ног, где член Хаширамы как в страшных сказках, рассказываемые тишком юным куноичи, набухает ощутимо от одного поцелуя.       Но Сенджу, при всей своей силе, просто человек, и ничего действительно страшного так и не происходит. Только кончают они оба вот так — больше друг с другом целуясь и лаская, чем от стараний девочки между ними.       На мягкие татами оседают тоже в обнимку, и пару минут удивлённо смотрят на Нини. Недоумевают, кто это вообще такая, почему у неё руки в сперме и она же меж бёдер.       Их всё ещё сцепленные руки и замечает Нини, прежде чем сорваться.       Мадара про девочку не забыл, но думать о ней не хотелось. А та, поглядев на это всё, нежным, покладистым тоном поинтересовалась, смеет ли недостойная задать вопрос благородным господам?       Мадара кинул взгляд на всё ещё пытающегося сообразить, где они, Хашираму, и кивнул.       — Спрашивай.       — А зачем господам Нини? — почтительно выдаёт девочка. И тон, и выражение не вызывают сомнений в понимании своего места, но Нини смотрит прямо, сведя перепачканные бёдра и сверкая тёмными глазами из-под белой чёлки.       Хорошая, узенькая, влажная девочка.       Мадара смотрит на девочку долгим взглядом, за который та явно успевает пару раз попрощаться с жизнью и вполне с этим фактом смириться.       Потом легко треплет девчонку по голове. Если это настолько заметно даже со стороны, что девочки господам не сдались, то сам же и дурак. И зачем только слушал глупого Сенджу?       Под рукой старшего брата Кошмара, когда-то пришедшего по души всей тройки ИноШикаЧо, Нини, Яманако Нозоми, вздрагивает. Она давно уже похоронила себя, потому что после такого в живых не оставляют. Резанут по горлу и прощай, юная амбициозная девочка.       — Зачем благородные господа взяли Нини, недостойную, которая не может быть тем, что хотят господа?       Ей на плечи ложится тяжёлая рука. Это страшно, Нозоми слишком хорошо помнит, пусть ей и было всего шесть, как по душу её наставницы пришёл Повелитель Кошмаров и убил одним взглядом. А потом взглянул на остальных и тихо предупредил, что любое недовольство ими любым Учиха заставит его вернуться.       Она ждёт удара по горлу, но вместо этого Мадара начинает говорить.       — Не обижайся, малышка. Один глупый Сенджу хотел попробовать с девочкой, убедился, что это не то, что нужно, и больше таких глупостей делать не станет.       Вспыхнувший смущением Хаширама прячет взгляд, но от этого не легче. Даже если демон-Учиха не имеет ничего против того, чтоб ткнуть любовника девчонкой, то второй Сенджу-доно, основатель этого поселения. И он тоже недоволен.       — Если господам угодно недостойная может рассказать и объяснить, как обходится без девушек, как получить от этого удовольствие.       — Господа в курсе, — в хмыке Демона отчетливое веселье, — беги, малышка.       Он вкладывает в её ладошку кошель — несколько больше, чем стоят подобные девочки, но смелость стоит награды — и легонько подталкивает её к выходу.       — Господ никто не потревожит, — низко склоняется Нини, прежде чем исчезнуть едва ли не раньше, чем её голос разнесётся по комнате.       — Девочка. На двоих, — нейтрально хмыкнул Мадара.       Сенджу отчётливо краснеет, и Мадара понимает, что тот сейчас ляпнет глупость. А потому ловит того за подбородок и снова целует.       Гладит по щеке, на попытку отстраниться придерживает за затылок.       — А вот теперь говори, — задыхась разрешает Мадара.       — Я дурак, да? — тихо вздыхает Сенджу. — Не отвечай, сам всё понял.       И правда дурак, попытавшийся сам себя обмануть. Хотелось — именно Мадару и именно для себя. Если бы Учиха был против, самообман ещё имел бы смысл, но раз так, раз он сам не против и даже наоборот…       Дурак он всё-таки.       Но больше дураком не будет.       И раз уж они тут, раз Мадара сам за, то стоит попробовать. Прикоснуться так, как хочется уже давно.       — Можно? — спрашивает Сенджу, касаясь плеча Мадары. Разрешение на что он спрашивает, Хаширама бы и не ответил.       Мадара кивает уверенно, сдвигается ближе, чтобы касаться, сидеть практически вплотную, обнимает Хашираму уверенно.       И не потому, что забыл ту ночь, но потому, что они всегда были близки и дороги друг другу. Попытка отомстить и посеять вражду едва не убила их обоих, как и их младших, так что ни к чему вспоминать её. Это была ошибка, и её они исправили.       Сенджу обнимает в ответ его сильно, почти наваливаясь, и Мадара фыркает в крепкое плечо. Задело Хашираму не слабо.       — Что тебя так задело, Хаширама? — спрашивает Мадара, ласково гладя Сенджу по поясу. Его Сенджу.       Тот очень успешно это скрывал. Всё, что хранилось на душе с самой попытки уничтожить их дружбу ради брата. Круг насилия был разорван не им, он только продолжил его.       Хаширама не сожалел, и будь у него выбор сейчас — поступил бы точно так же. Но вот поверить в то, что даже это могло быть понято и принято, — не получалось. Казалось, что Мадара никак не мог его простить — ни за то, что он сделал с Изуной, ни за то, что сделал с ним самим. И что все слова об отсутствии претензий — только фикция.       Хотелось хотя бы надеяться, что оно пройдёт. Что всё, что они друг с другом сделали, не оставит их калеками.       Ненормально любить и желать того, кто насиловал, бил, унижал. Ненормально мечтать умереть за него.       И он говорит — сбивчиво, неуверенно, высказывая всё, что на душе. Страхи, сомнения, давние желания, никуда не ушедшие чувства, обретшие новую форму. Мадара слушает внимательно, мерно гладит по спине, не отпуская из рук.       Он слишком хорошо помнит, как умер отец, и не хочет умирать так.       — Мы делали всё… ты, я, братья. Чтоб больше никогда друг к другу не подойти, — заканчивает сбивчивую тираду Хаширама, — Но это не значит, что подойти не хочется. Мадара…       — Дурак, — тихо резюмирует Учиха. — Мы оба знаем, чем кончится оно, если поставить гордость выше и так и не подойти. Мы все совершили страшную ошибку, но куда важнее то, что мы все готовы оставить её в прошлом и жить дальше. Вместе мы справимся с последствиями. Поодиночке — только смерть.       — Но мы и так — вместе, — тихо выдыхает Хаширама, перебирая длинные тёмные пряди Мадары, — вместе строим деревню, вместе занимаемся делами, даже курьёзные случаи стройки тоже вместе. Я просто хотел убедиться… что всё заживёт.       — Не сходу и не само по себе, но заживёт, — убеждённо кивает Мадара. — Но мы справимся.       Почти на руки Хаширама затягивает Мадару. Трахаться совершенно не хочется, настроение не то, да и голос Нини звенит в ушах. Прячет лицо в волосы Мадары Хаширама, обнимает его от сквозняков. Огненный Учиха только хмыкает, устраиваясь удобнее.       Они уйдут под утро, а потом, может, вместо того, чтоб напиваться до потери сознания, просто придут домой к одному из них.       Просто потому, что так будет лучше для всех.       — Я бы хотел тебе кое-что показать, — признаётся Хаширама, — зайдёшь ко мне?       Дома у него полностью законченная мастерская, в которой он всегда поддерживает порядок, полностью законченные полочки, и расставленные в полной гармонии бонсаи.       Мадара кивает и задумчиво добавляет:       — Есть и то, что я хотел бы показать тебе. Наверное, давно стоило.       От судьбы не сбежишь, как не сбежишь от самого себя.       — Я хотел рассказать ещё в детстве… но стеснялся. Это совершенно не круто! Ну, то есть круто, но тогда ты мог подумать, что нет… В общем, самая страшная тайна, кстати. Как я открыл Мокутон и с чего всё началось.       Мадара только улыбается тепло, растрепывает гладкие волосы Хаширамы.       Стеснялся, надо же.       Потому что не круто.       Скажи кому сейчас — засмеют, но тогда они были детьми. Тогда война ещё не оставила на них настолько жестоких следов.       От ласки Сенджу мигом тает, улыбается спокойнее, счастливее, голову сам подставляет.       — В общем, у меня есть увлечение. Хобби, — «ани-чан, Сен-сенсей сказал что нам обязательно нужно хобби, чтоб не чокнуться. Ани-чан, а помнишь твой кустик? Давай пересадим его в горшок?» Хаширама улыбается воспоминанию. Мелкий Тобирама был такой лапочкой! — Если захочешь, я как-нибудь расскажу тебе историю его появления в моей жизни, будешь смеяться. Но, в общем, оно до сих пор доставляет удовольствие, и, смею надеяться, неких высот я в нём добился. Кроме брата я никому не показывал, но если ты не против, то увидишь.       Он даже подарит ему то, что растил с тринадцати. Для Мадары, лично.       — Расскажешь, — кивает Мадара, продолжая гладить его по волосам. — Хобби — это всегда хорошо.       Он сам любит охотиться в паре с призывом, без чакры, рассчитывая только на себя и зверя. Но вот ему есть, что показать Сенджу.       Показать себя.       — Ага… сегодня, ладно? — улыбается Хаширама, — и… ты тоже хотел что-то показать.       Мадара горячее его, воздуха, всего, и Хаширама украдкой целует его в висок.       Мадара снова кивает, смотрит ему в глаза. В его глазах — активное мангекью, но Хашираме не страшно. Он чувствует сплетающуюся иллюзию, в которую его тянет.       Это чуть странно, обычно иллюзии не затягивают в себя, просто окутывают, но Хаширама подхватывает её, позволяет ей подействовать.       Без его желания иллюзии слетают с него, как чужие горести. Потому иллюзию Мадары приходится поддерживать самому.       Становится темно, и Хаширама пытается проморгаться. Они сидели в обнимку, но тут стоят.       Темнота неспешно тает, открывая взгляду скалу, на которой они стоят. Хаширама моментально узнаёт место — то самое, где они построили деревню, но немного… Не такое.       Лес не вековой, обгорелые стволы, молодая поросль на пепле, следы пожара на скале, темный грот, обрамленный серебристыми огоньками.       — Мадара? — тихо спрашивает Сенджу.       Он не чувствует Мадару. В лесах, даже таких, у него прорезается усиленная сенсорика, не как у брата, а просто сенсорика кеккай-генкая. Чувство леса, в той или иной мере присущее всем Сенджу. Он чувствует израненные деревья, проплешины, юную, неуверенную, трогательную зелень. И не чувствует Мадары.       Скала под ногами тёплая, какой никогда не бывала та в реальности.       Учиха вроде бы рядом, Хаширама касается его — тактильные ощущения реалистичны, рукав балахона, горячая кожа.       Снова прислушивается к сенсорике, пытаясь понять, что это за место.       Чакру Мадары сложно не почувствовать, почти невозможно скрыть, она яркая. Но здесь…       Здесь она просто вокруг, во всём, неожиданно осознаёт Хаширама. И именно поэтому не чувствуется сам Мадара — всё вокруг это он сам.       Каждый вдох не даёт ему чувствовать Учиху. Потому что он им дышит, буквально.       Сильнейшая из иллюзий, когда-либо виденных Хаширамой. Если это вообще — иллюзия. Перед глазами Мадара, такой, какой он есть. Балахон, свободно лежащие волоссы, лёгкий недосып, и Хаширама вопросительно на него смотрит, не отпуская его запястья.       — Гендзюцу внутреннего мира, — тихо поясняет Мадара. — То, что для Учиха есть «я». Личность, привязанности, страхи, воспоминания.       Мысль «Мадара, такой, какой он есть» оказывается пугающе близкой к реальности.       «Внутри Мадары». Буквально.       — Ты хотел… показать?       — Да, — просто отвечает тот, мягко перехватывает руку, подходя ближе к краю скалы. — Чтобы увидел и помнил.       Там, внизу, лес, возрождающийся после пожара. Хаширама чувствует его, пытается сопоставить со сказанным.       — Личность, выражение образами, состояние… тебя? — задумчиво смотрит на так-и-не-умерший лес Хаширама. Повреждения — это травмы. Ландшафт, судя по всему, — это и есть основные черты. И, как и природа, всё растёт и меняется.       — Да, — подтверждает предположение Мадара. — Образы индивидуальны, и те из них, что отражают привязанности, несут в себе черты того, к кому эта связь.       У ног Мадары из серебристых огней собирается баканэко, забирается на руки. Тот только фыркает, почесывая демоническую тварь по язычкам серебряного пламени, играющим роль шерсти.       — Какая… тварюшка, — неопределённо хмыкает Хаширама. Что-то подсказывает, что лучше руки к ней не тянуть. Кошак машет двумя хвостами, разевает пасть, пламенеющую синим, и щурит довольные глаза. — Изуна? — догадывается Хаширама, вспоминая как младший брат Мадары так же валялся у него на руках.       — Изуна. Там, под скалой, его грот, где живёт его образ, — рассказывает Мадара. — И… ты здесь тоже есть.       — Расскажи? И покажи? — просит Хаширама, снова протягивая ладонь Мадаре.       Тот ловит его за руку, молча смотрит на возрождающийся лес. Ну что тут показывать, если вот оно — одна из основ личности? Лес, который не уничтожить, не убив самого Мадару?       Основа. Некоторые связи черезчур очевидны, и оба якоря рядом. Лес, кот. Ручей?       Нет, просто показалось. Да и ощутил бы Мадара любые изменения здесь.       Хаширама понимает, что ему показывают, не сразу. Но когда понимает, только судорожно выдыхает, сжимая ладонь Мадары.       — Вот такое вот… нутро. Вся правда, Хаширама. И про то, что пройдёт, тоже, — ставит точку Мадара, сжимая ладонь Сенджу в ответ. Даже в родном клане такое признание — и такая связь — были редкостью.       Но в Хашираме он не сомневался. Даже с учётом девчонки и попытки поделить её на двоих, когда делить нечего.       Здесь даже Хаширама с его неумением чувствовать других понимает, насколько старая эта связь, насколько сильно она пронизывает всё здесь.       Это почти страшно. Было бы, если бы он сам не ощущал того же.       Он не может показать этого так же наглядно, как Мадара. Ни шарингана, ни внутреннего мира, только маленькая сосна, которую он растит в постоянном внимании, заботе и раздумьях, с детства. Значит она то же, что он чувствует, значит, но разве этого будет достаточно?       Хаширама касается губами виска Мадары безмолвно, мягко. Они всё разрушили и сожгли.       На пепелище вырастет новый лес.       Иллюзия тает мягко, не оставляя следов, кроме памяти. Они снова сидят на татами, обнявшись, вокруг реальный мир.       Стоило бы встать и пойти дальше, но это мгновение тишины ценно само по себе.       Они ловят его, вслушиваются в тишину и в ощущение друг друга рядом.       Тонкое равновесие понимания, к которому они будут стремится, снова и снова пытаться понять друг друга. И придут.       Но сейчас все идеально.       

***

      В новой деревне весь центр был сосредоточен у скалы. Круглое четырёхэтажное здание администрации, где будет кабинет главного в деревне, на много этажей уходило вниз и в скалу. Под ним, как и под большей частью важных объектов, целая система катакомб. Разноуровневые канализационные, водоотводные, газовые, электрические, эвакуационные памятники паранойе. Детище двух сильнейших кланов поражало.       В достраивающемся здании с огромным символом «Огонь» на деревянном щите, являвшимся одновременно двумя намёками на создателей, под крышей в будущем будет официальный зал для приёмов (или на первом этаже, как хотел Изуна) и кабинет правителя. Кто официально станет правителем пока не решили, и в достраивающемся помещении за горами бумаг и свитков, под которые Хаширама ежедневно обещал вырастить стеллажи, но как-то не складывалось, стояло три стола, был широкий подоконник с ещё одним стулом, и полуокрашенное помещение. Докрашивать его не стали, потому что работать где-то надо было, в общественном месте, где все могли найти человека с правом подписи, но дышать краской или тащить работу домой никто не захотел. Дзюцу же для быстрейшего высыхания хорошей краски у них не было. Точнее было, но не у них, и Тобирама даже внёс в свиток «планов на будущее» задание его спиздить, но пока работали так.       Мадара с Хаширамой уже сбежали, а потому Изуна неспешно доделывал дела за братом. Выделить тому кусочек времени на личную жизнь было делом достаточно благородным, а делать это сидя под боком у Тобирамы — ещё и полезным для душевного спокойствия.       Вот и сидели бок о бок, неспешно разбирали бумаги и никуда не торопились.       А между тем близился день официального окончания строительства и праздника по этому поводу, совмещённый с выборами правителя.       Вопрос с правителем дружно решили отложить на некоторое время вперёд. Слишком много оставалось нерешённых дел, да и перекидывать-делегировать друг другу обязанности оказалось на удивление удобно. Тем не менее, вопрос требовал решения, и рано или поздно им придётся заняться. Не сейчас, с удовольствием решили все четверо не сговариваясь.       На сейчас было решение организационных вопросов с оформлением праздника. Ими и занимались, Тобирама допроверял отчёты о проведённой работе, а Изуна заканчивал расставлять патрули соклановцев, которые будут следить за безопасностью праздника.       Уставший Сенджу потёр покрасневшие глаза, отложил бумаги и с хрустом потянулся.       — Изуна-кун, — суффиксами Тобирама начал пользоваться очень неожиданно, хорошо хоть не «сан», — а ты уже решил, с кем и куда пойдёшь на фестиваль?       — На фестиваль? — рассеянно зевнул Изуна. — Как всегда, один, в маске и везде… Тц, он же в деревне… В общем, не решил.       На маску сейчас брат обидится, да и присутствовать надо в настоящем облике, во избежание вопросов о том, куда это он делся.       — Если не решил, пойдём вместе? — с удовольствием хрустит позвонками Тобирама. — Если хочешь, можно в маске. Буду нагло врать что только-только тебя видел.       Изуна задумывается всерьёз.       Пойти с Тобирамой он определенно хочет. И определенно хочет без маски. Его маска больше чем внешность, а с Тобирамой хочется быть совсем собой. Курама, конечно, тоже в некотором роде его личность, но вот нет.       — Отличная идея, — соглашается он вслух, — и тогда без маски.       — А что бы ты хотел там посмотреть? — уточняет Тобирама. — Я, честно говоря, просто люблю ходить, смотреть, что зацепит, только не там, где самая толпа. Встретимся до начала?       Костёр и фейерверк, вот что на самом деле хотел бы посмотреть с Изуной Тобирама. Но неизвестно, насколько вообще ему понравится фестиваль, насколько им будет комфортно вдвоём. Но просто пройтись и получить удовольствие от прогулки они наверняка смогут.       — Хотел? — переспрашивает Изуна. Для него слово «фестиваль» настолько прочно ассоциируется со шпионажем, что «просто гулять» даже не приходит в голову. — Ах да. Нормальные люди ходят на фестивали развлекаться, а не прослушивать десяток важных и ещё сотню менее важных разговоров… — он чуть нервно смеется. — А так я фейерверки люблю.       — Давай, Учиха-сан, время мимикрировать под нормальных людей и приучаться получать удовольствие, — смеётся Тобирама и кубарем скатывается со стула, вставая прямо и с удовольствием потягиваясь, — так, нет, я уже не соображаю, завтра доделаю. А фейерверками занимался брат, ты не знаешь, что будет, и это отличный выбор! А перед этим, как избежать работы и попытки подслушать, что там ваш ирьенин со старушками шепчут, куда пойти, м?       — Как избежать работы, да, — глубокомысленно фыркает Изуна, — ты ещё спроси, как не метать кунай на подозрительный шорох! А вообще, видимо, стоит пройтись и поучаствовать во всем подряд. Чтоб думать о работе не было времени!       — И заменить все кунаи сенбонами, — согласно кивает Тобирама, — тогда метать на подозрительные звуки кунаи при всём желании не получится!       Куча конкурсов на участие! С наличием партии подарочно-шуточных печатей от Узумаки, которые не дают использовать чакру в соревнованиях, кого-то ждёт не только интересное время, но и большие удивления!       — Интересно, ты на меня совсем косо посмотришь, если я приду с женской прической? — спрашивает Изуна. — Что? В ней иглы прятать удобнее!       — Тогда тебе придётся смириться с моим праздничным пушистым воротником, — который вообще-то изначально был женским, но против такой белой, мягонькой и классной штуки Тобирама пройти не смог. Отпорол лишнее, прицепил мужское крепление, но всё равно смущается.       Изуна тихо ухмыляется.       — Хочешь даже старый твой воротник тебе верну? В обмен на новый… Тебе идёт эта пушистая прелесть!       — А откуда у тебя мой старый воротник? — мигом настораживается Тобирама. Его воротники, его меховые одеялки, его пушистые запасы и маленькие фетиши охранялись им не меньше, чем бонсаи Хаширамы за живой изгородью из троглодитствующих тварей.       Изуна неожиданно краснеет, причем не ушами, а заметно, всем лицом.       — Стащил. Тогда. И да, храню.       Мысль о «кусочке Тобирамы в личное пользование для обнимашек» он всё-таки удерживает при себе. Как и об условиях хранения воротника.       Тот в общем даже не очень потрепался от этого…       — В обмен на совсем новый воротник? — уточняет Тобирама, отмечая румянец Учихи, смущение… и, Ками-сама, он что, стесняется? Милота-то какая!       — Совсем новый не интересно, — отводит взгляд Изуна, берет себя в руки. Мысль о том, что он хотел бы делать с этим воротником, он тоже тщательно держит при себе.       А уж если наладить систему обмена пушистых воротников, что уже не пахнут Тобирамой на новые…       Изуна чувствует себя конченным извращенецем, у которого жарко пылают щёки, от того, что он представляет, что сделает сегодня же с пушистым воротником Тобирамы, особенно если он снова будет его носить.       Подошедший тихо Тобирама осторожно заглядывает Учихе в глаза, почти не дёргаясь от опасения увидеть там алую пропасть.       — Эй, Изуна, что такое?       — Да не, ничего, — качает головой Изуна. — Просто мне и правда нравятся твои воротники, и сами по себе, и на тебе.       То, что дело тут не только в воротнике, Тобирама, конечно, понял. И как бы вытащить это из него, такого мило-смущенного Учихи. Устроившись на углу стола, сдвинув бумаги задницей — всё равно никто не поверит, Тобирама осторожно дёрнул Изуну за прядку чёлки.       — Что-то ещё нравится, м?       — Вообще или в тебе? — Изуна чуть провокационно улыбается на вопрос. Осознает, что «дрочил я на твой воротник и спал с ним в обнимку как конченый извращенец» написано у него на лице (хотя ещё вопрос, насколько Тобирама способен его читать), но от него ещё не сбежали, так что… Он попробует, да.       — Можешь начать со второго и перейти к первому, — ухмыляется Тобирама. Ему нравится эта игра, полная предвкушения игра. Полная желания прикосновений, это-то можно хотя бы от себя не скрывать.       — В тебе — всё, — невозмутимо озвучивает Изуна. — Точнее, всё, о чём я в курсе, но в курсе я очень о многом. А вообще рисовать, составлять иллюзии и петь нежные страшилки собственного сочинения. Тренироваться с братом и дразнить на фестивалях девочек тем, что из меня девочка и красивее, и талантливей. Много чего нравится.       — Ы, — высокоинтеллектуально реагирует Тобирама, — ну что могу сказать… Жди тогда завтра, в три, с воротником. Пойдём на фестиваль, я за тобой зайду. И да, считай это свиданием!       — Договорились, — улыбается Изуна, надеясь, что маньяком не выглядит. Надежда слабая, поэтому он спешно опускает взгляд в бумаги, чтоб не выдать состояния.       — До завтра! — прощается Тобирама, и, довольно насвистывая что-то веселое, выходит в окно.       Хищный блеск в глазах Учихи немало польстил ему. И дома следовало перебрать воротник. На самый, хе, изношенно-мягкий, если он правильно понял Изуну.       На следующий день они встречаются дома у Учих. Изуна в мужском кимоно, с цинично-женской прической, милым жестом прижимает к груди тщательно сложенный белый воротник. В сочетании с его обычными бесполыми местоимениями это выглядит забавно — поди догадайся, это мальчик косит под девочку или девочка под мальчика       Явившийся ровно в оговоренное время Тобирама сверкает пушистым праздничным воротником. Широким, белым, тёплым, хорошо, что уже осень. А в руках держит скатанный в валик предмет, который не стесняясь протягивает Изуне.       — Изу-сан, это ваше, — улыбается он Учихе.       Тот с умильной улыбкой благодарит, возвращает Тобираме воротник, который тот носил с доспехом, и никак не реагирует на сокращение имени. Принесённый Тобирамой комок меха прячет в печать в рукаве, демонстрируя рисунок строго по малому сезону.       — Идемте, Тобирама-сан? — лукавая улыбка, десяток возможных подтекстов.       Андрогинное создание мило улыбается, в причёске торчит большой пыточный набор и Тобирама синхронно прячет воротник в печать, для разнообразия бумажную, и прячет свиток в вырезе кимоно.       — Пойдёмте, Изу-сан. Угостить вас такояки?       Изуна соглашается и они идут гулять, неспешно и неторопливо.       Фестиваль немаленький, два великих клана, полно гражданских, что торговали в деревне, высокие гости из столицы со свитами.       Тут и там снуют люди, явно шиноби, из других кланов, которые присматриваются к союзу. Большой праздник, демонстрация силы, намерений и просто умений. Потенциальные заказчики оценивают исполнителей, конкуренты присматриваются к крупнейшему отныне игроку, а некоторые даже прикидывают возможность присоединения. Мелькают бельма Хьюг, гривы Акимичи, татуированые клановые лица разных частей страны Огня. Хаширама и Мадара где-то серьёзно в центре принимают официальных послов, а вот младшие выбрались погулять. Старшие скоро тоже забьют на протокол и уйдут развлекаться. Это праздник — и он для всех.       Обходят состязания планомерно, участвуют, смотрят. Тут и на силу, и на ловкость, и на знания, и на скорость и изощренность мышления задачи.       Изуна смеётся, комментирует негромко встречных дам — Тобирама замечает, что Учихи от этого карающего взгляда прячутся профессионально, остальным достаётся и за прически, и за кимоно, и за украшения: не по сезону, криво, косо, неровно, не сочетается. Шаринганистым любая ошибка бросается в глаза.       На это Тобирама только вздыхает. Вмешиваться в этот диалог не представляется возможным, он не настолько хорошо в этом разбирается, потому остаётся только слушать. И палить, кто где спрятал оружие, сколько и почему это глупо, изобретая с десяток способов убить спрятанным оружием самого хозяина. Попутно натыкаются на знакомых обоим чиновников, тот же Министр Риса не поленился и сам приехать, и любовницу привезти.       Наткнулись на него Тобирама с Изуной совсем неожиданно для себя у танцевального круга, где столичные красавицы показывали мастер-класс.       — О, Курама-сан, Сенджу-сан! — радостно разулыбался им толстячок, делая знак рукой Акеми-таю. Та послушно засеменила за мужчиной. — Какая встреча, тоже обратили внимание на этот прелестный праздник! Вас поздравить со спутником?       Тобирама поднимая бровь косится на Изуну, тот капитально невозмутим, кланяется уважительно.       — Светлого праздника вам, Хораки-сан, со всем уважением, вы немного обознались. Моё имя — Учиха Изуна, и я рад знакомству с вами.       «Гражданская» таю только улыбается и кланяется, перебрасываются они с Изуной краткими взглядами.       Министр только понимающе щурится, закрывая ненавязчиво собой таю от пристального взгляда Тобирамы. Тот переглядывание заметил, оценил и кажется сложил полную картину.       При дворе у него была маска Сенджу Тэцуо, у которого была долгая и чувственная связь вот с этой самой таю. Которая очень подозрительно знакомо переглядывается и не удостоилась ни единственного комментария. И выглядит идеально, да и предыдущая таю, помнится, звалась «Саяко».       — О, взаимно, взаимно юное дитя, — улыбается Хораки, — а ваш спутник?..       — Сенджу Тобирама, — представляет спутника Изуна. — Мы, как младшие братья многоуважаемых Учиха-доно и Сенджу-доно, считаем совершенно необходимым налаживать дружеские связи ввиду заключенного меж кланами прочного союза.       Он лучезарно улыбается и совсем в своей стихии.       Мрачное молчание Тобирамы немного настораживает, но он не будет мешать Изуне заниматься дипломатией. Хотя Акеми лучше бы оградить от пристального внимания Сенджу. Тот вежливо кивает Хораки и мягко улыбается Акеми.       Изуна умело и привычно заговаривает чиновнику зубы и тихонько утаскивает Тобираму в сторону. Уводит его туда, где чуть потише, и очень мягко признаёт:       — Если хочешь, я могу рассказать правду, о части которой ты наверняка догадался.       — Они останутся тут ещё на два дня, раньше уехать, не роняя реноме и статуса, не смогут, — меланхолично отзывается Тобирама, поправляет шпильку-сенбон с птичкой в причёске Изуны, — и да, мне было бы интересно послушать.       — Госпожа Курама Изуми — действительно я, — мягко улыбается он. — Ученица Саяко-таю, нынешней владелицы «Ласточкиного Гнезда», соученица Акеми-таю. Это и есть моя маска и вторая личность. Прекрасная же Акеми-таю — Учиха по рождению и с того дня, как главой клана стал Мадара, глава внешней разведки клана. Мои подчинённые и подруги.       Тобирама молчит, лицо непроницаемо, и видно, как качаются в голове стрелки размышлений. С одной стороны, это было очевидно и достойно с их стороны, с другой было обидно. Банально обидно за себя. Уязвлённая гордость взвивалась и становилась на дыбы, требуя жёстко покаратьвсех тех, кто заставил его чувствовать себя таким.       — Вот как. Вопрос с разведками кланов и агентурными сетями предлагаю оставить на совместный разговор с братьями. Ещё данго?       Изуна очень мягко гладит его по плечу, осторожно обнимая. Эту уязвленность он отлично чувствует, и не хочет портить тенью этого такой хороший день.       Но не уверен, как можно сгладить впечатление.       — Изуна. Данго, — намекающе повторяет Тобирама.       Не то чтобы день полностью испорчен, но не думать о том, что они будут с этим делать, получается с трудом. Хорошо бы отвлечься.       Тот кивает и мягко уводит его на поиски сладостей, сводит разговор на грядущие фейерверки и любимые соусы к данго, тихо смеется, прикармливает Тобираму сладким с рук и старается держаться ближе.       Ко времени фейерверка, когда они устраиваются на траве на холме, чуть в стороне от других компаний, Тобирама уже почти не думает о бывшей, теперь уж точно бывшей, любовнице-Учихе, Изуне-разведке, а просто тихо смеётся над шутками, собирает губами рисовые шарики и ждёт красивого зрелища. Дома же его сегодня ждёт любимый брат.       И тёплый Изуна, ненавязчиво прижимающийся к боку, совсем не портит этого впечатления.       А потом начинается действо. Даже не так, оно не начинается, оно расцветает в небе, огромными огненными цветами. Устроившиеся на специально заранее взятом пледе мужчины не могут отвести взгляд от огненого безумия в небе.       Салют готовил Хаширама, и в небесах всё совсем не так, как на бумаге.       Головы они наклоняют одновременно, тихо, касаются висками. И смотрят молча, как плещется в небе огонь.       За грохотом салюта ничего не слышно. И проще молчать.       Ближе к концу действа, когда народ начинает потихоньку расходиться, а редкие залпы взрываются где-то на окраинах, Изуна ловит себя на том, что они сидят в обнимку. Тобирама приобнял его за плечи, прижав к себе, а сам Учиха привалился к нему без зазрения совести.       — Хочешь бенгальские огни? — уточняет Тобирама, старательно не глядя на Изуну и не убирая рук.       — Хорошая идея, — соглашается тот, задумчиво дорисовывая в небе иллюзиями видимые только им двоим узоры. Так сидеть — тепло, даже если не греться чакрой, и пусть на него и не смотрят — так тоже хорошо.       — Здесь или к воде спустимся? — чуть морщится на иллюзию Тобирама, но привычного покалывания в носу нет, кажется, безвредно.       — Зачем куда-то идти, — лениво тянет Изуна, упорно прикидываясь большим котиком, который тут лежит тяжёлый и пусть его гладят. А не тащат куда-то с тёплого места       — У меня за поясом свиток. В нём воротник и огни, приподнимись, я достану? — предлагает Тобирама, но не шевелится.       Свиток с печатями хранения у него в запахе, и Изуна может сам его вытянуть, прикидывает Учиха.       Изуна и вытягивает — он запомнил, куда Тобирама прятал свиток. Приподниматься ему не хочется, и он только поворачивается чуть и демонстрирует гибкость.       Рука Тобирамы соскальзывает с плеча и гладит его по спине, пока Учиха возится со свитком. Первая — воротник, а вот дальше идут несколько однотипных. Не дождавшись возражений, он подаёт в печати чакру и ловит выпавшие тонкие палочки. Непривычно тонкие, со странным малиновым оттенком присыпки, бенгальские огни.       Разглядывает их с любопытством, спрашивает:       — А какие они? Необычный цвет.       — Смотри, пробуй, — тихо улыбается Тобирама, и Изуна слушается, отставляет палочку так, чтобы та ничего не обожгла, и каплей чакры поджигает.       Искры не привычного жёлтого или белого цвета, а разноцветные, яркие, насыщенные. И взлетают вверх, а не опускаются падающими звёздочками на землю.       Вообще это результат неудачного эксперимента Тобирамы, который тот думал пихнуть на производство и экспорт как одну из статей заработка деревни, но первым показал почему-то Изуне.       А тот любуется, тихо ластится, как самый настоящий котик, отстраниться даже не пытается. Хорошо же, красиво.       А как палочка догорает, приподнимается, чтобы легко поцеловать Тобираму в висок.       — Красиво, — тихо признает.       — Сам делал, — хвастается Тобирама, пламенея кончиками ушей. Принести что ценное клану — нормально, поставить на производство, получить прибыль.       А просто услышать, что это красиво, неожиданно приятно.       — Ещё? И мне одну?       Изуна только улыбается, целует это покрасневшее ухо, достаёт ещё пару огоньков, так же аккуратно их поджигает. Те потрескивают в их руках, прогорая сверкают искрами.       Тобирама осторожно берёт из пальцев Изуны тонкую палочку и смотрит на поднимающиеся к небу искорки. Даже на высоте те не теряют цветов.       — По теории вероятности какой-то из цветов на определённом этапе должен преобладать. Но ебал он эту теорию, и логику и здравый смысл — разных цветов всегда одинаково, — грустно вздыхает Сенджу, — я так и не разобрался, почему.       — А почему должен преобладать? — с любопытством спрашивает Изуна, чуть балуется с огоньком, чтоб искры летели неравномерно.       — В разный момент времени разный. Потому что если всегда всех цветов ровно поровну, то это явно рукотворное. На полянах же никогда не бывает ровно сто одуванчиков на сорок колокольчиков и на десять васильков. В один момент должно быть больше красных искр, в следующий синих и так далее. С небольшим разбросом конечно. Как старый фокус с монеткой. Вот если десять раз выпала решка, на одинадцатый с бОльшей вероятностью что должно выпасть?       — Пятьдесят на пятьдесят, если монетка хорошая. Но если она десять раз упала решкой, я б проверил баланс и наличие на ней другой стороны, — хмыкает Изуна. — И оно же рукотворное. Цвет искры зависит от того, какое вещество сгорело же?       — В том то и дело, что пятьдесят на пятьдесят. Если шанс на появления красного жёлтого, синего и зелёного равный, причём не меняющийся от уже появившихся искр, почему всегда получается одинаковое количество? — мучительно вздыхает Тобирама. Это и есть та причина, по которой он пока не реализовал проект с огоньками. Это было настолько непонятно, что само по себе вызывало подозрение! — и да, от вещества. По идее в полученном сплаве, разделённом на все бенгальские палочки, поровну каждого вещества. По той же теории вероятности на какой-то палочке будет больше зелёного, а на какой-то желтого. Но нет, всё ровно!       — Если твой сплав достаточно хорошо перемешан, то это «больше» незначительно. Вот если посчитать всё искры, то окажется, что там на пару жёлтых больше, но такое даже шаринган не отследит, — предполагает Изуна.       — Я считал, — смущённо отводит глаза Тобирама, — потому и забеспокоился. А посчитать нормально, под открытым небом искры не гаснут и время есть…       — Вот извращенец, — тихо фыркает Изуна. Палочки догорают, и он откладывает свою, нагло сползает на колени Тобираме.       — А тебе разве не было бы интересно? — огорчённо фыркает Тобирама, дёргая Изуну за выбившуюся из причёски прядь.       — Мне бы терпения не хватило, — честно признается тот. — Но интересно. И зачем ты опять дергаешь меня за волосы?       — А зачем ты меня снова зовёшь извращенцем, — фыркает Тобирама, — вот кто бы говорил!       — А про себя я и не отрицаю, — смеётся Изуна. Они давно уже одни на скале, осенняя прохлада подбирается ближе, и Изуна привычно греется чакрой, непроизвольно, но стараясь смягчить её, чтоб не кололась.       Сенджу всё равно ёрзает, но не айкает и не шипит на чакру. Тёплое тело рядом греет на ветерке и его.       — Просто. Словно это плохо.       — Почему плохо? Просто констатация факта нестандартного и выбивающегося из норм мышления, — Учиха тихо фыркает, обнимает его покрепче.       — А у нас был шанс остаться нормальными? — неожиданно горько хмыкает Тобирама. Загорающиеся звёзды навевают странные мысли, и он просто гладит по спинке развалившегося Изуну. Ласкового, не менее странного, любовника собственного брата, насильника. В нём нет ненависти к нему.       — Никаких, — улыбается Изуна, — но какая разница? Мы живы. Мы можем жить дальше. Мы такие, какие есть, и тут нечего стыдиться или стесняться.       — На это всё равно будут смотреть и обсуждать, и осуждать, — вздыхает Тобирама. Столько всего не выходит за пределы стен его лаборатории, потому что это вызовет вопросы и кривотолки, а уж какие теории о создателе будут! — И жизнь лишь одна, чтобы жить как хочется, а не как правильно.       — Вот именно, что жизнь у тебя одна. Если всю жизнь оглядываться на других, самому-то жить когда? И ебал я всех осуждающих, многих даже буквально, — фыркает Изуна. — Конечно, есть долг перед кланом, но если б я мог от него отказаться, это был бы не я. А в остальном — жить для себя. Своих желаний, своих привычек и вкусов.       — И даже долг — это ничто иное, как наш выбор, — тихо усмехается Тобирама и легко, намёком на прикосновение, гладит Изуну по голове, — всегда можно найти способ уйти от этого долга. Принять его как часть себя — это достойно. А ты что видишь и хотел бы в своей жизни?       — В идеале, я хотел бы, чтобы всё три мои связи были рядом, совсем. И иметь возможность приносить пользу клану. И время на свои увлечения — те же рисование и каллиграфию, — делится Учиха.       — Хорошие мечты, осуществимые, — тихо улыбается Тобирама, легко имитируя почёсывание за ухом. Кошак кошаком, разлёгся, и мечтательно улыбается. Вот ведь Учиха, с теплом думает Тобирама. Сидеть под открытым небом на удивление приятно вместе.       — Я не уверен в их осуществимости, — чуть горько признаётся Изуна. — Но сделаю всё, чтобы осуществить. Всё, что от меня зависит.       — Все были уверены, что мир между Сенджу и Учиха, а уж тем более целая деревня — нереально, — фыркает Тобирама, — так что соберись, Учиха! В горсть яйца и сделать всё возможное. И получится!       — Надеюсь, это действительно показатель, — кивает Изуна. — А насчёт мира ты неправ. Многие в него хотели бы верить, но боялись.       — Показатель. После всего — тем более показатель, — убеждённо кивает Тобирама. Его детская мечта, его стремление, во плоти. При его жизни.       Это лучшее, чего он мог бы ждать от жизни.       Изуна помнит отца. «То-сан, разве это ненависть?»       Помнит насмешливую Норико-баа. «Нет среди Сенджу мужиков, тряпки да пидорасы!»       Сколько было до них? Тех, кто хотел, но не справился?       И сколько тех, у кого получилось?       Они с братом не исключения, думает Изуна, окончательно заползая на Сенджу и сворачиваясь почти-клубочком, удобно умащиваясь меж его коленей.       О тех, у кого получилось, молчат.       Но будь у него, как у отца, одна связь — было б проще. А вот как мирить меж собой троих — он не знает. Совсем.       Получится ли? И знай Тобирама, что одна связь с ним — был бы так уверен, что всё сложится?       Да и сам Тобирама, его отношения, с Мадарой, с Акеми. Страшнее всего — с Хаширамой, который нелюдь, который только с братом отмерзает, но всё равно — жуть жуткая, от одного воспоминания холодом продирает.       Слишком плотна эта паутина связей, он в ней как мушка бьётся.       Разве что жить сможет в любом случае, но вот мечты целиком — это иное. Впрочем, у него уже есть больше, чем он когда-либо надеялся, думает Изуна и легко улыбается уверенности Тобирамы.       Загораются одна за другой звёзды, и Тобирама откидывается на руки, запрокидывая голову. Салют давно отстрелялся, луна зашла, и в траве появляются огоньки. Светлячки один за другим, казалось, не то время — но взлетают.       Романтика.       Изуна тоже остаётся лежать рядом. Чакра подарит им тепло, а тихая романтика обстановки — веру в лучшее.       Она сейчас особенно нужна.       Домой они расходятся часам к трём ночи, в уютном молчании, изредка перебрасываясь незначительными фразами. Как галантный кавалер, Тобирама провожает Изуну до дома, и лишь потом бежит к себе.       Это «свидание» определенно удалось.       Дома Изуна тихо гладит новый воротник, такой же белый, пушистый и мягкий, но пахнущий Тобирамой, тихо обнимает его, как любимую подушку. Сны ему будут сниться точно приятные.