Девочка с повязкой. Том I

II. РОЖДЕНИЕ МИТРЫ

      Бродяжка проснулась примерно к половине следующего дня.       Денно и нощно длившийся озноб сошёл на нет. Она почувствовала себя отдохнувшей. Однако, открыв глаза, обнаружила себя во тьме. Она не сразу вспомнила, как тут оказалась, и испугалась. Коснувшись своего лица, она наткнулась на повязку, но, прежде чем инстинктивно сорвать её, одёрнула себя. Она вспомнила.       Она убрала руки, осознав, что это нечто более важное, чем могло ей показаться. Пророческие слова старухи вспомнились ей. Она была одна, в доме старухи, не хотелось вызвать её гнева.       Девочка присела на месте. Лишённая возможности видеть, она была беспомощна. Не зная, как понять, что и где, девочка ощупала место, на котором лежала, и это было похоже на кровать. Но помимо догадок у неё больше ничего не было. Повертев головой из стороны в сторону и прислушавшись, она подумала, что, наверное, здесь были отдельные комнаты: она слышала старуху, но та была где-то на отдалении, шумела, словно бы… камень о камень катала. Как… жёрнов?       Это всё, что она могла понять о своём окружении сейчас. Ей было страшно, но она не хотела этого показать. «Трусливых зверей съедают первыми», — вспомнила она слова взрослых. Она пообещала себе не бояться.       Сглотнув, она заметила, что боль почти не ощущалась. Хотелось порадоваться, но стоило вдохнуть, и она изошлась кашлем, сплюнув на руку что-то склизкое. Недолго думая, она вытерлась о простыню и прислушалась к неизменным звукам, выдававшим присутствие старухи.       Новый день настал. Ей следовало выбрать: уйти навсегда, либо остаться, — но, согласно словам старухи, не здесь, а среди людей в деревне. Тех самых людей, что были готовы растерзать её за украденную лепёшку. Тех, кто называл её нечистью.       В сравнении с ними старуха казалась лучшим выбором, и отчасти девочка сожалела, что не могла остаться здесь. Такую суровую — или сумасшедшую — особу не переубедить, нечего и пытаться. Лучше было выполнить их уговор.       Но что её ждало там, в деревне? Это не давало ей покоя.       Тогда между любопытством и побегом правильнее выглядело выбрать первое. Она больше не выдержала бы жить в дикости, одна: в ознобе, голоде и жажде. Ещё бы чуть-чуть, и она оставила бы этот свет. Почувствовать вновь безопасность было приятно.       Готовы ли её принять деревенские? Девочка так и не увидела их лиц тогда, но представляла их искажёнными в презрении и ужасе. Они точно подумали, что она не человек, пожалуй, они все ей об этом рассказали. Она видела их образы перед собой со злыми лицами, тычущими в неё пальцами, вилами и верёвками для висельницы.       Она сжалась, притягивая руки к себе. Ей расхотелось им показываться. Но тогда её ждали леса и дороги...       «Может, они простят меня, если я попрошу?» — уговаривала она себя, силясь отринуть страх.       Снова и снова сердце металось между желанием упросить старуху оставить её при себе, либо убежать и дальше скитаться по дорогам, полям и лесам; либо рискнуть и попробовать ужиться с деревенскими. На ум пришли побои и грубые слова старухи, отчего девочка решила: она ни за что не осталась бы с этой гадкой женщиной, а уходить ей было некуда. Звери и разбойники не были приветливее.       Она должна была сделать всё, чтобы деревенские приняли её и разрешили остаться в деревне.       Девочка медленными шажками добралась до шершавой деревянной стены, откуда, выставив одну руку перед собой и перебирая пальцами в воздухе, девочка пошла вперёд, придерживаясь стены другой рукой.       Ей заприметилось, что шумное катание камня о камень стало нарастать. Но это были лишь догадки. Так не хватало своих глаз: хотелось снять повязку и сразу увидеть, где и что было, как всё выглядело, и жадно смотреть, смотреть, смотреть… но даже от одной мысли об этом девочке стало страшно: её щека всё ещё саднила от удара старухи, и бродяжку точно ожидало нечто похуже, если она ослушалась бы. «Мне не стоит её злить нарочно, другие меня бросили бы», — подумала девочка.       Она неуверенно пробиралась по комнате, когда шум вдруг стих. На фоне лесных звуков осталась только тишина, отчего девочка потеряла ощущение того, что и где было вокруг неё.       — А ну замри, поганка, — резко раздался голос старухи, и девочка, вздрогнув, остановилась, обхватив себя руками.       «Где... где она?» — поворачивая лицо из стороны в сторону, она не могла найти источник звука.       Посуда была отставлена в сторону, и половицы заскрипели, сопровождая шаркающие шаги. Девочке по-прежнему было неприятно быть «поганкой», но она стерпела, вцепившись в ткань своего платьица, сжимая её так сильно, как могла, она невольно попятилась назад, уткнувшись в стенку.       — Что ты решила, а? — тучное тело вдруг оказалось слишком близко к девочке, возвышаясь над ней, и её обдало старческим запахом изо рта.       Девочка еле заметно покривилась, чуть отводя лицо в сторону. Она молчала, она боялась говорить.       — Поганка… Ты ведь знаешь, что уже говорила? Я вот знаю, что мне не причудилось. Меня не проведёшь, знаю я, что и ты меня понимаешь, и сама ответить можешь. Не отбирай моё время, чертовка. Знаешь, сколько дел из-за тебя отложила, а?!       — Я останусь в деревне, — тихо ответила девочка, вжимаясь в стенку и боясь неожиданной пощёчины или оплеухи.       Старуха хмыкнула. Она отошла. Раздался маленький всплеск, звук стекавшей воды, и вот женщина вновь оказалась рядом с девочкой. Что-то холодное и мокрое, очень жёсткое коснулось щеки девочки, заставив её испугаться и дёрнуться, чтобы отпрыгнуть, но старуха удержала её за плечо и протёрла лицо своей гостьи.       — Не шугайся как одержимая бесом. Такую грязную тебя там не оставят. Я помогу тебе в последний раз. Стой смирно.       Старуха протёрла её лицо, руки и ноги, и слышать не желая о возражениях. Усадив девочку на стул, она подрезала ей ногти, дважды чуть не поранив, а потом вычесала колтуны в волосах и срезала то, с чем пришлось бы долго возиться, игнорируя взволнованное мычание девочки.       — Вот, теперь не стыдно тебя отпускать. Так не подумают на меня, что бесёнка пригрела, — пробурчала старуха. Она удалилась помыть тряпку и убрать ножницы. Очевидно говоря через плечо, она небрежно обратилась к девочке: — Путь… не… -зок… Бу… е… на…       Сколько ни напрягайся, расслышать было невозможно. Девчонка молчала.       — Эй! Я с кем говорю? — громче сказала старуха и быстро проковыляла к ней. — Ну? Ты всё поняла?       — Не… слышала… — тихо промямлила девочка, опустив лицо.       Старуха сделала громкий вздох, выражая им неистовое раздражение.       — Я говорю, что путь не так близок и ты его не вспомнишь и не будешь знать, потому я тебя доведу. Я дам тебе немного еды, но запомни, что за эту мою помощь ты всегда будешь мне должна. Теперь поняла?       Маленькая собеседница кивнула.       — Ну слава тополям! Помни о своём долге каждый день, что ты проживёшь отныне, ибо сделаешь ты это только благодаря мне. Давай, поганка, я сейчас всё подготовлю и пойдём.       Девочка поёжилась от неприятного прозвища, но ничего не ответила. Старуха снова шумела, а девочка так и стояла на месте, ощущая, как под лучами солнца сохнут её мокрое тело и волосы. Чувствуя тепло попадающих в дом лучей, она снова невольно потянулась к повязке, хотела подглядеть…       — Поганка, запомни, если попробуешь снять повязку — свяжу тебе руки за спиной. И будешь ходить как телёнок, на верёвке. — Девочка отдёрнула руку. Старуха хмыкнула. — Ты сможешь жить в деревне, только если будешь вести себя примерно. Никаких звериных звуков, никаких выходок. Я поясню всем всё как есть, что ты болела и как исход — бесы проказили. Тогда деревенские позволят тебе остаться и помогут: они тебя пожалеют. Слепых девочек у нас нет, такую они накормят из жалости, а вот обычных… тут слишком много, чтобы держать ещё одну. Но став таковой, ты обязана ею остаться. На-все-гда. Это твоя первая плата за мои услуги.       Малышка внимательно слушала, под конец она свела брови и в её уме промелькнуло: «Первая?..» Старуха тут же ответила, устрашая её:       — Именно, первая. Следующую я спрошу с тебя, когда придёт время. Жизнь, понимаешь, штука дорогостоящая... За такое ты передо мной в вечном долгу. Попробуешь воспротивиться нашему уговору… и глаза твои полностью заберу. Назаклинаю, подую — и они исчезнут.       Девочка всхлипнула. Сомнений не было: эта старая ведьма точно была способна на такое. «Почему её не судили? — спросила себя девочка. — Может быть, она добежала до края земли, куда дядям-судьям не добраться? И я теперь тоже здесь, в её власти?».       Пока она размышляла об этом, старуха закончила приготовления.       — Всё. На выход.       Перехватив маленькую ладошку, старуха крепко сжала её своими шершавыми пальцами и потянула девочку за собой.       Ответить было нечего, и она не противилась. Скрипнула дверь.       Девочка споткнулась о высокий порог и повисла на старухе. За этим последовали долгожданная оплеуха и чертыхание.       — У меня спина больная, осторожнее, чертовка! — воскликнула старуха и встряхнула девчонку, чтобы та встала на ноги.       Стоило выйти на улицу, и разнящиеся с затхлостью дома свежесть и тепло подступились со всех сторон. Щебет птиц стал громче, шелестела листва… Образы окружившей их красоты девочка могла представить только по звукам.       Они начали свой путь.       Через ткань повязки прорывался яркий свет, и, держа глаза открытыми, она видела нечёткие силуэты окружения.       Это был второй день её «слепоты», а она уже соскучилась по краскам, миру и своим рукам. И её тревожило, что отныне ей было предназначено довольствоваться лишь неясными очертаниями, либо же вообще — темнотой. Навсегда.       Она стала задумываться, что, возможно, предпочла бы покинуть эту деревню, в обмен вернув свои глаза. Этого очень хотелось. «Но если с ними и вправду что-то и я уже никогда не увижу как раньше?» — испугалась она.       Рука так и тянулась к ткани. Но на полпути она остановилась и опустилась, сомкнув пальцы на платье. Девочка не решилась на бунт, чувствуя крепкую хватку на своей руке.       Потеряшка обдумывала, что ей делать, когда останется одна в деревне. Запрет на снятие повязки — так ли он важен, если старухи больше не будет рядом? И тут же осеклась, испугавшись одной мысли. Эта старуха точно была ведьмой, и что бы ни случилось, прознала бы, если её ослушаться. А закончилось бы это плохо.       — И что, поганка, тебе нравится, когда я так тебя кличу? — без толики хотя бы наигранного интереса сухо спросила старая женщина.       Девочка не проронила ни звука, невольно скривив губы. Это прозвище действительно уже начинало ей порядком надоедать, но подавать голос она не решалась. Молчание тянулось, угнетало. Они продолжали идти. Девочка помотала головой.       — И как же тебя кличут тогда?       Ответ не прозвучал. Потеряшка не планировала открываться так скоро предположительной ведьме: мало ли что она могла сотворить благодаря узнанному имени.       Похоже, старуха эту часть мотива уловила и тогда издала гаркнувший звук, который, вроде бы, был смешком.       — Ты считаешь, мне не было проще тебя отравить, нежели тратить столько времени и трав на пустое дело? — кольнула она девочку, высмеивая её «разумность». — Интересные у тебя знания для девчонки на вид лет десяти…       Девочка насупилась, ибо теперь, помимо пренебрежительного обращения, над ней ещё и посмеялись.       Она крепко сжала край своих одежд в пальцах свободной руки, придя к мысли о том, что даже так имя всё равно слишком дорого для неё — это прошлое, оставшееся для неё воспоминанием, и она не хотела ни с кем его делить. Никто не заслужил права о нём ей напоминать.       Она долго думала. Её рука невольно коснулась фляги воды на поясе. Она нежно её потирала пальцами, будто что-то вспоминая, и затем решилась:        — Митра.       Старуха хмыкнула. Некоторое время они продолжали идти, но молчание уже не нарушалось. И всё-таки старуха прогнусавила:       — Митра, значит... Митра. Это имя подходит тебе лишь отчасти. Ты могла мне не недоговаривать. — Последовала небольшая пауза, за время которой девочка уже было подумала, что оплошала, однако тишина вновь прервалась, опередив её страхи. — Но если ты хочешь, — неожиданно легко согласилась старуха, — то будь себе Митрой. Мы почти в деревне. Веди себя смирно, на тебя смотрят со всех сторон. Мне их ещё уговорить надо.       Митра кивнула.       Они приблизились к деревне, послышался лай собак. Митра непроизвольно сжала руку старухи.       — Тихо, — сразу же шикнула та.       Митра разглядела через повязку очертания частокола. На входе в деревню они остановились, кто-то подошёл… Спустя недолгое время их заметило больше людей, добавились ещё шаги.       — Привела бесёнка обратно, знахарка? — раздался мужской голос.       — Ни шагу дальше! — воскликнула какая-то женщина.       — Позовите старосту… — зашептались другие.       Людей охватило беспокойство. Спустя некоторое время раздался кашель.       — Спокойно всем, спокойно… Мир вашим домам, и мир вашим умам.       Мышиная возня в толпе стала тише, но не исчезла. Они слушали и украдкой переговаривались. По голосу Митра узнала старика, заставшего её вчера утром за воровством еды.       — Господь велит нам быть терпимыми и давать кров обездоленным, — сегодня он звучал спокойнее, значимее, но не как вельможа, а как герольд. — Как мы вчера увидели и можем видеть сегодня, это было дитя. Да, не исключено, что это может быть эльфийское отродье. Но! Может быть и нет. Знахарка поручилась за неё, так давайте же выслушаем.       Старуха причмокнула губами.       — Помнили бы они Бога не только тогда, когда им удобно… — Митра вздрогнула, расслышав, как низкий голос прошептал это, так тихо, что слова утонули в переговорах деревенских. Старуха шумно выдохнула, если не прорычала. — Девчонка — не эльфийское дитя, я провела осмотр, и вы можете придать её испытанию. Она была больна и явно шла к нам долго, но откуда — не помнит. Родителей забрала чума. — Митра вздёрнула брови. — Она спаслась по воле… Божьей. — Старуха кашлянула. — Говорит, звать Митрой. Как венец Христовый. — Старуха шевельнулась, делая взмахи, верно крестясь. — Имени Божьего не боится. Если…       — Говоришь, не ихнее дитя, а с глазами тогда что? Почему не показывает?! — перебила старуху какая-то озлобленная женщина.       Толпа снова взволновалась, будто только и ждала удобного момента после того как затихла.       — Тихо! Тихо! — вскрикнул старик. — Дайте ей ответить.       Люди повиновались, снова смолкнув. Митра вцепилась второй рукой поверх ладони старухи. Она не знала, что делать. Женщина запретила ей снимать повязку, но ведь это было так просто… одно движение! Она хотела сказать, что снимет, покажет, что может здесь остаться, и всё же... что бы она показала? А если там было что-то не так? Но старуха оборвала её резвые мысли:       — Это от болезни. Её глаза скривились, они смотрят в стороны. Этому не помочь. Я наказала ей держать их закрытыми: при взгляде на них другому можно заразиться. Я полуслепа, потому смогла избежать напасти, но за вас всех… я боюсь. Пога-… — старуха прокашлялась. — Потеряшка сказала, что не хочет вам отплатить за добро злом и отказалась от глаз. Она будет в повязке всю жизнь.       Охи и ахи издали люди, а Митра не могла понять, о чём толковала старуха: неужели её глаза скривились? Как же так, она навечно останется для всех слепой? Почему старуха не сказала ей раньше, а если бы она сняла сейчас повязку? Она еле сдержалась, чтобы не расплакаться.       — Калека, значит, — протянул старик, он хмыкнул и задумался. Затем заговорил: — Что ж, госпожа это предполагала. Впрочем, руки-ноги… есть, а значит всё равно пригодится нашей общине. Знахарка, она согласна?       Старуха пихнула Митру в плечо. Она еле удержалась на ногах, вцепившись в руку старухи, а затем низко кивнула.       — Значит, решено! — провозгласил старик. — Единственное, что осталось… Это, как вы верно заметили, испытание. Небольшая проверка. Любому, кроме нечистого... бояться нечего.       Митра взволновалась, у неё вспотели ладошки при слове «испытание». Её одолевали плохие воспоминания.       — Вот крест! Мы, значит, преподнесём его к её лицу. Обычно на крест смотрят, но её слепота усложняет дело. Так что… — старик многозначительно помолчал, а потом продолжил, подходя ближе: — Пусть поцелует крест, выразив почтение. Эльф и нечисть так не смогут.       — Ладно, — сказала старуха. — Только побыстрее, моим старческим ногам тяжело переминаться с места на место, пока вы определяете суды Божьи.       В толпе раздался нечаянный смешок и сразу же стих, в ответ на возмущение других.       — Бесстыдница… — пробубнил старик и сделал ещё шаг вперёд, поднеся что-то к лицу Митры. — Во имя Господа. Аминь. — Все повторили: «Аминь». — Это крест Господний, вырази почтение. Сначала коснись. Ну же, коснись уже, тяни руку, я к тебе обращаюсь... Нет! Правой рукой! Той, что другая!       Девочка отдёрнула руку и протянула другую, но схватила пустоту, затем повела ладонью в сторону и наткнулась на деревянный крест. Она боязливо взялась за него. Все, затаив дыхание, выждали некоторое время в молчании.       Староста воскликнул:       — Свидетельствую! Кожа не вспыхнула, дыхание не сбилось, звуки дьявольщины издавать не стала. Господи помилуй, — он, верно, окрестился, прошептав: «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь». По толпе пробежался шёпот сбивчивого повторения. — Хорошо. Значит, крест её принял. Теперь же, дитя, прикоснись губами к распятию. Коли же и это сумеешь сделать, значит, сейчас нет в тебе бесовского действа и живёшь ты в Божьей благости.       Митра не сразу выполнила приказ. Её охватила лёгкая дрожь. Она сама не знала, чего испугалась. Девочку вдруг одолели сомнения, она подумала, что у неё был равный шанс оказаться нечистью. Митра представила, как, коснувшись креста губами, она бы испарилась или сгорела на месте — как говорили про ведьм. «Вдруг они правы? Вдруг я — отродье темноты?» — думалось ей. Левой рукой она мяла ткань своего платьица.       Время шло. Она чувствовала, как оно тяготило её — заставляло торопиться. Она ждала слишком долго. Быть может, ей так показалось из нетерпения. Она была уверена, что ей не дали бы и шанса, пропусти она ещё мгновение.       Митра зажмурилась — сильно-сильно. И до боли в пальцах сжала платье, однако хватка на кресте осталась такой же мягкой, как и прежде, ласковой. Девочка поддалась вперёд и коснулась губами деревянного распятия — неразборчивый силуэт, видный через повязку.       — Смотрите, чтоб в воздух не взмыла! Нечисть это быстро делает, — перешёптывались люди.       — Господи спаси!       — Да-да, а ещё детей с собой унесёт!       Не открывая глаз, Митра так и стояла на земле. Её голые стопы чувствовали под собой холодную влажную землю. Она не взмыла в воздух. Старик вытянул из рук девчонки распятие, царапая кожу шероховатым деревом.       — Значит, не нечисть. Сим испытание значится успешно пройденным. Позже я задокументирую наш суд. Вы, люди, были тому свидетелями, и пусть же никто не усомнится в ней до обвинений иного рода в будущем. Девочка, тебя крестили?       Митра помедлила, она не знала, что это такое, а если и знала, то забыла. Не будучи уверенной, хорошая это вещь или нет, — ей подумалось, что крестить могут ведьму, стукая её крестом, — она решила не рисковать. Старик был нетерпелив, он повторил вопрос. Она неуверенно помотала головой.       Люди же и не думали замолкать, хотя голоса, неубеждённые, враждебные, хотя бы не перешли на крики. Но староста не отдавал им никакого отчёта.       — Не беда. Сделаем позже, я займусь этим. Я также…       За одно мгновение голоса исчезли все как один. Старик тоже осёкся. Митра была в растерянности, она не понимала, что изменилось. Сквозь тишину и слепоту в её ум ворвалось чувство крепкой хватки старухи, сжавшей её сильнее. Старуха определённо не была ей другом, но напоминание о том, что кто-то живой был рядом, дало Митре немного успокоиться, прежде чем разволноваться ещё больше: «Чего могла испугаться старуха?».       — Herr Рихтер, или нам в пору называть вас Еhrwürdig? — прозвучал холодный, однотонный и вкрадчивый голос, со скрытой насмешкой. Эта женщина напомнила Митре сухую монахиню, отпевающую людей во время Чумы: одного за другим, тело за телом, без капли жалости. — Мы благодарны вам за вашу службу и рвение в защите деревни. Право, не ожидали, что наши слова вы расцените в подобном ключе. И что забудете нас пригласить.       Митра повернула голову на звук, жмурясь и щурясь в попытках рассмотреть через ткань силуэты пришедших «их», но увидела лишь одну женщину посреди расступившихся в два холмика людей.       Старик молчал. Он нервно закашлял, просморкался и заговорил:       — Ни в коем случае, госпожа Майер. Я, значит, только вашу волю и выполнял. Куда мне, старику, знать, что уместно, а что нет? Вы бесконечно милосердны, а потому, по глупости, хотел убедиться, что мы не пригреем на груди змею. Значит, простите, если напортачил… Я просто… просто.... значит.... — голос его сбился. Он что-то ещё пробормотал неразборчивое, а потом погромче, извиняясь, добавил: — А вас не позвал, чтобы вы отдохнули, вы столько трудитесь...       Он не договорил. Митра заметила, что причиной тому был взмах руки новой фигуры.       — Благодарим за заботу о нашей деревне. Мы говорим, что девочка может остаться. Отныне никаких больше испытаний. Крестить можете по желанию, если сами не захотите отдохнуть, Еhrwürdig, — Она сделала паузу. — Знахарка, — и морщинистые пальцы старухи сжали ладошку Митры ещё крепче, — что сказала девочка, где её родители?       — Чума, — сухо повторила старуха.       — Тем паче. Не пристало нам отвергать невинную душу, — люди уже не шептались, а внимали с благоговением каждому слову, это чувствовалось в воздухе. — Имя?       — Митра.       Госпожа хмыкнула.       — Будет лучше выбрать что-то более удобное всем, чтобы не забыли. — Митра почувствовала стыд за то, что вообще так назвалась, теперь это имя ей казалось несуразным и глупым. — Мы дарим ей Beiname — Аугенбинде. Что касается места для жизни для Аугенбинде... Знахарка, ты слишком стара, чтобы о ней заботиться, так что пусть живёт здесь, поближе к люду и к нам. В том пустом доме, — при упоминании дома люди перешептались, кто-то ахнул, Митра не знала, что стало тому причиной. — Обязательство жителей деревни кормить и одевать девочку в обмен на помощь в работе. Аугенбинде обязана обучиться любой нужной работе и раз в день посещать церковь. На этом наш суд окончен.       Силуэт стал приближаться. Старуха шаркнула ногой, делая шаг назад, и притянула девочку за руку к себе поближе. Митра не понимала, что стало причиной такой враждебности старухи к доброй женщине. «Старуха, верно, всех хороших ненавидит», — подумала Митра, а женщина уже оказалась перед ней и наклонилась. От неё пахло приятными притирками. Митра боязливо съёжилась, как зверёныш. Женщина коснулась её плеча.       — Не бойся, малютка. Мы тебе вреда не причиним, мы тебе рады. Ты всё запомнила, Аугенбинде? — Митра кивнула, смущаясь от неожиданно сладкого голоса женщины. — Если вдруг что-то случится, сообщай нам. Мы первые тебе поможем. А повязку не снимай, мы очень ценим твою жертву.       Митра ответила слабыми кивками, ничего не произнеся. Женщина отпустила её, развернулась и ушла. Все проводили её тишиной и взглядами. Когда она ушла, люди на мгновение перешептались о чём-то и сразу же исчезли с улицы, уйдя по своим делам и забыв о девочке.       Старик откашлялся, пробормотал себе под нос невнятное и тоже проковылял прочь, опираясь на палку.       Старуха сплюнула через плечо, буркнула что-то на другом языке и потянула девочку за собой. Они пошли к краю деревни.       Дом стоял чуть в отдалении от других, он был выше, но от него веяло пустотой и заброшенностью. Запах гниющего дерева ударил в нос Митре. И они оказались у крепкого порога знакомого ей дома: он помнился Митре в смутных образах как статный, но совершенно заброшенный.       Старуха остановила девочку у дверей и всучила ей корзину с едой и маленьким кувшином внутри. Борясь с соблазном стянуть повязку, Митра старалась подглядеть в просвет между кожей и повязкой, но та была чересчур плотно привязана. И в тени дома было не разглядеть даже очертаний. Пришлось ощупывать всё. Короткие пальцы удлиняли действо.       Кажется, что-то из этого точно было хлебом.       — Поначалу я всё же буду тебе помогать, Митра, — безымянная старушенция нехотя переменила своё прежнее решение и, судя по звуку, хлопнула руки друг о друга, будто обтирая их. — Я научу тебя тому, как устроен этот дом и как устроена улица. Но ты должна учиться этому так быстро, как можешь, потому что я не буду ничего повторять по многу раз. И помни, то, что я сказала сегодня — это истина, ты теперь слепа для всех. Тебя оставили здесь только из-за этого. Не подставь меня.       Девочка, испугавшись тона старухи, быстро кивнула.       Знахарка прошла мимо девочки, шагнула в дом и даже её не окликнула, считая самим собой разумеющимся, что Митра сообразит пойти за ней. Чуть припоздав, она аккуратно ощупала пальцами босой ноги высокий порог и робко вошла вовнутрь.       Старуха гаркнула девочке остановиться на месте, и та замерла. Знахарка что-то прибирала в доме, достаточно долго, успела даже сходить наверх: скрипели бедные ступени. Потом она подошла и с силой отняла у девочки корзинку и куда-то её поставила. Она занялась чем-то другим, попутно рассказывая об устройстве дома и иногда хватая девочку за руку, чтобы дать ей ощупать тот или иной предмет. Митра старалась послушно всё запоминать.       Когда старуха приумолкла, вновь начав что-то попутно переставлять под своё еле слышное бормотание-ворчание, Митра уселась за нащупанный подле стол, следуя указанию женщины.       Старуха говорила только с собой, а Митра о чём-то задумалась и всё пыталась набраться смелости подать голос, пока, наконец, не сказала кротко:       — Спасибо вам.       — И года не прошло, как вспомнила о вежливости, поганка, — проворчала старуха, словно с меньшим раздражением. Митре впервые не было обидно за странное прозвище. Оно прозвучало по-другому, без грубости, с какой-то своеобразной теплотой. Старуха продолжила убираться. — Я приду завтра... нужно твой кашель долечить. Я устроила тебе место для сна наверху, не спи на полу больше, мои травы насмарку уйдут.        «Словно ей не всё равно», — подумала Митра и промолчала. Но у неё не было сомнений: старуха знала о её согласии.

ᄽᄿᄽᄿᄽᄿᄽᄿᄽᄿᄽᄿ

      Вы просыпаетесь, найдя себя свернувшимся на снопе сена под окном. Вам сложно вспомнить, когда именно вы уснули вчера за время рассказа. «Если это можно было бы так назвать», — думаете вы, поднимаясь и потягиваясь.       Крайне сложно назвать рассказом две похожие истории, состоящие из разных отрывков, совершающиеся разными людьми, и при этом, кажется, в одно время: хозяйка дома говорила о жителях, а её помощница — о девочке и знахарке. Несмотря на отсутствие интереса поначалу, одержимость обеих рассказом передалась и вам. С добавлениями от помощницы, вы примерно представили себе общую картину. Естественно, при условии, что никто из них не наврал и что они действительно говорили об одном и том же.       Вы решаете сейчас, обдумав всё, что история пока кажется очень странной, в особенности — её цель.       «Не первый и не последний обездоленный ребёнок, кто остался совсем один. Но не о всех говорят с таким... трепетом».       Вы невольно приходите к выводу, что слушание рассказа оказалось целым испытанием само по себе: он длился до глубокой ночи, с перерывами для хозяйки на вздохи и ахи, причитания. В промозглом доме под свет зажжённой свечи вы наблюдали за рассказчицей, которая с каждым мгновением казалась всё безумнее и безумнее: время от времени она могла замолкнуть, оборвать недосказанное слово и уставиться в темноту немигающим взглядом. Молчание могло длиться и недолго, и долго, а вы оставались сидеть, послушно ожидая, никак не прерывая её забвение: кровь стыла в жилах, представлялись образы сцепивших её духов, но наблюдение было единственным решением, чтобы не войти под их влияние и чтобы в любой момент суметь избавить её от одержимости, если она начала бы беситься. Но каждый раз она оживала и продолжала с того же места или с какого-то очень старого.       Единственное, что скрасило вашу ночь тогда — повесть молодой красавицы. Старуха храпела на лавке, а вы, придвинувшись на полу к собеседнице в кромешной тьме, слушали, как она нашёптывала вам на ухо всё то же самое, но иначе. Вы слушали, но не были уверены, замечали ли всё, ведь мысли ваши устремлялись не в сторону странной истории. У вас часто билось сердце от каждого выдоха, ласково касавшегося вашей кожи. А взгляд сосредоточился на её изящных, — покрытых мозолями, но таких красивых, — руках, к которым вам безумно хотелось прикоснуться.       Ваше пробуждение хозяйка встречает с радостью, перечислив вам все работы, которыми вы ей также были обязаны. Вы принимаетесь помогать по хозяйству: приносите хворост, рубите дрова, колете их и складываете перед домом под небольшой крышей. Вам приходится отловить сбежавших из курятника — низкого и узкого домишки — худых кур и починить его дверцу.       Всё идёт хорошо. Да вдруг среди дел случается странное дело. Краем глаза вы замечаете мелькнувший меж заброшенных домов силуэт — с чёрными волосами, в длинном чёрном платье и лицом, покрытым белым тонким платком. Но стоило осечься, обернуться и всмотреться — а ничего уже не было. Вы даже оставляете дело и спешите к месту, но на влажной грязи нет ни следа.       Вы сплёвываете через левое плечо и креститесь. «Нужно поскорее уезжать», — принимаете решение вы. Дальше вы пытаетесь отвлечь себя оставшимися делами, но не можете забыть об этой чертовщине, повторившейся после вечера: наваждение очень походит на первый образ помощницы. К тому же, вы стали чувствовать, будто Вас охватывает слабость.       В полдень вы помогаете русой красавице. Ей было тяжело одной перетаскивать сено для двух худощавых коров, и она к тому же прихрамывала на правую ногу, а вы были рядом и как нельзя кстати. Вы забрали работу, дав ей отдохнуть.       Мельком поглядывая на её миловидное личико и тонкий стан, вы задумываетесь между дел: «Может статься, стоило задержаться дольше. Мне всякое могло привидеться с измора». Вы заканчиваете дело с большим опозданием. Оказалось, что вы даже переработали, сами того не заметив. Красавица благодарит вас, сказав, что теперь ещё долго можно будет отдыхать, а вы, смутившись, прощаетесь с ней.       Оказавшись в одиночестве, вы отгоняете одолевавшие вас грешные мысли, которые никогда в жизни раньше вас не посещали. Вы пребываете в замешательстве поначалу, не узнавая себя. «Велик тот, кто превозмогает низменные позывы», — думаете вы и читаете молитву, а затем снова креститесь, не зная, искушает ли вас дьявол или очаровывает Ангел. Наваждение робких глаз, тонких рук и розовых губ покидает ваши мысли. Вам становится спокойнее.       Борясь с искушением остаться, вы напоминаете себе о завершении порученной миссии: объехать все деревни на пути к Кёльну, собирая информацию о ведьмах, судебных процессах и колдовстве, чтобы отчитаться перед аббатом.       У вас давно имеется достаточно записанных отчётов, и Кёльн ждёт вас. Каждый лишний день отнимает у вас возможность вернуться вовремя. Вы пережили ночь, восстановили силы после долгого пути, и теперь пришло время его продолжить.       Тем более, что охота на ведьм до сих пор видится вам несуразной. Это занимает священников больше, чем умирающие от болезней и ран после войн люди. С другой стороны... порой слушая тех же священников, начинаешь верить в то, что страдания людей могли быть ответом на пороки человечества. И вы снова сомневаетесь, как же всё есть на самом деле.       «Я лишь твой верный раб, Господь, не способен я знать, что верно, а что нет. Ты, по милости Своей, шлёшь к нам тех, кто лучше понимает Тебя... почему же мне так сложно им довериться?»       — Господин! Господин!.. — из раздумий вас вырывает трепетный голос помощницы, и уже от его отголоска вы хватаетесь за рукоятку меча — вечно сопровождавшего вас, в доспехах и без.       Вы забываете обо всех внутренних спорах, всем умом устремляясь к девушке и боясь за её благополучие.       — Я здесь! Что случилось?       Она бежит на ваш голос, припадая на правую ногу. Взгляд её снова беспокойный и бегающий. Она часто дышит.       — Пожалуйста, только не сердитесь на меня... не сердитесь... я... бежала... — она виновато указывает на свою больную ногу, умолкает на мгновение и после глаз не поднимает, — так скоро, как могла... Пожалуйста, не сердитесь... Я молю о Вашем прощении...       Видя её в столь взбудораженном состоянии, вы чувствуете, как у вас сжимается сердце. Вы хотите помочь ей. Но как вы ни стараетесь, она не отвечает на ваши расспросы, поддавшаяся истерике: она плачет, теребит пальцами одежды и самозабвенно ругает себя.       Видя, что она всё больше погружается в панику, вы отпускаете меч, крепко берёте её за плечи и напористо заглядываете в её серые глаза, обрамлённые густыми ресницами под изогнутыми русыми бровями.       — Weib, я на вас ни за что не буду сердиться. Говорите как оно есть, я здесь, я вас выслушаю. Прошу, только не терзайте себя так, — ваш голос вздрагивает на мгновение, и вы осекаетесь, стараясь привести себя в чувства и продолжая уже ровнее, — скажите, как могу помочь, что бы ни было — я здесь, с вами. Мне невыносимо видеть вас такой.       Она просыпается от наваждения и снова смотрит на вас осознанным взглядом. Она, коротко вздохнув, заговаривает:       — Ваш конь, господин. Похоже, он болен. Он упал... Хозяйка его осматривает.       Вы вновь возвращаетесь в реальность, вырываясь из-под чар прекрасных глаз красавицы. Вы отнимаете руки от неё. «Если конь заболел... Я не смогу уехать отсюда», — понимаете Вы.       Это совершенно неожиданно. Ни в чём вы не были так уверены, как в том, что с конём всё хорошо. Вы получили его в достойной таверне, где последний раз ночевали в удобствах.       Вы молча киваете и следуете за ней, мысленно пытаясь осознать происходящее. Плохие предчувствия одолевают вас, нашёптывая, что подобное ничего хорошего не сулит.       Вы приходите к дому, где у столба лежит ваш конь. Бок его медленно и слабо вздымается, дыхание хрипящее. Хозяйка сидит на коленях перед ним, возясь с чем-то.       Вы и ваша спутница подходите к ней, обойдя коня со стороны. Вы очень настороженно присматриваетесь. У коня, чуть выше копыта, порез: плоть сочится гноем, — и женщина втирает в рану какую-то тёмно-зелёную жижу из деревянной тарелки. Вы больше не знаете, что и думать. Вас снова стала одолевать слабость, вы чувствуете лёгкое головокружение, вас мутит, но вы собираетесь с силами и спрашиваете еле слышно:       — Что с ним?       — Плох он, ой плох. Потрогайте его, господин, он весь горит, словно на углях лежит. Мы заметили, что он лежит, и пытаемся ему помочь. Но ему понадобится хорошо если только неделька, дабы оклематься.       Вы колеблетесь: что-то мешает довериться этой безумной. Да и то, что коню так внезапно вздумалось заболеть, наводит на мысли. Возможно, это место под властью бесовщины. «Может, я попал в плен к ведьмам?» — задумываетесь вы, вскользь бросив взгляд на спутницу и на хозяйку. Ещё не поздно сбежать отсюда. Однако без коня вам далеко не уйти, а в доме лежат важные вещи. Записи.       Более того, бегство вам не присуще, и вы поклялись в начале своей службы нести Имя Господне даже в уголки ада. Как вы можете свернуть со своего пути, если даже вдруг сейчас живёте в доме ведьм?       «Виновные или безвинные... Господь рассудит. И Господь же меня сбережёт. Всё случается по Его воле, я в любом случае приеду в верный срок... даже если задержусь», — думаете вы.       Ваш конь... ваши записи... Это всё вам надобно. Вам нельзя сразу сбежать. Если это и вправду ведьмы, то любая явная ненависть усугубит ситуацию и сократит шанс вырваться.       Пока вы размышляете, ваша бывшая спутница уже опустилась на колени и присоединилась к хозяйке, протирая коня влажной тряпкой.       Вы чувствуете, как к горлу снова подступает тошнота. Вы сдерживаетесь. У вас покалывает в кончиках пальцев рук. Вы откашливаетесь, вдыхаете поглубже и идёте в дом, бросив через плечо:       — Спасибо вам за помощь, госпожи. Моё самочувствие оставляет желать лучшего, боюсь, не сумею вам пособить пока что. Надеюсь встретить вас позже, за рассказом...       Вы не обращаете внимание, услышали ли вас.       Вы заходите в дом и погружаетесь в размышления. Никакое решение не приходит на ум. Вы не сможете прорваться через дебри лесов, болота и через бесконечные поля в глуши на своих двоих.       К тому же ощущаете вы, будто Ангел-Хранитель шепчет вам: случившееся в этой деревне прежде не столь просто, как кажется.       Зайдя сюда, вы подумали, что деревня выглядела только опустевшей, но теперь, наслушавшись истории, вы более внимательно изучили окрестности и поняли: некоторые здания были погоревшими, остальные же обветшалыми, отвергнутыми, заколоченными, — их оставили, чтобы никогда больше не возвращаться.       А раз уж так... Вы могли бы заняться расследованием, узнать, чем же так потрясла это место какая-то маленькая девочка. Возможно, этого недоставало в Ваших записях.       Вы опускаетесь на скамью, молитесь по чёткам. Ваши глаза то и дело замирают на подвешенных над дверью высохших цветах: крепких стеблях с соцветиями в виде кроны деревьев, белыми цветками. Вам они словно бы знакомы, но на ум не приходит название.       С улицы, через распахнутую настежь деревянную дверь, доносятся всхлипы коня. Слышатся также голоса хозяйки и помощницы. Вас одолевает навязчивое чувство, что сегодня вы видели коня в последний раз.       Вы вздыхаете. Обводите взглядом мрачную комнату, стучите пальцами левой руки по столу. Вы думаете обо всём, что произошло за эти два дня. Кажется, время в этом месте действует иначе: два дня одновременно проходят и как миг, и как вечность.       Вы снова молитесь, пытаясь найти ответ в своём сердце, но оно молчит. Вы откладываете чётки и достаёте из-за пазухи записную книжку и серебряную иглу. Сначала вы перечитываете сделанные записи, а потом открываете свежую страницу и добавляете новые заметки. Передавая мысли на бумагу, вы отвлекаетесь и забываете о беспокойстве. Закончив трудиться, вы убираете книжку обратно и снова смотрите на цветки над дверью.       «Болиголов», — вспоминаете вы название и то, что он ядовит. Но зачем кому-то захотелось бы его вешать над дверью — оставалось для вас загадкой.       Также, сейчас, когда у вас появляется мгновение внимательно оглядеться, во всём доме вы не замечаете ни одного распятия. На шеях у женщин вы тоже не помните наличия крестов, но вас это не удивляет. В здешних краях влияние протестантизма было особенно сильным, не говоря о наследованном язычестве. Если верить рассказам, раньше тут жил семинарист, а значит, либо они все были новообращёнными по доброй воле, либо принуждёнными смириться с новыми порядками, — но всё равно принадлежали Христу и Церкви.       Вы решаете, что лучше всего сохранить свою истинную личность в тайне, по крайней мере, это добавляло вам шансов уехать отсюда куда подальше.       Вы поднимаетесь, и ноги вас чуть ли не подводят, но вы пренебрегаете этим. Вялость тела — вполне возможная реакция на прокажённую землю. Язычники часто проводят богохульные обряды: такое прогоняет Святой Дух. Вы берётесь за чётки и идёте на улицу. Конь уже лежит один и тихо спит. Его нога замотана в сочившуюся нанесённой мазью ткань. Вы думаете подойти и прикоснуться, но в последний миг отказываетесь от этой идеи.       — Прости меня, я не могу последовать за тобой, у меня есть миссия, — произносите вы, осенив коня крестным знамением.       Вы уже знаете — ему не выжить.       Вы идёте дальше, осматривая дома: каждый выглядит по-своему, будто их достраивали по мере необходимости и каждый раз — согласно прихотям нового жильца. Некоторые из дерева, но больше — из камня. Обычные, деревенские. Но все до последнего — пустые.       Слышатся здесь только ветер, шум листвы деревьев за частоколом и звуки животных. В остальном царит полная тишина. Нехорошая, предостерегающая. Покоя не добавляет.       Вы идёте дальше, в центр деревни, и находите нечто наподобие церквушки: каменный прямоугольный столб, посредине которого проём и колокол. На самом верху, на остром конце, высится крест.       Вы креститесь и склоняете голову. «Даже такое место Господь не оставил... Возможно, это мне знак, что Он хочет меня здесь видеть», — убеждаетесь вы и, обойдя «церквушку», останавливаетесь и притрагиваетесь к холодному камню. Прикосновение не дарит вам умиротворение, только усиливает нагнетавшую тревогу.       Вы прогуливаетесь по деревне дальше и, ничего нового не обнаружив, возвращаетесь к жилому дому. Вы замечаете: день подходит к концу.       Конь уже не издаёт ни единого звука. Вы проскальзываете по нему взглядом, но остаётесь невозмутимы: вы уже предсказали этот исход. Вам следует мужаться, завершить расследование и покинуть это место, как будет возможно.       Ощутив вонь, доносящуюся от мази на его ноге, вы прикрываете нос рукой, поморщившись. Вас чуть не стошнило.       Вы спешите вовнутрь, садитесь за стол и, не выпуская чёток, продолжаете молиться. Вы ждёте прихода хозяйки и её помощницы.       Эта маленькая девочка, рассказ о которой был совершенно бесполезным и странным на первый взгляд, теперь ещё больше привлекла ваше внимание. «Очевидно, она не просто так заслужила страх, обращённый к ней, — думаете вы. — Мой долг уделить этому время, раз Всевышний так повелел. К тому же... собирается дождь».       Когда снова все собираются в доме и начинается рассказ, вы слушаете иначе: внимательнее, с тщанием, с жадностью.