Девочка с повязкой. Том I

III. ПРИГРЕШЕНИЯ

      Знахарка Митру навещала, день ото дня помогая запомнить окружение и привыкнуть к повязке на глазах и к тому, как с ней делать любое дело.       Весь мир застилала ткань и пусть Митра умалчивала, что украдкой разглядывала силуэты людей и предметов, всё равно этого не было достаточно для уверенности в каждом шаге и действии. Ни разу старуха не предложила ей снять повязку, а потому девочка боялась это предложить: она каждый раз представляла себе гнев старухи и ожидаемые побои.       Но вот по ночам… Митра осмеливалась снять повязку. В первый раз, когда она задумала это сделать, Митра не стала ложиться спать. Она проводила старуху вечером, села на свою подстилку из соломы и ждала ночи. Решение сегодня попытаться это сделать было сродни тайному действу: ей казалось, что, сняв повязку, встретит глазами возникшую из пустоты старуху, будет сражена молнией и заговорена ведьминскими чарами. Это видение будущего вызвало в ней волнение, добавило неуверенности. Вспотев и часто дыша, спустя дюжины минут колебаний, девочка развязала узелок… и сорвала с себя повязку! Она совершила это преступление.       Она сидела, зажмурившись, со стиснутой в руках повязкой, вспоминая одну-единственную молитву, которую слышала от мамы день ото дня:

«Одна и лишь с Тобой, мой Бог, Иду своим путём. Что устрашит меня, вблизи Тебя, О властвующий над ночью, днём? Мне безопасней быть в Твоих руках, Чем под защитой в армии кругах».

      Митра молилась и молилась, пока страх не отпустил её достаточно для совершения следующей отчаянной смелости: она раскрыла свои глаза, боясь самого худшего.       Однако после этого тишина ночи не была прервана её вскриками или руганью старухи: всё осталось как было.       Девочка осмотрелась. Полутьма дома покрывалом окутала стол, стул и небольшой камин первого этажа. Жмурясь непривычными глазами, она увидела на столе корзинку от старухи. Поднявшись с колкой соломы, она ощупала её пальцами, перебрала всё, что было в ней, жадно всматриваясь в очертания. Она подбежала к оконным ставням, хотела их открыть, но одёрнула себя: «Это слишком!» — подумалось Митре, и девочка отбежала от окна. Она изучила всю комнату, ощупывая и осматривая, и не могла избавиться от чувства восторга: как это было прекрасно — снова видеть.       Митра всё ещё вздрагивала от каждого шороха, но поняла, что могла довольствоваться этой ночной шалостью.       На утро она пребывала в тревожности и ожидала, что на следующий день старуха отругает её или накажет, но оказалось, что она так и не узнала об этом, хотя пророчила обратное. «Или она хочет, чтобы я так думала», — сказала себе Митра. Потому, не зная наверняка, Митра никогда не заговаривала об этом, а также никогда не преступала черту: на протяжении сна, а также дневного времени всегда носила повязку и не бунтовала.       Но даже страх перед старухой не заставил её отказаться от повторения своей ночной шалости, как она назвала это для себя. Это стало её ежедневным обрядом. Она долго ждала полной ночи и восхода луны, а затем снимала повязку и снова становилась собой, не-слепой-Митрой. Она бегала по дому, смотрела на каждую щёлочку, изучала порезы на дереве стен. И даже в такие моменты, для себя она оставалась именно Митрой, той самой, новой «собой», забыв прошлое.       После двух недель посещений старухи, та заявила однажды, что этот раз был последним и дальше Митре надо было выполнять уговор с Госпожой и стариком.       — Я уже расшатала себе все колени, ходя туда-сюда ради тебя, поганка, а по итоге на меня косо посматривают, мол, работника их лишаю, — ворчала старуха. — Полно тебе меня объедать, займись ими, чертовка.       Митра пропускала обидные слова мимо ушей, внутренне чувствуя угрызения совести за ночные шалости и также некий страх перед умалишённой и грубой знахаркой. «Пусть поскорее уйдёт», — думала Митра, съедая очередной чёрствый кусок хлеба, оставленный ей старухой. После завтрака старуха вывела Митру за руку из дома и перехватила по пути первых попавшихся деревенских.       — Эй, послушайте. Возьмите себе девочку в хозяйство, пусть начнёт с вас и помогает, — сказала старуха.       — Аугенбинде? — ворчливо отозвался собеседник: мужчина в возрасте, но явно не такой старый как Старик. Он сплюнул. — И что нам с такой несуразной делать? Она ж слепая. К себе в дом взять ещё небось придётся?       Митра почувствовала его недобрый взгляд и вся съёжилась, прячась за старуху. Старуха прицокнула и выдернула девочку обратно.       — Ну стой же ты на месте, поганка, — шикнула ей, наклонившись, старуха, а потом выпрямилась и продолжила беседу в полный голос, с нетерпением: — Тебе может и не нужна, а жене твоей пригодится. Благодаря тебе у неё шесть поросят на шее повисло. Что насчёт девчонки, я позаботилась о том, чтобы она не была бесполезной, увидите, она пусть и слепа, а с посредственными делами управится. Спать у тебя не будет, дом у неё есть. Придёт с утра, поможет сколько потребуете, поест и уйдёт. Если не справится, узнаю и поколочу её. Берите, пока моё терпение не закончилось, иначе месяц вашу семью принимать не буду, черти эдакие.       Мужчина возмущённо хмыкнул, хапнул воздух ртом пару раз, что-то пробурчал, но старухе покорился. Он грубо перехватил руку Митры и потащил её за собой, не беспокоясь о том, поспевала ли она за ним или нет. И девочка, идя быстрыми шажками, спотыкаясь, пыталась удержаться на ногах.       В доме её ждал шум, тепло и запах еды. Галдели дети: и совсем маленькие, и побольше. Их встретила женщина, муж передал ей слова старухи, попутно чихвостя последнюю и утверждая, что знахарка обещала их проклянуть, показала дьявольские символы, заставив его семью первыми взяться за девчонку. Жена только поддакивала, а потом забрала девочку себе, сразу завалив её делами.       Женщина объясняла, хватала Митру за руки, давала ощупать корыто с одеждой для стирки, вёдра для воды, мешки с мукой, колыбельку с ребёнком. И весь день провела за обучением Митры. Под конец Митра помогла замесить тесто, попутно в нём перемазавшись, а потом была накормлена. Мужчина сказал ей убираться восвояси и приходить завтра, а женщина украдкой довела её до дома, попутно давая касаться зданий по пути и наставляя путь хорошенько запомнить.       Митра оказалась дома после насыщенного дня. Время подходило к свершению ночной шалости, а она про себя подумала, что как ни старалась, так и не нашла тех шести поросят, о которых ей, как она поняла, пришлось бы заботиться. «Старуха совсем с ума сошла», — подумала Митра.       Так и началась жизнь девочки по имени Митра. На любые вопросы о прошлом она говорила: «Мой отец был мельником, а мать ткала. Родителей забрала чума». Всецело на любые: и сколько ей самой лет, и как давно это случилось, и где жили. Митра боялась, что не сможет соврать и скажет что-то не то, потому говорила эту заученную фразу, а люди отмахивались и потом друг другу говорили: «Ну и убогая эта Аугенбинде».       Да только никому особо дела не было, и расспросы кончились. Митра сначала помогала пекарской семье, а потом всем остальным, и никто не жалел для неё работы: оказалось, что помощник нужен, а их дети были бы накормлены так или иначе и ленились. Для Митры же плата всегда была одна — что-то с хозяйского стола. И приучили её так, в каждом доме, что кушать она могла только в сторонке ото всех, в каком-нибудь углу или на крыльце, никогда не садясь за общий стол.       Были и такие, кто платил только, если трудом был доволен. Об этом Митра узнала одним днём, когда не получилось всё выполнить для новой семьи и они отпустили её домой голодной, игнорируя немые вопросы и её неторопливость уходить. Тогда, проведя сутки без еды и ворочаясь дома с урчащим животом, Митра поняла, что у неё не было выхода: работать надо было даже лучше, чем она могла. «Иначе я умру с голоду», — подумала она.       Правда, это было не единственным её заключением из произошедшего. Теперь, получая еду, она всегда незаметно что-то потвёрже, например, хлеб или лепёшку, или даже корешок или картошку, прятала в узелок края своего платья или крепко снимала в кулаке и незаметно забирала домой. Там она складывала добытое на стол и держала это для следующего дня на случай, если работа не удастся. Более того, она наловчилась и незаметно утаскивать даже то, что ей не давали, пока никого не было рядом. Особенно, если в доме деревенской семьи были пирожки или что-то ещё. Это она непременно прятала в тот же узелок или сразу же съедала. Митра поняла, что главное — выжить, и для этого ей надо было есть, а чтобы есть — либо быть накормленной кем-то, либо накормить себя так, как получится.       Пусть даже с каждым разом Митра всё лучше работала, она не смогла избавиться от страха быть снова оставленной без еды. «У меня есть только я», — твердила она себе.       Шёл конец первого месяца. Жена пекаря, — которую девочка всё чаще навещала, проводя там времени дольше и уже не успевая к другим, — подарила ей кожаные потёртые ботинки от старшей дочери. Неожиданный подарок был кстати: Митра по ночам разглядывала свои ноги, чувствуя пальцами огрубевшую кожу, а в свете луны — видя какие они чёрные, в ранках и следах от колючек и камней. Она молча вцепилась в ботиночки и прижала их к себе покрепче, чтобы пекарша не передумала. Женщина ничего тогда не сказала на это, они попрощались и Митру отпустили.       Следуя очертаниям тропинки видным через ткань, Митра добралась до дома и заперлась. Она ощупала ботинки и, сев на стул, надела их. Они были ей слегка большеваты, но Митра была рада тому, что больше не будет ходить по земле голыми ногами: от этого они всё время были очень холодными и саднили.       Дождавшись ночи и позволив себе очередную шалость, Митра жадно разглядывала свою новую обувь, то надевая её, то снимая, то крутя в руках. Затем Митра улеглась спать, прижимая ботиночки к груди и даже не думая позволить себе дать кому-то их забрать.

ᄽᄿᄽᄿᄽᄿᄽᄿᄽᄿᄽᄿ

      В своих снах вы вспоминаете о своей жизни: вас ребёнком отдали в Церковь родители, которым еле хватало денег на себя и других пятерых детей.       Вам было тогда лишь пять лет — сейчас вы с трудом можете вспомнить свой первый дом. Кажется, у вас было три старших брата и две сестры. Или же три сестры и два брата? Память всё-таки оказалась плохее ожидаемого. Вы даже не можете представить себе лиц и голосов родителей. Только руки матери и её русые локоны, которые тоже снятся вам время от времени.       В эту ночь вы видите их первым делом, возвращаясь в дни тоски по дому, когда вас увозили на телеге церковного послушника так далеко, что не раз солнце вставало и опускалось над вашей головой, когда родная деревня уже пропала из виду.       Это болезненные воспоминания, но вы стараетесь отмахнуться от них, оставить эти сновидения, обратив своё сознание к другим: к бесконечным дням в церковных занятиях, молитвах, труде при аббатстве, дружбе с другими церковными мальчишками, также оказавшимися либо отданными в Церковь родителями, либо сиротами с нищих улиц, либо детьми тех, кого казнила Святая Инквизиция.       Аббатство для вас тогда стало домом, семьёй, вашим прошлым и настоящим. Наверное, потому вы редко задумываетесь о таких далёких для вас родственниках, к которым вы уже не питаете никаких чувств: стоит задуматься об их смазанных лицах, и ваше сердце молчит, не рвётся к ним, а желания узнать о них больше не возникает. Они для вас незнакомцы, простившиеся с вами без долгих прощаний. Им хватило одного предложения гостившего послушника, чтобы вас отдать.       Но вы и не злы на них. Благодарны им, ибо аббатство было тем, что подарило вам радость и шанс выжить. Там вы узнали о своей тяге к знаниям и о желании познать Бога. Подумать только, вы могли променять всё это на жизнь крестьянина, вспахивающего поля с раннего утра до ночи, возвращающегося к своей семье день ото дня с единственной надеждой: лишь бы прокормить каждого её члена и не похоронить очередного ребёнка. Воистину, Господь был милосерден к вам, ибо ваше сердце этого бы не выдержало.       Вы были прилежны, заслужили себе имя и признание, курировали младших и стали старшим братом каждому новенькому в аббатстве, и на вас обратила внимание Инквизиция, призвав служить в её рядах. Идея стать инструментом Церкви, продолжением руки Бога — было чем-то, о чём вы не могли и мечтать.       В своём сне вы теперь вспоминаете о разных местах, где бывали с конвоем Инквизиции, в разных Церквях и аббатствах, которые навещали и о том, как вы снова и снова становились на колени перед ликом Божьим, доставали свои старые, обколовшиеся бордовые деревянные чётки, подаренные вам старым другом Бригиттом.       Стоит вам проснуться и чувство тошноты охватывает вас.       Всё тело ломит, кожа горит. Солнце украдкой пробивается сквозь щели в ставнях и проливает свой свет прямо на вас.       Вы приподнимаетесь и осматриваетесь: вокруг царит тишина. Хозяйка ещё спит на ложе в одном из углов комнаты, когда матрас для помощницы был уже пуст. «Должно быть, ранее утро», — думаете вы, хоть и даётся вам что-то сформировать в уме с большим усилием. Что-то необъятное ужасно сковывает вас, оттягивает назад, путает мысли.       Вы хотите встать, но стоит ещё раз шевельнуться и голову пронзает страшная боль. Вам становится худо. Еда подходит ко рту и вас вырывает на пол.       — Матерь Божья, — молвите вы, откашлявшись.       Ваше тело дрожит от холода и жара. Такое вы давно уже не переживали.       Хозяйка не просыпается, продолжая храпеть и время от времени постанывать во сне.       Вы успокаиваете дыхание, сдавленно стонаете от боли, затем ощущаете пробежавшийся по коже холодок. «Возможно, они уже сделали со мной что-то», — догадываетесь вы. Вам становится не по себе. Вы осознаёте свой шанс предстать перед Господом в лачуге язычниц и ведьм.       Да, пусть и некому ждать вас домой в этом мире, — вы были одиноки и служили лишь Господу и Инквизиции, — но вы не собирались погибать так. У вас была миссия, вы должны были закончить её прежде чем испустить дух.       Ваше сердце стало биться чаще, вы ощущаете как всё вокруг давит на вас. Вы скидываете с себя покрывало, поднимаетесь, превозмогая боль, и, шатаясь, поднимаете свою сумку со старыми книжками и записями. Вы, мало что понимая, шагаете в сторону двери так скоро как можете.       «Я должен выбраться отсюда», — лишь одна мысль стучит в вашей голове.       Вы забываете о том, что впереди ждут безлюдные дороги, что конь для вас умер, что вам негде искать следующего пристанища ещё один день или больше пути. Для вас сейчас существует одно желание: покинуть это проклятое место.       Выйдя на улицу, вы чуть ли не падаете, вовремя схватившись за дверной косяк и облокотившись о него. Вы откидываете голову назад, пытаясь отдышаться. Ваше тело дрожит от жара.       Вы стали произносить молитвы и, вскользь глянув на спавшего на том же месте, что и вчера, больного коня, пошли вперёд. Вы не уверены, что заметили его дыхание. Вас мутит, голова кружится, вы мало что сознаёте из своего окружения.       Вы идёте босиком по поросли прохладной и влажной гнилой травы. Вы чувствуете кожей не просохшую почву.       Вы в одной рубашке, оставили одежды в доме, но вас это не заботит.       Вы пытаетесь сосредоточиться на воротах впереди вас, но сильная головная боль препятствует этому. И несмотря на это вы упорно делаете один шаг за другим. Медленно, по одному за раз, делая каждый раз передышку, но с упоением веря в то, что как только вы пересечёте границу этой деревни, порча спадёт и вы снова станете здоровы.       Шагая, продолжая молиться, вы думаете, что теперь сами переживаете причины страхов жителей в отношении ведьм. До сих пор вы находили в своём сердце сомнения по этому поводу: присутствуя на судах, вы задумывались, не делали ли люди ошибки, сосредотачиваясь на этих гонениях; наблюдая казни, но никогда не принимая в них участия, вы испытывали сострадание к наказуемым и читали за них молитвы. Но сейчас вы сами испытываете это на себе. По крайней мере, всё указывает на это, хотя вы допускаете, что не рассуждаете здраво, но слишком уж похоже происходившее на рассказы про ведьм, похищающих мужчин. Лишь в этом месте вы совратились телом красавицы, а ваш конь слёг так неожиданно от неизвестной раны, появившейся невесть откуда. В деревне не жил никто, кроме двух женщин, даже не родственниц. Вы заболели.       — К чёрту это место, — бормочете вы.       Вы делаете ещё шаг, но у вас темнеет в глазах и вы падаете на землю.       Мысли мешаются в кучу, столько одолевает вас одновременно: ваш долг перед Церковью; то, что вас ждал кюрфюрст Кёльна; то, что ваша информация для аббата должна была быть передана архиепископу; ваше попадание в ведьмовскую ловушку и достаточно долгое бездействие, чтобы они успели опорочить вашу душу обрядами или ересью; воспоминания об аббатстве, о младших, которые будут беспокоиться о вас, не зная, что случилось. В безумии вы думаете о том, что кто-либо решит помочь вам, последует вашему пути и канет в бездну в этой чертоге.       Вы обязаны выбраться!       Вы сжимаете в руках комья влажной земли, приподнимаетесь и ползёте вперёд.       Вы почти что оказываетесь у ворот, как начинаете чувствовать... Силы покидают вас. Темнота вокруг съедает ваше зрение.       Вам мерещится уже знакомый образ черноволосой девушки в чёрном платье, с глазами перевязанными повязкой. Она стоит прямо перед вами, сейчас являясь единственным доказательством существования жизни среди сгущавшейся вокруг вас темноты. Она наклоняется.       Указательный палец ложится на её губы, лицо её повёрнуто к вам. Ваше сердце часто бьётся, вы прерывисто дышите, вы ничего не понимаете, но не можете пошевельнуться.       Вы неосознанно пытаетесь что-то сказать, а что — сами не знаете, — отчаянно тянетесь к ней рукой.       — Я расскажу тебе всё, — слышится вам доселе неведомый голос, и вы проваливаетесь в беспамятство.