Девочка с повязкой. Том I

III.

ПЕРВЫЙ ДРУГ

      Ночь далась Клеменции тяжело. Ей казалось, что сон должен был подступиться после тяжёлого дня, но она только и делала, что ворочилась и не находила себе места.       Стоило ей заснуть на мгновение, и тут же она видела перед собой одни и те же картины: Аугенбинде, которую бьют у неё на глазах. И тут же Клеменция просыпалась, часто дыша и вся вспотев.       Успокаивая себя, убеждая уснуть, вдова снова ложилась и засыпала, но кошмар был неминуем. С каждым разом картины его становились только мрачнее: фантазия беспокойного ума приписывала воспоминаниям о реальности новые вариации. Иногда в них Аугенбинде кашляла кровью, а в другие разы поднималась, снимала повязку и пустыми глазницами смотрела на вдову, спрашивая: «Почему?»       Это была неистовая мука. И в итоге Клеменция села на постель и приняла твёрдое решение не засыпать. Лёгкий запах дыма царил в доме после недавней растопки. Обвеваемая им, Клеменция слушала тишину спавшей деревни, завывания ветра снаружи, недалёкую возню сторожевых собак. В бессоннице она чувствовала мир острее: каждый звук теперь стал её жизнью, и незримая другими она могла этим наслаждаться, утопать в этом, не ловя презрительных и отчуждающих взглядов. Она провела рукой по льняным простыням, затем по меховой подстилке, которой была накрыта. Они согревали её каждую ночь, но скоро и с этим стало бы зябко. Мысли её невольно устремились к Аугенбинде. «Она была вся промокшая... Будет ли ей во что переодеться? — она осеклась. Казалось, только сейчас она осознала существование этого ребёнка. Одинокого, голодного, недолюбленного. Способного чувствовать и страдать. Будто бы прежде Аугенбинде была всего лишь именем, а сейчас обросла костями, плотью и человеческой уязвимостью. Вдова резко поднялась. — Я совершила ужасное дело...» — подумала она, роняя взгляд на пол.       Клеменция, ещё борясь со своим раскаянием, намерилась себя отвлечь от всяких мыслей и заодно утомить. Она соступила босыми ногами на пол и стала ходить взад-вперёд по комнате. Каждый шаг отзывался поскрипыванием половиц, местами покрытых рогожей, и эти поскрипывания уносили её от проблем. На губах Клеменции возникла лёгкая улыбка: пока муж был жив, он всегда на их скрип смеялся, говоря, что, пожалуй, это единственное, что будет вечно; сейчас же это стало одним из её драгоценных о нём воспоминаний.       Эти мысли отогнали грызшие её муки совести, но, к сожалению, лишь ненадолго.       Царил полумрак. Мутный лунный свет пробивался через маленькое окошко из слюды вверху стены. Среди теней ей стал чудиться силуэт Аугенбинде со смольно-чёрными волосами. И силуэт этот выглядел исхудавшим, ссутулившимся, жалким. Вдова едва не вскрикнула, как наваждение исчезло. И вновь её кольнуло в сердце.       Она произнесла молитву:       — Domine, refugium meum es in tribulatione. Libera me a falsis testimoniis et malitia hominum. Fiat voluntas tua, quia in Te spes mea est. Amen, — губы и голос дрожали в шёпоте, будто бы было от кого прятаться.       Клеменция закуталась в грубую шерстяную накидку. Подойдя к стене и прикоснувшись к ещё тёплому красновато-коричневому глиняному дымоходу, проходившему через второй этаж, она вдохнула поглубже и по крутой деревянной лестнице спустилась вниз. Она на ощупь добралась до полки у печи, где в тяжёлой керамической шкатулке хранились кресало с кремнем и кусок трутовика.       Вынув всё необходимое, она вдруг обнаружила, что лампу с собой захватить забыла. Вдова замерла на месте, оцепенев. Первый этаж был весь во тьме, защищённый закрытыми ставнями окон, и теням сюда было не пробраться. Здесь царили покой и тишина, впервые за ночь никто не преследовал Клеменцию. «Сталось бы так, что... Стоит мне тут остаться, и я спасена? Лишь ночь прожить во тьме, не требуя света... Одну ночь продержаться», — рассудок её зацепился за возможность и пальцы руки нежно потирали кресало, — красивое, с загнутыми дужками и мельким орнаментом на стали, — доставшееся ей от отца. Она так в этом была усердна, что можно было допустить, будто ждала от него ответа, чтобы знать как поступить. Но оно молчало.       — Domine, refugium meum es in tribulatione. Libera me a falsis testimoniis et malitia hominum. Fiat voluntas tua, quia in Te spes mea est. Amen, — прошептали её губы.       Клеменция сделала очередной вдох и собралась с силами. Она сложила всё в шкатулку, взяла ту с собой и направилась к лестнице, держась стены. Во тьме ничего нельзя было разглядеть — каждый шаг по ступеням Клеменция вымеряла, чтобы не упасть. И в стихшем пространстве она отчётливо слышала своё дыхание и стук сердца.       «Только бы зажечь свечу прежде появления жутких снов», — повторяла она про себя.       Придя наверх, Клеменция остановилась на мгновение. Всё происходило в секундах. Она устремилась к дубовому столу в конце комнаты, у постели. Вдова старалась не смотреть по сторонам, лишь бы не встретиться взглядом с образами в тенях.       Она положила шкатулку и в полутьме всматривалась и руками рыскала по столу. И вот она наткнулась на каганец.       Склонившись к столу, Клеменция осторожно, боясь выронить, достала из глиняной шкатулки кусок трутовика и кресало. Она поднесла трут ближе, затем резким движением ударила кресалом по краю кремня. Искры вспыхнули, одна из них зацепилась за трут и, едва заметно тлея, оставила красноватый след.       Клеменция поднесла трут к губам, слегка подула — крохотный уголёк разросся, начал пожирать волокна. Она осторожно приложила его к горстке сухой пакли, скрученной ещё с вечера, и подула снова. Пламя дрогнуло, разгорелось.       Тонкими пальцами она сняла крышку с глиняной лампы, в которой ещё оставалось немного масла. Окунула фитиль, поднесла его к пламени. Огонёк вспыхнул, дрогнул, осветив стены комнаты мягким, колеблющимся светом. Казался он таким же беспомощным, как она сама, завёрнутая в этот мрак, не зная, что делать с тяжестью внутри.       Затевавшиеся в уголках комнаты тени отступили.       Вдова задвинула заслонку, чтобы ничто не потушило светильник, и села за стол, устало потирая глаза.       — Я всего лишь вдова... всего лишь человек, желающий жить. Прости меня, маленькая, прости меня... Аугенбинде... — говорила она, содрогаясь от разрывавших её скорби и вины. — Я не могу... не могу помочь тебе.       Впервые за всё это время вдова зарыдала. Все эмоции, до сих пор хранившиеся внутри неё под тысячами «терпеть», словно в один миг образовались в неистовую бурю и вырвались наружу, окатив вдову волной чувств.       Теням уже не надо было восставать по сторонам от неё, образы страдавшей девочки сами по себе отчётливо возникали в уме вдовы.       Всепоглощающее отвращение неожиданно пробудилось в сердце вдовы. И что более удивительно: не только к себе, но и ко всей деревне, которую она считала своим домом.       — Презирать дитя за стремление жить? За то, что Господь сам привёл её сюда? О, Господи... что же это за люди, что исполнены столь лютой ненавистью? — голос её дрожал, однако страх отступил — в нём был лишь гнев.       Этот нервный припадок, рождённый не первыми годами страданий, продлился разочаровывающе недолго. Вдова вновь умолкла, сглотнула слёзы и вернула себя к мысли о собственной беспомощности. Пробудившийся героизм — словно свеча, что на миг вспыхнула, но была обречена угаснуть — являлся отголоском недавнего потрясения.       — Мы все лишь стремимся выжить, — сказала она, обрамляя свой голос уверенностью.       Вдова встала из-за стола, принялась ходить взад-вперёд, пытаясь успокоить себя напеванием мелодии без слов, когда-то услышанной от отца. В свою очередь он убеждал её, что эту песню любила и знала целиком мама Клеменции.       Казалось, это должно было успокоить вдову, но чувства неоднократно вскипали в ней, затмевая принятие разочарованием в себе, во всём мире, и главное — в своей лжи.       Тщетно пыталась Клеменция уснуть, ограждаемая светом догоравшей лампады. Кошмары были отныне неведомы ей так же, как и сам сон. Неизбежно поднималась она с постели и снова возвращалась то к пению, то к хождению, то к слезам, то к отчаянию. Стоило свету начать тухнуть: она стремилась к масляной лампе и вновь зажигала её.       И так час за часом ускользали от неё, до тех пор пока в теле не осталось никаких сил бороться со страдающей душой.       Клеменция остановилась посреди комнаты: усталая, жалкая, оцепеневшая. Краем глаз она увидела, как огонёк, издав последний свет, затух. Подле лампады стол был усеян масляными каплями и оплавленными кусочки фитиля. Но больше теней страшиться не следовало: тёмный свет луны сменил просыпавшийся рассвет. Клеменция, не достигнув при этом долгожданного умиротворения, в последний раз повторила ту же самую фразу:       — Мы все лишь стремимся выжить. Domine, refugium meum... — она осеклась, не сумев продолжить молитву.       «Но почему же это звучит как оправдание?» — сдалась она.

❖ ❖ ❖

      Митра открыла глаза чуть раньше рассвета. Каждый день для неё начинался рано, иначе она бы не успела прийти вовремя, и тело уже привыкло само просыпаться. Проводить ночь у пекарей ей было не позволено — слишком много детей в доме. И к вечеру, когда все они, уставшие, уже укладывались спать, она возвращалась в свой заброшенный дом, чтобы найти хоть короткие часы отдыха.       Из этого также следовало, что разжигать печь ей приходилось самой. У неё это выходило худо, пусть и пекарша снабдила девочку всем необходимым: от кремния с покарёженным, ненужным им более в доме, кресалом, так и обрывками ткани для розжига. Всё в этом деле решалось хорошим топливом. Им девочка как раз и не располагала. Дровосек, заметив её, сразу прогонял, не давая дров.       Вчера, когда она вернулась вся мокрая, пекарша попыталась узнать, что случилось, но встретилась с упорным молчанием Митры. Пекарша немного посетовала на это, а затем предложила девочке задержаться, обсохнуть и погреться у них. Митра задумалась на мгновение, но не успела ответить, как в дверь постучал муж пекарши, и раздался его грубый оклик. Девочка вздрогнула, замотала головой, отказываясь от предложения.       Пекарша осталась в недоумении отчего девочка так спешила домой, будучи мокрой до нитки, и снова вздохнула, но не пустила Митру без хорошей охапки поленьев и сучков, которые Митра, конечно, приняла, вцепившись со всей силой.       Оттого пусть и вставать ей пришлось в очередное прохладное утро, в эту ночь она не замёрзла. Она проснулась вблизи остывавшей печи, к которой перетащила свою подстилку из соломы, сама накрытая плотным одеялом, принесённым старухой.       Потянувшись, девочка огляделась, ища глазами платье и заметила его закинутым на печь. Выбравшись из-под одеяла, она сразу же вздрогнула, одетая в своё старое потрёпанное тонкое платье, и поспешила одеться. За ночь пекарское платье успело высохнуть, так что, одевшись, Митра ощутила прилив тепла.       Приобняв себя, девочка вздохнула: она сможет провести рабочий день в сухости. С каждым днём смелее в своих шалостях со снятием повязки, она жадно обвела взглядом домишко: деревянные стены были обветшалыми, пол земляным, и ход на второй этаж, казалось, вот-вот должен был обвалиться. «Как удалось ступеням выдержать Старуху?» — в очередной раз задумалась Митра.       Ей также было до сих пор неизвестно, кому принадлежал данный дом. Старуха об этом не говорила, а вступать самой в разговор с безумной каргой было выше гордости Митры.       В доме всегда было сыро и прохладно: ветер проникал через щели в невысоких стенах, местами обросших проникшим снаружи мхом и лишайниками. Крыша, покрытая соломой, была покосившейся и в ней были мелкие дырки: один из дождей Митре об этом хорошенько заявил. Так что пасмурность ею была совсем нелюбима, и Митра к ней относилась с терпением только за то, что она наполнял стоявшие снаружи деревянные бочки водой.       Внутри первого этажа — одной сплошной комнаты — стояли полусгнившие стулья и вытянутый стол. У одной из стен стояла лавка. И, казалось, это жильё совершенно ничем не было примечательно. Однако, несмотря на плачевный вид, дом сохранял отголоски былого величия: вырезанные на дверях и в окнах орнаменты; печь была выложена массивной каменной кладкой. И Митра с большим любопытством изучала всё, отчасти радуясь тому, что в редкие зрячие часы ей было на что посмотреть.       И всё же странным Митре казалось то, что в доме вовсе были такие узоры. Над лавкой был нацеплен порванный гобелен, на остатках виднелось неразборчивое изображение: на фоне поле, а по центру что-то выложенное из камня. Картина на этом обрывалась, и гобелен уныло свешивался со стены.       Всё это, — и покрывшая всё пыль и сажа, — сделало бы дом неопрятным, но не для Митры. Он стал для неё собственным, единственным, что было в её владении по милости деревенских, и потому она в каждом изъяне находила уют.       Раздался тихий стук в дверь.       Митра мгновенно развернулась, оцепенев. Она задумалась: «Разве время уже? Неужто хозяин меня ищет?»       В этот день Митра обычно непрерывно качала самого маленького из детей пекарши и господина, и ко времени она успевала: все ещё спали, кроме хозяйки. «Что же могло случиться? К чему господин снова захотел придраться?»       Девочка вздрогнула, вспомнив тяжёлую руку мужа пекарши. Он бы уже сломал дверь. Митра предположила, что тогда уж послали кого-то позвать её и поспешила к двери. И тут она замерла. Она вспомнила. «Повязка!» — воскликнула Митра в уме и бросилась к печи.       Там повязки не оказалось. «Где же?» — девочка опешила, ей стало ещё страшнее. На ум сразу стали приходить пророческие слова Старухи. Митра сразу увидела в происходящем её порчу.       «Может, она сама послала ко мне людей, чтобы проучить меня!» — девочка ни на мгновение не сомневалась, что Старуха могла за ней наблюдать невидимым глазом.       Митре до сих пор не было понятно, почему нужно было играть в такой спектакль ей, ведь до сих пор она, потеряв родителей, спокойно выживала одна, не нося никаких повязок и не притворяясь беспомощной слепой. Но поскольку это продлилось достаточно долго, девочка уже боялась рискнуть и встретиться с тем, что подумали бы деревенские, желавшие убить её, в ответ на правду. «Они скажут... я эльфийское дитя, которое злой магией вернуло себе глаза», — Митра вздрогнула, услышав очередной перестук, вырвавший её из оцепенения.       Она поняла, что третьего стука могло и не быть, а если ей начали бы сносить дверь — ей некуда было спрятаться.       Девочка пыталась быстро сообразить, где же ещё могла остаться повязка. Она думала-думала, а сама, часто дыша, металась от стола и стульев к лавке, от стены к стене. А потом споткнулась о свою подстилку и упала на неё.       «Ах, верно! Моя постель!» — девочка вспомнила, что сняла повязку после того как разделась и на ощупь и по слабым очертаниям забралась на второй этаж. И затем потащила вниз подстилку, прежде чем не рухнула на неё уставшая и не уснула.       Митра бежала по ступеням наверх, чувствуя как над ней нависли злосчастные мгновения. Время от времени ей мнился скрип двери и она останавливалась и оборачивалась. Но дом оставался неприступным: деревянный засов всё так же покоился в железных пазах. Тогда она продолжала подниматься, всё чаще коротко оглядываясь.       Девочка в первую очередь направилась в конец комнатушки. И действительно — на полу валялась повязка. Сразу же её схватив, Митра хотела было вновь завязать глаза, но опомнилась: «Мне надо ещё спуститься». Ей вспомнились разы, когда, решив не тратить время на повязку, девочка попробовала спуститься по лестнице «без глаз» и не медля. И... посчитала каждую своим челом.       Сбежав вниз, Митра не остановилась и устремилась к двери. Там же, завязала глаза и, прерывая начавшийся стук, потащила за ручку засов из пазов.       Подгнившее дерево вечно капризничало и в этот раз ровно так же с трудом поддавалось. Митра уже съёжилась, готовясь ко всем будущим побоям и крикам от мужа пекарши. И мученическому молчанию его жены.       Дверь отворилась.

❖ ❖ ❖

      Вдова так и не сомкнула глаз. Она могла взять отгул на день и отоспаться, ибо заготовки для будущих продаж уже были готовы, но совесть не отпускала её.       Делом тоже заняться не получилось, ибо тело было слишком вялым и слабым, а дух — лишённым покоя. Всё, о чём могла думать Клеменция, была девочка, жившая в доме, когда-то принадлежавшем отцу гончарки.       «Быть может, это тоже знак от Господа», — думалось ей.       В итоге, стоило утру заняться, вдову одолело настойчивое желание. Нет, такое чувство впору назвать одержимостью.       «Я должна искупить свои грехи», — справляясь с душившими вдова стала собираться на выход.       Она шла по улице, забыв о том, чтобы держаться стен. Всё, о чём сейчас Клеменция могла думать — дом, с которого она не сводила глаз.       «Может, она ещё спит? Я не потревожу её?» — эта мысль посетила её только сейчас, но, завидев на пороге одного из соседских домов пекаршу, вдова поняла, что наверняка и помощницы скоро хватятся. Вместе с тем пришло и осознание, что, быть может, девочка уже ушла. И без того сбивчивый, рваный шаг стал ещё более спешным.       Вдова забыла покрыть голову или взять с собой шерстяную накидку, но холод не был преградой. Она чуть ли не бежала, сама пребывая в полубреду. Мысли бесновались в голове, возникая одна за другой, и это отражалось в её беспокойных глазах. Всё тело молодой женщины встрепеналось время от времени от дрожи, пробегавшей по нему. Неудивительно, что те, кто уже поднялся, встретив её на улице, отступались и проводили её странными взглядами.       Добравшись до знакомого ей в детстве дома, Клеменция замерла перед входом.       Засов снаружи не был задействован, а значит, либо девочка о нём забыла, либо была дома.       Подле двери стояла деревянная бочка, собиравшая дождевую воду. В отражении, Клеменция краем глаза смогла увидеть себя впервые за день: побледневшая ещё больше обычного, с впавшими глазами и высечеными на коже бессонницей отчётливыми пунцовыми синяками под глазами; волосы неровно причёсанные, убранные в пучок.       Выглядела она подобно посланнице смерти, а оттого засомневалась: не напугает ли девочку своим видом? Затем она вспомнила, что девочка слепа и вздохнула от облегчения. В ту же секунду вдова постыдилась собственной радости и, не желая вводить себя в новый конфуз из-за спутанного ума, постучалась.

❖ ❖ ❖

      Два бушевавших мира, — маленькой сироты и вдовы, — слились на мгновение в один.       Первое, что девочка увидела из-под криво накинутой повязки — чёрное платье, тонкие руки, переплетающиеся пальцами.       — Аугенбинде... — произнесла гостья.       Девочка тут же зажмурилась, стараясь не открывать глаз и не подсматривать, боясь, что заметят. Она не сразу догадалась о личности гостьи, всё ещё окутанная страхом встретить либо пекаршу, либо посланную ею соседку.       — Мгхм, — издала невнятный звук Аугенбинде. Потом еле слышно подала голос: — Работа?       Она опустила голову, ожидая ругани или того, что её за собой потащат поскорее выполнять дела.       — Ох, Аугенбинде, нет-нет, прости меня, я тебя переполошила, — заговорила пришелица. — Я не от пекарши, я Клеменция... гончарка и вдова деревни. Я пришла к тебе.       Сложив вместе цвет одежд и словно бы знакомый голос, Аугенбинде осознала, что это была женщина, пытавшаяся ей помочь у колодца. «Вдова», — повторила в уме девочка, и ей вспомнились рассказы старухи о гончарке. Что же такой человек, сам полный несчастий, хотел от презираемой «родственницы эльфов»?       Митра вся сжалась, она не доверяла странной женщине, разыгрывавшей милосердие и пришедшей к ней домой по непонятным причинам. Более того, Митра боялась опоздать на работу.       Ей хотелось, чтобы Клеменция ушла.       Девочка сделала шаг назад и потянулась рукой к двери, нащупывая засов.       — Не бойся, малышка, я не... — Клеменция протянула к ней руку. Митра отдёрнулась, сильнее напрягшись. Вдова умолкла. — Ох, прости.       Повисло тягучее молчание. Митра чувствовала, как дрожь пробирает её с ног до головы. «Почему она не уходит, что мне делать?» — подумала девочка, расстраиваясь ещё сильнее.       Она стала издавать звуки нетерпения, мыча на Клеменцию и потягиваясь к двери, чтобы её закрыть, но каждый раз натыкалась на руку вдовы, лежащую на затворе, и замирала.       Клеменция растерялась. До этого вдова даже не обдумала, как и что собиралась говорить или делать, добравшись до малышки, чтобы искупить грехи. Внезапно она осознала, что пришла на порог к затравленному ребёнку, без какого-либо предлога и в итоге напугала её. Стыд обжигал. «Боже, это твой знак? Я прежде ошиблась? Зря пришла?» — мелькнуло в голове у вдовы, но даже такое оправдание не могло дать ей покоя. Она не могла уйти.       — Я вижу, что ты боишься, дитя. Я бы хотела помочь, — промолвила Клеменция, с отчаянием глядя на затравленную девочку.       Если Аугенбинде не примет её — как жить дальше?       Но Митра была безжалостна. Слишком напугана. Всякая мягкость казалась ей ловушкой. Она столько раз слышала добрые слова, а затем получала побои. Она уверилась, что каждая протянутая рука собиралась её схватить, а любые добрые жесты были нацелены получить от неё что-то взамен.       У Митры задрожали руки, всё её малое тельце стало трястись от волнения. Переживания за потерянное время нахлынули на неё. Она вспомнила тяжёлую руку мужа пекарши.       — Нет! — воскликнула Митра и, оставив дверь в покое, рванула вперёд, оттолкнув вдову и побежав по дороге к пекарше.       Клеменция хотела было ринуться следом, ведомая голосами вины в голове. Однако, удержала себя. «Мой стыд не может обременять её, — она взглянула на оставленную открытой дверь. Всё выглядело таким же заброшенным, будто бы Аугенбинде боялась жить в подаренном ей доме. — Бедное дитя. Ей нужно время», — подумала вдова, вздохнув. Она прошлась по дому. Заметив метлу, прислонённую к стене, она подошла к ней, взяла в руки и стала мести полы.       Пододвинула стул к столу, подошла к гобелену, проведя по пыльной ткани пальцами. Сердце её тоскливо заныло.       — Отец, — прошептала вдова.       Она мотнула головой и вернулась к столу, оставив на нём кусок хлеба для Митры. А затем ушла, затворив дверь.