Девочка с повязкой. Том I

IV.

НЕЗАБУДКИ

             Митра провела весь день, укачивая на руках неугомонного малыша пекарши. Казалось, этот ребёнок умел только плакать и плакать.       Он умолкал, когда Митра находила правильный ритм и плавность движений. Но настолько это было мимолётно, что как бы она ни силилась, а запомнить способ поспеть не могла — малыш уже снова плакал.       Секунды, минуты, часы — всё сливалось в одно тягучее время. Оно никак не хотело сослужить службу Митре и пойти скорее. Митра потерялась в нём, сначала ещё вспоминая об утреннем происшествии с вдовой, а потом думая только о том, чтобы малыш подольше не плакал. После того как малыш засопел, она перестала ходить туда-сюда и так и села, задумав больше вовсе не шевелиться.       Наступил вечер — мука прекратилась.       Сонная, всё ещё продолжая бессознательно качать уснувшего малыша, Митра недоумённо обернулась на прикосновение пекарши.       — Аугенбинде, молодчинка, давай малыша, ты можешь идти домой, — прорезались слова пекарши, она шептала.       Почувствовав, что пекарша подставила руки, Митра аккуратно передала ей пекарского сына и, поднявшись, чуть не упала: ноги совсем онемели за последние часы.       Но уходить она не торопилась. Не в силах набраться смелости выдавить из себя хотя бы часть из всех мыслей, что крутились в её голове, Митра скромно замерла у дверей, сцепив руки в замочек.       «Я не хочу домой», — думала она, боясь возможной встречи. Отчасти девочка была благодарна капризному малышу, ведь это позволило ей отмахнуться от мыслей, что вдова караулила её у дома до сих пор. Девочка хотела просто-напросто исчезнуть лишь бы только не возвращаться домой и не вступать в новые распри. Не становиться снова центром внимания деревенских.       Вдруг кто-то словно возник внезапно из пустоты. Митра почувствовала появление чего-то тучного, тяжёлого, злого...       — Работа кончилась, что ты тут забыла, девчонка? — рявкнул муж пекарши и Митра, вздрогнув, сразу же выбежала из дома, по пути ударившись о дверной откос.             

***

             Ноги сами несли Митру, она словно бежала на одном дыхании. И вот пекарский дом остался уже далеко позади. Но стоило ей ощутить приближение к своему, и она сбавила ход. Перешла на шаг. Затем вовсе остановилась.       По собственной карте деревни в памяти и по той малости, что она могла различить через повязку — Митре оставалось пройти по дороге чуть меньше ста шагов.       «Я не хочу домой, — думала она, сжимая одежду. — Вдруг вдова ещё ждёт меня там? Вдруг люди увидят? А что если все уже собрались там... внутри? Куда мне бежать после этого?» Тело стало подрагивать, как то бывает от холода, да только в этот раз от всех чувств, переполнявших Митру.       Она не знала, как поступить, хоть и после прилива страха вернулась забытая усталость. И так хотелось добраться домой и лечь. Но риск встретиться со вдовой был слишком велик.       Митра хотела развернуться, чтобы сделать большой круг вокруг деревни напоследок, как столкнулась с кем-то.       Девочка всхлипнула и, не удержавшись на ногах, упала в грязь, а некто, выросший над ней тёмным силуэтом, забормотал проклятия, шумно размахивая ядром-факелом: она никогда не спутала бы шум огня и яркий свет, различимый сквозь повязку.       — Арх, Божьего человека пугать в потёмках! — воскликнул человек.       А Митра притихла на земле, не спуская внимания с запершего на месте огня. Дрожь вновь охватила её, на этот раз жадно вцепившись в каждую конечность и став сжимать, тянуть, терзать... Что-то стало поглощать сознание Митры, подменяя ясность на шум и смазанность, она не могла отвлечься от звука и вида пламени, по лоскутку сама исчезая из этого мира. Однако громкий вскрик пробился через эту пелену и она различила слова:       — ...во Имя Христа, дитя! Как тебя там было... Хм.. Да! Аугенбинде, поднимись!       Подаренная ей кличка резко вернула Митру в сознание. Она снова ощутила грязь под собой, холод земли, запахи и звуки людей, проходивших мимо. Где-то недалеко возились собаки...       Человек всё ещё ждал ответа. Митра заторопилась исполнить приказ и поднялась. Опустив голову, она сцепила руки вместе и тихо промычала, выражая послушание.       — Боже правый, что с тобой, дитя? Значит, совсем болезнь тебя одолела? Уже на ногах не держишься? Или, значит, в праведных людей врезаться — твоя потеха? — сварливо говорил Господин Рихтер.       Аугенбинде помотала головой, издав сдавленный звук.       Старик хмыкнул.       — Значит, «нет». А вот к чему и почему «нет» лишь Господь знает, небось. — Он тяжело выдохнул, что-то пробормотав себе под нос. — Бог с тобой. Прощаю. Так что ж ты там... приказ Госпожи Майер исправно выполняешь, м?       Аугенбинде смутилась. Она смутно помнила сквозь все дни работ, упрёков и задач, что же тогда ей сказала добрая женщина, больше ею не встреченная с тех пор. Девочка стала теребить в руках подцепленный край платьишка, боясь получить побои за неверный ответ. «Или же старик знает, что вдова ко мне заходила и потому пытает?» — от этого Аугенбинде стало совсем страшно, и она сжалась.       — Молчишь и молчишь. Дитя беспризорное, что с тебя взять... Эх! — где-то вблизи махнуло пламя, и Митра вздрогнула, отстранившись. Старик невозмутимо продолжил: — Вижу тебя ходящей с работы, а вот, когда я бью по вечерам в колокол, не замечал. А казалось, кто вас тут всех принуждает к чему-то, скотину без... кхм, детей Божьих. И так вас не трогаю, жду, когда сами опомнитесь, освятитесь. — Митра хотела промычать что-то, но старик больше не замолкал: — Ох, помнишь, тебе ещё крещение было приказано? — Митра задумалась, уверенная, что такого вовсе не помнила, но, понимая, что старик знал вернее, слушала дальше. — Значит! Чтобы на воскресной службе следующей прошла крещение.       И он уже развернулся, чтобы удалиться, стремясь оставить Митру в ещё большей растерянности, как остановился.       — Ах, в самом деле! — он обернулся, сопровождаемый движениями ненавистного Митре пламени. — Тебе же дни недели неведомы. Необразованная... Так знай же. Осталось ещё три дня! Каждый день я отмечаю вечерним ударом в колокол и пою псалом. Буду следить за твоим появлением дитя, а на третий день с утра окрещу. Значит, покажешь пример остальным. Даже ты на это сгодишься.       Митра тихо кивнула, продолжая молчать. Она попыталась загнуть палец за пальцем, как учили когда-то родители, только знание казалось слишком далёким, чтобы его вспомнить.       Старик раздражённо вздохнул и схватил её за руку, силой раскрывая её ладошку. Митра испугалась, замерев, но осталась послушной, позволяя себя коснуться. Она надеялась так сберечься.       — Внимай, дитя, — цедил сквозь зубы слова он, — один, — он стиснул её указательный палец и ждал, чтобы она пробормотала это в ответ. Затем довольно продолжил, стискивая следующий палец: — Два. — Она снова повторила. — Три.       И так он сделал много раз, вновь и вновь начиная с «один» и заканчивая на «три». Митра послушно повторяла, голос её становился всё тише и тише — непривычно было говорить так много. Язык становился неповоротливым и потому слова теряли отчётливость. Но старик не унимался.       Наконец, он нашёл результат удовлетворительным и сказал ей:       — Gloria in excelsis Deo! — довольно произнёс он, впервые его голос не звучал столь ворчливо. — Да, я был уверен, что достойному делу можно научить любого. Значит, не потеряешься.       Митра молчала. Она почти что засыпала на месте среди наступившего вечера. Речь утомила её вдобавок к уже изнурённому телу, так что она еле стояла на ногах.       Господин Рихтер затем сказал короткое:       — Да прибудет с тобой Бог, дитя, — и взмахнул факелом, отчего Митра сжалась, но пламя тут уже отстранилось, уносимое уходившим стариком.              Мир потерял всякие очертания во тьме, и Митра опомнилась: надо было бежать домой, пока не стало совсем поздно. Борясь с навалившейся усталостью, она устремилась туда.       Оказавшись у дверей, Митра аккуратно коснулась их, отворяя. И сделала шаг вовнутрь, внимательно прислушиваясь. Она искала признаки присутствия вдовы.       Дом, стоявший на окраине деревне, у самого частокола, всегда был полон странных звуков. Стоило деревенским уснуть — на фоне оглушающей тишины все тайны прожитых лет старого дома проявлялись в виде зловещих скрипов ставней, половиц, бега маленьких лапок крыс и прочего. Митра привыкла к ним за это время, находя их по-своему успокаивающими. Среди редких стонов крыши, шума проснувшихся сверчков и переговаривавшихся дворовых зверей не было ничего нового, инородного, чем стала бы вдова.       Митра выжидала. Однако всё осталось, как есть. Тогда она зашла в дом, закрыла дверь и задвинула засов, еле управившись с ним вялыми руками. Девочка отдышалась и прислонилась спиной к двери. Повязка легко поддалась напору пальцем, и вот, впервые за день, Митра свободно взглянула на мир. Тонкая полосочка света вышедшей полной луны пробивалась сквозь дырки в ставнях, озаряя этаж.       К большому удивлению девочки, что-то новое ждало её на столе. Нежный запах свежеиспечённого теста коснулся обоняния. «Хлеб! — подумала девочка, а слюни сами наполнили рот, и всё, о чём отныне мечтало её естество было вцепиться зубами в еду. Живот противно заурчал, и девочка согнулась пополам. Ведь из-за малыша-плаксы она совсем забыла поесть у пекарши, а зачастив работать только у пекарши, ей нечем было пополнять свои тайники с едой: муж пекарши был ленив, проводил всё время дома, но отличался крайней бдительностью, подмечая каждый шаг помощницы. — Хочу кушать», — протянула в уме Митра.       Пока она мешкала, что-то мелькнуло на столе. Брови нахмурились, кулаки сжалились. Она сощурила глаза и увидела... облезлую и большую — крысу!       Зверя скорее надо было отпугнуть, да только за время скитаний девочка на своей шкуре испытала, что это не просто. Митра была убеждена: крысы учили друг другу искусству запугивания людей и были упорны в своей борьбе. Порой, она считала их отдельным народом, таким же как эльфы и нелюди, со своим обществом и культурой, и возможно — заговорами. Но когда вопрос стоял об еде... ничего не оставалось, как отчаянно отбиваться.       Крыса медленно обернулась. Встала на задние лапы и, дёрнув носом, встретилась с Митрой взглядом.       Митра, вскрикнув, рванула к столу, натуженно мыча через сомкнутые губы и агрессивно размахивая руками. Крыса яростно зашипела и бросилась навстречу, сбежав на землю по ножке стола.       Одержимые голодом, эти два существа были готовы встретиться в бою. Девочка пыталась показать своё превосходство размером, а крыса ни на что не собиралась поддаваться. Грызун был уже близко, и Митра резко остановилась, видя, что выбранный манёвр не сработал. Крыса этого только и ждала, сразу же подбежав и став прыгать на Митру, стремясь укусить.       Да, этот разумный крысиный народ точно знал, что такое одежда. Они всегда пытались залезть под низ, кусали ноги и атаковали всё тело.       Опережая врага, Митра натянула юбку на тело одной рукой, пока вторую держала сжатой вплотную к себе, и прыгала с ноги на ногу, уворачиваясь с непревзойдённым мастерством, несмотря на потёмки. Крыса шипела, Митра мычала, и их схватка становилась всё неистовей.       Когда Митра поддавалась усталости, прыжки обезумевшего зверя оставались столь же быстрыми. Наконец, крыса улучила момент и попала на ногу девочки, больно укусив. Митра вскрикнула. Она тут же стряхнула зверя с ноги и, размахнувшись, пнула со всей силы. Крыса с писком отлетела в сторону. Митра замерла, переводя дух.       Крыса упала на бок, тут же вскочила на лапы и грозно уставилась на девочку. Митра не отводила глаз, выражая полную готовность биться до конца. Зверь зашипел, развернулся и убежал в дыру в стене подле очага. Сердце девочки ещё колотилось, она сжимала руки в кулаки, и только спустя некоторое время раж стал спадать. Митра сглотнула, изнемождённая не только рабочим днём, голодом, но теперь и прошедшим боем. Она выдохнула. Дом снова был темен и пуст.       Тело само повело Митру к долгожданному куску погрызанного крысой хлеба. Он был накрыт чёрным платком, потому укус крысы не прошёл глубоко. Митра пальцами стёрла осквернённую часть, — как научила её старуха, запретившая есть то же, что вкусили нечистые и источающие миазмы звери, — но не хотела убрать слишком много. Следом жадно съела всё, не моргнув глазом.       Наевшись, девочка довольно выдохнула. Она неожиданно осознала, что хлеб, верно, оставила вдова. На мгновение Митра испугалась, гадая, не отравила ли её чем-то проклятая женщина.        На волнения не осталось сил, девочка сказала себе, что даже если ей суждено умереть, то, верно, Бог сжалился бы над ней, и ей больше не пришлось бы качать на руках упёртого малыша. Она широко зевнула. Стоило ложиться спать.       Но как бы ни было соблазнительно уснуть там же, у печи, она решила переждать эту ночь подальше от входа, куда могла проникнуть вдова. Наверху, там, где она пряталась прежде, ещё оставалось немного соломы в мешке для сна.       Пока она волочила ноги к своему спальному месту, еле превозмогая ступени, девочка ненароком размышляла о встрече с крысой.       Это существо, желавшее отнять у Митры последнее, почему-то не вызывало в Митре злобы. «Она чем-то походит на меня. Такая же голодная... бедная... — думалось ей. И она представляла, что даже если бы крыса, упав, осталась лежать, у Митры не поднялась бы рука против неё. Митра не стала бы её добивать, мучить, мстить. Одного помышления об этом хватило, чтобы вызвать мутноту. — Нет! Мой Бог, это крыса не виновата, сохрани её».       Девочка забралась на свою соломенную подстилку, стянула платье, оставшись в одной рубашке, и уляглась спать. Одолевавший её сон тревожил один лишь укус, саднивший и набухавший от часа к часу.       Митра проснулась ранним утром вся в поту. Нога болела, а стоило задрать рубашку, можно было увидеть отчётливый след укуса на щиколотке: три дырки, напоминавшие общим узором наконечник стрелы. Митру бросило в дрожь от вида раны, та была вся опухшей и пунцовой. «Ох нет, ох нет, крысы снова меня осквернили», — забеспокоилась она.       В последний раз покусы крысы заставили её пролежать неделю в монастыре, взявшем её на лечение, когда она ещё была в поисках крова. Они говорили, что оставленная крысами скверна грызла плоть и забирала чистоту души, оттого люди так быстро умирали. К счастью, она поправилась тогда, но зареклась больше не подпускать этих чудищ к себе. «И вот, они снова достали меня», — подумалось ей.       Девочка приподнялась с места и чуть не упала: голова кружилась, зрение помутнилось. Митра испуганно мыкнула, понимая, что творилось неладное. И, подхватив платье, сползла по лестнице вниз, волоча его за собой, боясь встать и тут же опрокинуться.       Она оделась, умылась как могла и, оторвав кусок от сухой тряпки, лежавшей неподалёку, перевязала место раны. «Нельзя показывать другим... Укус крысы — к беде, меня забьют», — решила она, завязывая глаза. Однако, Митра знала одного-единственного человека, кто смог бы ей помочь. Эта мысль не была радостной: снова видеться с каргой было выше Митриных сил, и всё же время утекало из её рук, нельзя было медлить.       Улицы встретили её запахами прохладной влажной земли, дыма от растапливаемых печей, а Митра брела по ним, еле держась на ногах. Всё тело снова трясло так же, как когда она только пришла сюда. Она ненавидела эти чувства: полной беспомощности, ступора, мешающего думать даже самые простые мысли.       Сначала нужно было добраться до пекарши и взять выходной. Потом — добраться до Старухи.       Ноги привели её к дому, вокруг которого всегда стоял запах выпечки. К счастью, Митра избежала встречи с мужем пекарши и смогла сообщить всё напрямую женщине. Всё, что смогла выдавить из себя Митра было: «Болит живот, плохо», — боявшись сказать чего лишнего, находу придумывая ложь.       Этого хватило. Пекарша отпустила её.       Митре было тошно. Она продолжала идти, но тело ослабло. Казалось ей, что в любой раз, как она ставила ногу на землю — она вот-вот должна была провалиться вниз, в пустоту. Потому ступала девочка осторожно, путая мнимое с явью. «Нужно дойти, нужно дойти», — говорила она себе и держалась стен домов, чтобы не привлекать внимания.       Ей всё сложнее было понять, где она находилась, и ненавистная повязка превратилась в непроницаемую каменную стену. Митра запуталась: она не знала, как далеко прошла, и куда надо было направиться дальше. Всё уже забывалось. Мысли путались. Тело само прильнуло к стене. Митра прерывисто дышала.       Будто из тумана, ей слышались голоса людей, возможно, шаги проходивших мимо, а Митра не позволяла себе издать ни звука, чтобы её жизнь как Аугенбинде здесь не оборвалась изгнанием. Не зная, что делать, она стала молиться Богу, прося Его позаботиться о ней: «Бог мой... мне скверно, крыса меня отравила, я не дойду сама».       Никто так и не остановился, а Митра надеялась, что сам Бог спустится за ней и отнесёт в безопасность.

***

      Клеменция, доведшая до ума заготовки для продаж, думала зайти снова к Аугенбинде. Последние дни мысли гончарки сосредоточились на одной только сироте.       На этот раз вдова сложила в корзинку не только хлеб, но и пару дров на растопку, тёплый платок и глиняную миску. Всё это было с любовью отобрано, и в каждом из предметов была надежда подарить девочке улыбку.       Она уже нашла предлог, чтобы попытаться завязать дружбу с ребёнком, о котором она приняла решение отныне заботиться.       — Ты, верно, одна грустишь совсем. А у меня так много вещей осталось, что я не пользую, пришла тебе отдать, — проговаривала сама с собой задуманную тираду вдова, идя прямо по окраиней тропине, вдоль частокола.       Клеменция снова и снова повторяла себе это, немного меняя слова, подбирая что-то получше — иногда укорачивая предлог, иногда добавляя много лишних слов.       По дороге ей вспомнилось, что прошлый день вдова специально уделила маленькому делу: она осталась у колодца, послушала, что говорят люди, всё так же держась в стороне от них. «Удивительно, как много можно узнать, когда ты — всего лишь тень!» — Клеменции было достаточно стоять под одной из соломенных крыш, наблюдая за попеременным появлением и исчезновением жителей. Они, словно маленькие мышки, собирались вокруг колодца, обсуждали что-то, брали воды и уходили: кто парами, кто по одному.        Здесь пробегали дети, с утра до самого вечера; здесь важной рысью проходились коты, редкого количества. А взрослые, те самые болтавшие взрослые, сплетничали о чём возможно: от поднимавшихся цен на зерно и зависти чужим запасам; о предстоящем сборе товаров в город; о чьей-то жене на сносях; о чужих болячках. О последнем судачить всем нравилось более прочего. В особенности, осуждать каждого, о ком была молва, что тот посетил Знахарку, при том, что сразу после кто-либо из собеседников вспоминал о собственной болезни и говорил:       — Ой, придётся к карге идти! Иначе не вынесу.       Клеменция внезапно улыбнулась на это, впервые заметив эту нелепость.       Сама она припоминала, как за то, что у неё самой муж умер недолго после свадьбы, а зачатый ими малыш вскоре родился мёртвым — все забыли о Клеменции, если не возненавидели. Однако, снова вспоминали о ней, стоило только появиться нужде: у кого разбился глиняный горшок, у кого родился малыш и нужна была новая тарелка. Тогда люди были любезны, обходительны. Только она отдала бы товар, получила оплату — и лицо доброго посетителя омрачало недоверие, на выходе обязательно сплюнули бы через плечо или шепнули:       — Надо бы осветить изделие.       Клеменция, до этого относившаяся к этому как к должному, вдруг стала чувствовать собиравшееся возражение в душе: «Это недостойно. Как же им не совестно? — И она опомнилась, осаждая себя и пряча нежданный гнев поглубже. — Что же на меня нашло?»       Она слушала дальше, и помимо Знахарки был второй предмет обсуждений — Аугенбинде, которую звали и Чумичкой, и Повязкой, и Чумной. Неряшка, эльфийка, отродье... Ни одного доброго слова о девочке не услышала Клеменция за то время, что была у колодца. Казалось, пекарша, говорившая недавно со вдовой, отзывалась о работнице только лестно, но все другие жители были уверены, что пришелице не пристало даже пользоваться общим колодцем, дабы та невзначай не отравила в нём воду.       Другие были уверены, что она нашлёт на них несчастья — и потому сами признавались, что каждый день внимательно следили за этим «несуразным существом», отправлявшимся в дом пекарши по утрам.       Они даже не шептались, когда говорили об этом, их голоса были звонкими и твёрдыми. И снова непонятные чувства поднимались, как рой гудевших пчёл, в груди Клеменции.       — Отвратительно, — вдруг сорвалось с губ вдовы, и она быстро оглянулась, надеясь, что никого не было подле.       «Что со мной?» — вновь удивилась она. На этот раз совладать с гневом было сложнее. Но она привела себя в чувства.       Успокоившись, она вернула своё внимание сплетням. Оказалось, были и те, кто уходили от таких разговоров, говоря:       — Ох, нас не объедает и ладно! Пусть себе работает.       И те, что об Аугенбинде и думать-не думали, потому что забыли, что такая приходила. Но избегающих сквернословие, конечно, было меньше.       Скоро, пришёл вечер, и люди разбрелись по домам. Клеменция так и смотрела на колодец, осмысляя случившиеся с ней перемены. Простояв на одном месте, наблюдая как солнце медленно проходило по небу, как падавший свет сменял серые оттенки колодца на рыжие, а уходя — покрывал всё тенью, она получила больше впечатлений, чем за все последние пять лет. Уже успело забыться понятие чувств: будни не отличались один от другого, серые и пустые.       Но... хватило один день провести в этом месте — и душа её ожила, стала противиться чужим мнениям и наполнилась эмоциями. «Что же со мной такое? Неужели, всему виной один колодец?.. Как странно... мною будто овладел чужой дух. И почему же я всё больше хочу встретиться с малышкой? — она осеклась. — Малышка? Впервые я её так зову. И почему же это так приятно звучит...» Вдова, ещё знакомясь с непривычной ей бурей чувств, побрела тогда домой.       Сейчас же, отрываясь от воспоминаний, она заметила, что уже стояла перед старым деревянным домом.       Ветер развевал её чёрные одежды, одновременно играясь со скрипучими ставнями второго этажа.       «Я справлюсь, — думала Клеменция. — Каждый в глазах Бога заслуживает искупления. Даже я».       Преодолевая сомнения, вдова приблизилась к дверям. Постучалась.       Тишина. И дверь не была заперта.       Беспокойство охватило Клеменцию: «Быть может, что-то случилось?». Ей сразу же привиделись образы слепой девочки, споткнувшейся о ступени и неудачно упавшей, оставшейся так и лежать безмолвно и тихо одиноко помирать. Сердце вдовы сжалось, и женщина сразу же оттолкнула дверь, врываясь в дом.       Но на месте, где должно было лежать бездыханное тело ребёнка, была лишь... пустота. Клеменция с облегчением выдохнула. Затем изучила убранство.       Всё оставалось таким же, как и в прошлый раз, а метла не покинула места, определённого прежде вдовой. Под столом валялись крошки. «Она не успевает убирать, бедняжка», — подумала участливо Клеменция.       Прибравшись, она довольно обтёрла ладони о передник платья.       — Кажется, теперь ты больше похож на себя прежнего, родной дом! — она обвела взглядом свою работу: пол стал чище, протёрты поверхности, выметен пепел из печи, — и уже представила радость девочки.       Она разложила гостинцы на столе.       Понимая, что Аугенбинде, верно, снова пошла работать, Клеменция решила попробовать встретиться с ней там.       — Загляну-ка я к пекарше, как бы случайно, а там, быть может, и Аугенбинде будет... — Клеменция невольно улыбнулась, на сердце у неё стало теплее от этой мысли.       Прихватив с собой принесённый хлеб, быстрым шагом покинула дом.       Она шла по середине улиц, сама дивясь с себя, отчего прежде так и норовила прильнуть к стенам домов. Теперь изжившая привычка казалась ей несуразной. «Пожалуй, меня только больше так сторонились бы, — подумала она, взвесив и решив, что, возможно, ей никогда уже было не стать полноправной частью деревни, но это не мешало ей счастливо и самодостаточно жить. Особенно, когда нашлась её родственная проклятая душа. — Нам вместе станет легче, нас ждёт свой собственный мир».       Новая идея так захватила Клеменцию, что спина сама держалась прямо, а шаги еле касались земли. Взгляд же её был направлен на дом пекарши: в самом центре деревни, выделявшийся своим ярким цветом рыжей глины. Над дверью был кованый кронштейн с деревянной вывеской, на которой был нарисован хлеб и подписано «Bäker». Давно уже Клеменция не отнимала взгляда от земли и, словно оживая, с интересом изучала красоту дома её знакомой. «Грета, ты так хорошо управляешь с делом, на кой же терпишь Йоганна?» — Клеменция искренне сочувствовала своей соседке, помня ещё с юных лет, как пекарша только вышла замуж. И столько, сколько слышалось вскриков из дома пекарши и ругани, не слышалось больше нигде.       Желая отвлечься от мрачных мыслей, вдова скоротала остаток пути, направив свой новый живой ум к образу всей деревни. «Так удивительно, почему я стала забывать всю её прелесть?» — думала она, скользя взглядом от одного дома к другому. Быть может, люди и были ей чужды, но деревня была ей родной. Иначе бы она здесь не осталась.       Вся деревня от утра до тёмного вечера всегда была наполнена звуками: шумела скотина, собаки, люди. Громче всего — дети. Их всегда было вдоволь, несмотря на то, что многие не доживали и до лет трёх.       Вокруг самого поселения, за частоколом, с одной стороны был обширный лес, а с другой — поле, кормившее всех. И ещё дальше — река, где прачки стирали бельё. Так это место было маленьким раем, неизвестным никому, кроме местных. А они-то уж тут разжились.       Дома были разные: преимущественно небольшие, но встречались и просторные, их было всего с двадцаток. Большинство из глины, реже — из дерева. Крыши соломенные, а у тех, кому повезло — уложенные дранкой.       Не всем хотелось или хватало средств дом покрасить, как в случае с семьёй усердных пекарей — они придерживались высших стандартов, независимо от обстоятельств, — так что среди обычных землистых или каштановых домов редко можно было заметить побелённые или желтоватые, розоватые здания. Такие сразу привлекали к себе все сплетни и завистливые взгляды.        Но в центре деревни, помимо пекарского, был ещё один дом, достойный внимания. Клеменция невольно замедлила шаг, внимательно разглядывая его: окрашенный в чёрный изысканный каменный дом, стоявший здесь, как говорили, с появления первого забора. Железная табличка висела над дверью, грозно сообщая фамилию владельцев: «Maier». Один-единственный был он с черепицей и более того — его окна были вставлены круглыми стеклянными линзами, закреплёнными в свинцовых переплётах.        Сквозь них никогда нельзя было ничего толком разглядеть, и Клеменция до сих пор не знала, в чём их прок. Отцовский дом до сих пор стоял с такими окнами, но ещё с детства вдова решила, что в своём доме их не поставила бы... Разве что витражи. «Они хотя бы красивые», — подумала она.       И пошла дальше, задумавшись, что, пожалуй, весь дом Майеров выглядел нарочито вызывающим и богатым. Он словно бы существовал в своём собственном мире.       Клеменция решила отвлечься от мрачного дома и вновь стала разглядывать приятный пекарский дом. От него так и веяло теплом, даже если скрывавшиеся за этим ярким фасадом тяжесть и мука несчастной жены были известна каждому в этой деревне — люди просто закрывали на это глаза и, наслаждаясь видом, радостно общались с мастерицей-Гретой.       Клеменция в очередной раз почувствовала, насколько происходящее в деревне было ей отвратительно. «Они все молятся, лишь бы у них всё было хорошо, и отворачиваются от каждого, кто посмеет признаться в обратном», — подумала она.       Навстречу подошедшей вдове, будто по неслышному зову, вышла на порог пекарша. Как всегда улыбавшаяся, нервно разглаживавшая фартук, поглядывая по сторонам да натягивая платок пониже, скрывая ссадины вдоль ушей.       Клеменция сжала губы, с трудом побеждая желание заговорить об очевидном, и натужно улыбнулась:       — Доброго утра. Грета, Аугенбинде не слишком занята?       Пекарша, оторвав взгляд от разбитого корыта, рассеянно посмотрела на вдову.       — Аугенбинде? Она же сегодня взяла день на отдых. Плохо ей. К знахарке пошла.       Услышав это, Клеменция чуть ли не охнула. «Я так и знала, что ей легко простудиться... Бедняжка!» — забыв обо всём, кроме Аугенбинде, она тут же кивнула пекарше и, быстро сказав:       — Благодарю, Бог с Вами, — сорвалась с места.       Пекарша ничего не успела ответить, а вдова уже убежала. Грета проводила её удивлённым взглядом и шепнула себе под нос:       — Надо же... Впервые за столько лет вижу её такой... — она некоторое время думала над правильным словом, пока не нащупала его: — живой.       Тут она заметила приближавшихся посетителей и, спохватившись, юркнула в дом.              Вдова бежала по улице, ведомая одним своим чувством. «На сей раз я смогу помочь малышке», — повторяла она себе и чувствовала как в груди так сильно билось сердце. Она убедила себя, что отныне точно-точно этот ребёнок станет её и она сделает всё, чтобы с ним подружиться.       По пути, она толком не смотрела по сторонам, но почему-то взгляд так и скользнул вдоль одного из домов. Какой-то странный мешок стоял прямо у стены.       «Мешок? Наверное, кто-то оставил зерно... — и прежде чем она потеряла интерес, «мешок» пошевельнулся и среди бедной одежды она разглядела копну чёрных волос. — Боже мой... это же она!»       Клеменция уже была возле Аугенбинде. И вправду, без сомнений, тяжело дыша, девочка сопела под стеной.       — Милая, ты в порядке? — Клеменция наклонилась к ней, смахивая волосы с лица девочки, открывая потёртую повязку.       Аугенбинде отдёрнула в сторону лицо, что-то промычав, но не было похоже, чтобы она сделала это осознанно. Вдова снова её позвала, но Аугенбинде не откликнулась. Клеменция обеспокоенно приложила руку к губам.       — Что же мне делать? — пробубнила она.       Они не были так уж далеко от пекарши, потому девочку можно было бы отвести туда, и Клеменция уже было решилась на это, как тут же себя удержала. «Аугенбинде шла к знахарке... Значит, была причина. Может, это какая-то особая хворь?» — рассуждала вдова, беспомощно наблюдая за муками девочки. Сердце так и резало в такт каждому вздоху малышки.       Вдова отняла руку от лица.       — Не волнуйся, Аугенбинде, давай, малышка, я тебе помогу... — аккуратно взяв девочку за руку, Клеменция помогла ей встать и, подбадривая, повела за собой.       Всё ещё молчаливая, Аугенбинде вяло следовала, повиснув на руке вдовы.