Девочка с повязкой. Том I

VI.

ДОБРЫЕ ДНИ С ТОБОЙ

      Клеменция и вправду не объявилась на пороге дома Аугенбинде — по крайней мере, не сразу. Переждав день, она отправилась к старухе к концу второго.       Пришлось пройтись по вечерней лесной тропе, от которой кровь стыла в жилах. Клеменции так и мерещились волчьи морды, смотрящие из кустов. Подходя к единственному дому, стоящему на отшибе, почти что в лесной чаще, Клеменция в который раз подумала, что тот выглядел зловеще. Не высокий, а построенный вширь, приземистый с косой крышей. Деревянные балки стен поросли мхом, весь двор же порос высокой травой. Слышалось ухание совы, где-то шуршали кусты. Горевший снаружи факел указывал на то, что хозяйка ещё не спала. «Быть может, правильнее будет явиться с утра?» — подумала Клеменция, пока сердце её часто билось, а дыхание было нарочито тихим.       Однако она постучала, негромко, надеясь, что ответом стала бы тишина. Однако ей открыли, на пороге была знахарка: тучная, с широкими плечами и крепкими руками; ростом на голову ниже Клеменции, наверняка скорее от того, что со старости ссутулилась; с растрёпанными седыми непокрытыми волосами, небрежно собранными; и белыми бельмами глаз, которые вцеплялись в любого взглядом. Глядя в них, становилось не по себе. Большой нос и грубые губы только дополняли образ одичалой и странной старухи. «Ведьма, — думала Клеменция, мысленно крестясь, ведь никто другой не подходил так сильно под описания из сказок, как знахарка. Но тут же Клеменция раскаялась в своей минутной слабости, дивясь тому, как быстро встала на сторону деревни. — Эта женщина была единственной, кто не отвернулась от меня. Когда я болела — она не пренебрегала мной. Когда я приходила — не смотрела от меня в сторону. Почему я так быстро об этом забыла? А главное... она единственная, кто согласилась помочь Аугенбинде». Стыд охватил её.       Из дома веяло знакомыми затхлыми и травянистыми ароматами, от которых ни за что нельзя было отмахнуться. Каждый в деревне знал и говорил об одном и том же: приходя на лечение, здесь и вдохнуть было нельзя, не дурманясь этими запахами.       Но Клеменция хотела об этом не думать, силясь улыбнуться и быть обходительной с знахаркой, к кому прежде допускала незаслуженную предвзятость.       — Вечер добрый, госпожа, — проговорила Клеменция. — Я к вам с гостинцами за вашу помощь, — она приподняла корзинку, наполненную хлебом и овощами, а также банкой масла от доярки.       Клеменция хорошо знала: старуха жила на том, что приносили местные за лечение, и то, как быстро тебя лечили порой зависело и от качества, и от количества принесённого. По крайней мере, так говорили.       Глаза старухи блеснули, она издала низкий полусмешок и причмокнула губами, но не пошевельнулась и ничего внятного не сказала, помимо какого-то довольного бормотания себе под нос. «Похоже, ей гостинцы пришлись по душе», — предположила Клеменция и, постаравшись улыбнуться, заговорила снова:       — Могу ли узнать, госпожа, как там Аугенбинде?       — Кто? — нахмурилась старуха, отзываясь скрипучим голосом.       Клеменция сначала опешила от такой реакции, но потом сообразила, что, возможно, старуха привыкла иначе девочку звать.       — Девочка... позавчера вам я её привела на лечение.       — А, эта! — отмахнулась знахарка. — Так девчонка уже всё, на утро тогда встала на ноги, и я вчерашним днём её отправила восвояси.       Пренебрежение старухи не вызвало сильного удивления у Клеменции. Всё-таки эта знахарка всегда и во всём была чудаковатой, скупой на эмоции и, допустимо сказать, грубоватой. Главное, что она хорошо лечила, и теперь точно можно было быть уверенной, что с Аугенбинде всё в порядке.       Несмотря на это, радость в сердце вдовы была оттенена лёгкой грустью: теперь у неё не будет предлога увидеть малышку. «В прошлый раз она меня испугалась... Быть может, я что-то смогу придумать», — подумала она.       — Благодарю вас, госпожа, — слегка поклонилась вдова, под конец осёкшись.       Хоть старуха отменно лечила, проводя осмотры и подбирая травы, все были неспроста уверены в её почти полной слепоте: глаза затягивала белая дымка, а смотрела она будто сквозь тебя. Потому старуха вряд ли бы различила её движения, а ввиду своего характера не приняла бы их за что-то вежливое. Осознание тщетности собственных стараний смутило Клеменцию, и она, только пробормотав что-то вроде: «Прошу, возьмите», — отдала корзинку в цепкие руки старухи и, попрощавшись, поспешила прочь. Старуха ничего не сказала, только вслед прокряхтела что-то, затем погасила факел и закрыла дверь. Клеменция же поспешила обратно в деревню.       Тропа и лес стали ещё темнее, но все мысли вдовы занимала отчаянная идея наведаться в гости к Аугенбинде.

❖ ❖ ❖

             Когда всё покрыла вечерняя темнота, а собаки кусали друг друга, что-то не поделив, и оттого рычали, фыркали, скулили; когда муж доярки заносил в дом её высохшие кувшины и случайно уронил их, чем вызвал гнев и брань своей жены; когда рассмотреть, что впереди, позволяли лишь тусклые огни факелов на зданиях — Клеменция стояла на пороге дома Аугенбинде.       Сколько раз в детстве Клеменция легко толкала дверь, вбегая в родительский дом или выбегая на улицу! Однако теперь эта дверь была неопределимой преградой, даже рука Клеменции не поднималась, чтобы к ней прикоснуться.       Клеменция была беспомощна. Хотелось позвать Аугенбинде, но голос пропал.       Оставалось изучать потемневшее дерево двери и стен. В них переплетались друг с другом воспоминания, более ей не принадлежавшие. Юная Клеменция теперь стала для вдовы кем-то недосягаемым и другим, она вовсе не верила в её существование.       От этого крепчало желание не позволить Аугенбинде стать такой же: затравленной и увядшей.       Клеменция верила, что это худшая из участей и что благодаря собственной жертве сможет спасти другого. Она перебирала в уме все те радости, которые хотела разделить с девочкой, лишь бы скрасить будни сироты.       Было прохладно, Клеменция поуютнее куталась в накидку, стараясь спрятать в шерсти руки. Тело сковывала лёгкая дрожь. Дверь оставалась такой же неприступной, а вокруг было слишком тихо. «Быть может, спит», — подумала вдова, собираясь уходить, но даже не думая подняла руку и постучалась напоследок. Стало страшно. Она замерла, ожидая исхода.       Бесконечные мгновения тянулись невыносимо: одно за другим. Пора было развернуться и уйти, а она не двигалась с места.       Помимо волнения, что-то ещё надоедало ей, словно жужжавшая над ухом муха. От этого чувства хотелось сбежать и поскорее спрятаться в какой-то угол. Щекотало в животе, там, где когда-то был малыш.       Клеменция вдруг опомнилась, обернулась и поймала чужие взгляды. Пара деревенских мужиков и баб, которых она прежде не заметила, нагло смотрели на неё, что-то бубнили, мерцая глазами из тьмы, пока огни игрались с их тенями.       Клеменции даже не пришлось прислушиваться, они громко переговаривались:       — ...и девочка с повязкой.       — Видятся друг с другом, прокажённые!       — Быть беде, быть беде...       При свете факелов, в полутьме, Клеменция вдруг почувствовала, будто об этом говорила не пара человек, а вся деревня, и что все они жужжали как пчелиный рой или пищали как сборище противных крыс.       Стало не по себе, прежняя воодушевлённость покинула её. Она была уверена, что никому не было дела; что впервые после потери мужа о ней забыли, и можно было спокойно пожить так, как захочется. Перестать прятаться в тени домов, наравне с другими ходить по середине дороги...       «Я могу повременить, зайти позже, когда... никого не будет вокруг», — подумала она. Ум велел убегать, а ноги приросли к земле. Клеменция застыла, разрываемая двоякими чувствами.       Гул голосов, казалось, нарастал. Вдове стало чудиться, что к ней уже тянули руки...       Шум за дверью показался спасительным. «Не спит?» — мелькнуло в уме вдовы. Вдруг рука сама поднялась, и Клеменция постучалась. Гул пропал, стало тихо.       Сердце вдовы неистово билось, и для неё во всём мире существовал только шум шагов Аугенбинде.       Дверь открылась. Перед ней стояла девочка с повязкой, вцепившаяся худыми руками в метлу.       — М-м? — подала голос Аугенбинде, вслушиваясь.       — Это я. Вдо-... — дочь гончара осеклась. Не слишком ли сильно приелось к ней имя нарицательное, которое присвоили ей из-за обстоятельств, совершенно от неё не зависевших? — Клеменция. Меня зовут Клеменция, я была у знахарки и хотела убедиться, что с тобой всё хорошо, малышка.       Девочка медлила. Клеменция предчувствовала повторение прошлого раза. Перед глазами всплыл образ захлопнутой двери. Стиснув в руках подолы платья, Клеменция безотрывно наблюдала за Аугенбинде. «Я выйду отсюда, и меня нарекут отверженной изгоем. Смеявшиеся надо мной, теперь будут делать это с особым рвением, — думала вдова. — Пусть. Дело сделано, а Богу ведомо, как быть».       — Можно мне войти? — спросила тогда Клеменция. Девочка ничего не ответила и не сошла со своего места. Вдова смиренно приняла это, не оскорбившись, она намеревалась добиться своего. — Пожалуйста, позволь мне войти. Я бы хотела помочь тебе по дому.       Снова молчание, лицо Аугенбинде даже не дрогнуло. Так они постояли пару минут, когда снова терпение Клеменции было подверженно испытанию. Однако девочка не проявила жестокость на этот раз, она отошла от двери, оставив её открытой.       Попятившись вглубь дома, Аугенбинде не повернула своей спины, в конце концов упершись ею в стенку, и замерла там. Теперь между ними была вся прихожая.       «Запуганное дитя», — подумала гончарка. Клеменция вошла, прикрыв дверь за собой. Все сомнения исчезли, как только они оказались наедине вдали от чужих глаз, и на сердце полегчало.        Небольшая комната без какого-либо особого убранства снова встретила вдову тусклостью и необжитостью — это совсем не откликалось в памяти Клеменции ностальгией или тёплыми чувствами. Обычный дом, обычные стены, — ни от чего не веяло той же радостью, которой был наполнен папин в детстве.       Когда же она посмотрела на девочку, стоявшую так далеко, к ней пришла мысль: «Я правда хочу быть здесь? Не похоже, что она смогла бы мне довериться».       Сомнения опять стали пытаться дать о себе знать и обгладывали сердце нежной мерзлотой. Вплоть до тех пор, пока Клеменция не отмела их в сторону решительно сказав себе: «Нет. Будь, что будет, я больше не оставлю это дитя».       Она стала прибираться, поглядывая на девочку время от времени. Сердце дико стучало в груди. Оставалась малейшая вероятность, что деревенские правы по поводу дьявольщины.       Клеменция уже почти закончила с полом, а ничего необычного не случилось. Стоило снова взглянуть на Аугенбинде, и в глаза бросались не ожидаемые чёртовы рога, — о которых все говорили, будто те ночью вырастают, — а криво остриженные волосы, не заплетённые в косу, беспорядочно обрамляющие детское личико; и стопы, голые, сведёнными кончиками пальцев друг к другу. «Где же её башмаки?» — задумалась Клеменция.       Вдова опомнилась, что всё так и смотрела на девочку, потому отвернулась, чтобы не засмущать и не спугнуть, и продолжила свои дела, смотря себе под руки.       Время пролетело незаметно, оба этажа были прибраны. Клеменция даже привела в порядок верхнюю комнату, уложив солому равнее в тюфяке и донеся больше свежей, протёрла низкий потолок. Каждый уголок, а особенно то, куда могла запрятаться пыль были ей известны: маленькой, она часто спала именно здесь.        Клеменция спускалась с лестницы, посмотрела в сторону Аугенбинде. Девочка не сделала ни шагу со своего места. Вдова попрощалась, но Аугенбинде так и не заговорила, и вынуждать её не стала.       На выходе Клеменция заметила стоявшие у двери единственные башмачки. Они выглядели далеко не новыми, очевидно донашиваемые за кем-то. Почему-то именно при взгляде на эту жалкую обувь, Клеменция почувствовала тягу к ребёнку и абсолютную уверенность в том, что в этой деревне не найдётся никого более достойного заботы.       Клеменция шла домой, уже была ночь. Только взятый со стены отцовского дома факел помогал что-то разобрать впереди, когда она пересеклась со знахаркой, спешившей в направлении Аугенбинде. Клеменция в этом была уверена. Немного не хватило, чтобы они встретились там. Обе сделали вид, будто посреди пустой улицы не заметили друг друга.       Они не остановились, каждая продолжила свой путь. «Знахарка точно ведает, где я была... Что же она об этом думает?» — мелькнуло в уме вдовы.       Спросить саму старуху было слишком боязно.

❖ ❖ ❖

      Клеменция стала наведываться в гости к Аугенбинде. Стучать уже не приходилось.       Открыв заевшие от неиспользования ставни, она понаблюдала из окна своего дома за улицей денёк-другой. Ей хорошо была видна дорога, ведущая к пекарше, потому несложно было примерно понять время, в которое Аугенбинде уходила и приходила.       Каждый день гончарка прилежно его дожидалась и выходила заблаговременно.       Стоило девочке возвратиться, Клеменция уже заворачивала к её дому. Входя следом, вдова находила Аугенбинде стоявшей на том же месте: удивительно, но девочка всегда успевала расслышать чужие шаги и их узнать. Смущённая собственной наглостью, Клеменция уже подумывала, что вредит и действует на нервы Аугенбинде, однако от неё не смогло скрыться то, что девочка держалась подле Клеменции, пока та занималась делами по дому, с каждым разом сокращая расстояние. Спустя неделю, она следовала за гончаркой по пятам.       Даже тогда Аугенбинде оставалась такой же молчаливой, и оттого вдова однажды окончательно решила, что девочке втягость её общество. Клеменция попыталась уйти, как вдруг Аугенбинде побежала вперёд с выставленными руками, нащупала проём и загородила его собой, не издав ни звука.       Клеменция впала в смятение. «Она так сурова и в то же время не пускает меня. Что же это дитя хочет сказать? Я ей приятна?» — Клеменция начала чувствовать, что уже меньше убеждает себя и больше начинает понимать саму Аугенбинде.       Она заключила для себя следующее: со стороны казалось, словно девочка-с-повязкой была неизменна, но это не было правдой, каждым движением маленького тела Аугенбинде передавала либо свой страх, либо доверие. Подобно запутанному клубку следовало потихоньку распутывать её знаки и учиться.       «Пусть будет так», — подумала вдова. Она вернулась к работе и не покинула девочку, продолжив приходить.       В дальнейшем, чем внимательнее наблюдала Клеменция, тем больше замечала перемены. Аугенбинде была осторожна: напрягалась, когда чувствовала, что к ней подходили слишком близко — в такие моменты лучше всего было снова отдалиться, и сразу кулаки разжимались, вздёрнутые плечи опускались, — вздрагивала от случайных взмахов в её сторону. «Бедный ребёнок», — снова и снова говорила про себя Клеменция. Однако печальнее всего было то, что в Аугенбинде отсутствовало природное любопытство.       Она делала всё одинаково каждый раз: если присоединялась к уборке, то протирала полочки, тарелки и стол в одном и том же порядке. Однажды Клеменция оказалась у неё на пути, и девочка не сдвинулась с места, пока полки не были снова доступны первыми. Сначала это показалось странностью, но тут же вдова себе объяснила: «Она ведь сл... — Клеменция тут же осеклась и зареклась никогда так её не называть. Так или иначе, даже будучи незрячей, Аугенбинде, ребёнок, могла бы быть намного активнее, только страх ко всему в ней перевешивал, и она либо замирала в одном месте, либо держалась того, что знакомо. — Я надеюсь, мои старания разожгут в ней жизнь заново, чтобы резвилась так же безотчётно, как другие».       Гончарка сделала это своей целью, и решила идти к результату постепенно. В тот раз она позволила девочке вернуться к своей рутине и больше её не тревожила, покоряясь страхам Аугенбинде.       Прошёл месяц повторявшихся дней. Клеменция занималась своими домашними делами, отсчитывая с нетерпением часы до встречи, и когда замечала проходившую от пекарши Аугенбинде — устремлялась следом.       Видеть девочку — не всегда оказывалось обязательным. Ощущение «наступившего часа» стало неотъемлемой частью её естества; не один раз так она оставила незаконченный глиняный горшок, прервала трапезу или другое занятие, лишь бы успеть зайти в дом до Аугенбинде.       Клеменция была дома и размеренно сшивала ткани для платья. Снаружи доносился детский гогот, солнце особенно светило и чтобы не слепнуть в его лучах, Клеменция запряталась в дальний угол дома, потеряв из виду пейзаж за окном. Было верно, уже чуть за полдень, когда в груди у неё ёкнуло. Всё было сразу же отложено в сторону. «Опаздываю», — подумала она и, схватив накидку, выбежала на улицу.       Зима близилась, холод становился всё крепче, обещая скорый снег, пусть и солнце то и дело показывалось из-за облаков, обманчиво даря свой свет в промозглом холоде. Клеменции это было безразлично: Аугенбинде согревала её сердце. Даже летом, в редкие дни без дождей, вдове не было так тепло за последние годы, как в обществе малышки.       Клеменция осознанно влюблялась в эту девочку день ото дня. Влюблялась, как мать, принявшая на руки недавно рождённое дитя, но готовая отдать за него жизнь c первого взгляда.       Конечно, ей были неведомы чувства Аугенбинде, и удивительно: она не опасалась безответности. Клеменция увидела в ней родного человека, единственного, кому она могла бы отдать своё сердце. Она только скромно надеялась, что Аугенбинде, несмотря на свою отстранённость, переживала внутри что-то похожее. Возможно, и ей осень представлялась тёплым летом, благодаря визитам гончарки.       «Однако она ещё ребёнок. Нужно убедиться, чтобы она не смёрзла», — напомнила себе Клеменция.       Отчий дом был хорошо построен и когда-то даже в морозы сдерживал тепло, но время его не пощадило. Потрёпанный донельзя — он никого не мог сберечь. «Надо будет приносить больше дров, накидок, чаще приходить и разжигать очаг».       Улицы, вёдшие Клеменцию к дому, вторили её мыслям. Все знали, что не успевших подготовиться либо ждёт смерть от холода, либо от голода, либо такие болячки, что посещать Старуху пришлось бы слишком часто.       Дровосек с утра до ночи пропадал в лесу, повозку за месяц отправили дважды в город, а Церковь словно бы звонче била в колокола, созывая на молитвы. Клеменция подумала, что вряд ли сам Herr Рихтер верил в то, будто молитва могла помочь в холоде чем-то более, кроме отпевания мёртвых.       Клеменция зашла в дом, дождалась Аугенбинде, и они вместе прибрались вместе; у них это вышло так хорошо, что время пролетело незаметно. Слишком быстро.       На душе сделалось тоскливо при мысле об уходе, но тишина в доме стояла невыносимая. Обычно Клеменция вела безответные монологи о том, о сём, рассказывая Аугенбинде обо всех в деревне, о такой вещи как город и о гончарном деле. В этот день никакой темы не приходило на ум: все мысли были заняты зимой, а в глаза нарочито бросались дырки в стенах, неказистые окна. Настроение было паршивым.       Аугенбинде тоже была словно тише обычного. Метёлкой, вдвое больше неё самой, размеренно мела пол. Гончарке было больше нечем заняться.       «Верно, следует уходить», — решила Клеменция и произнесла:       — Пойду я, не буду больше тебе сегодня приносить неудобства. Прости, сегодня не рассказала ничего дельного. До завтра.       Аугенбинде ухватилась за её рукав. Клеменция обернулась. Девочка боязливо вцепилась в одежды вдовы и промычала что-то невнятное. Не услышав ответа, девочка смутилась и, кашлянув, повторила громче. Вдова вслушалась, внимательно следя за губами.       — Не уходи... — сказала Аугенбинде.       Сложно было поверить в услышанное, но девочка утвердительно промычала и сильнее потянула за ткань. Глаза Клеменции заслезились. Чувства, которые она так старалась медленно взращивать, осторожничая с девочкой и не желая затопить ими её, вырвались разом наружу.       — Всё хорошо, малышка, конечно, я никуда не уйду. — Вдова бросилась на колени и во внезапном порыве обняла девочку.       Аугенбинде вздрогнула, но прежде чем Клеменция успела отпустить её, прижалась всем телом в ответ, не давая окончить объятия преждевременно. Полными лёгкими Клеменция вдыхала запах пота, смешанный с приятным ароматом горящей сосны и настойками трав с чёрных волос и детского тела Аугенбинде.       Гончарке думалось, что это всё сон. «Что побудило её к такой нежности?» — задавалась она про себя вопросом. Затем Аугенбинде снова вздрогнула, и тогда Клеменция поспешно отпустила её.       — Я никуда не уйду, моя славная малышка, — вдова была так счастлива, ведь теперь могла говорить открыто. — Я буду всегда с тобой, и у нас всё будет хорошо.       Аугенбинде молчала, даже улыбка не тронула её губы, но девочка так же крепко держалась за рукав и слегка кивнула в ответ.       С тех пор Клеменция стала смелее и приходила многим раньше Аугенбинде. Задерживалась тоже чаще, наконец заключив для себя, что, похоже, знахарка больше ни разу не приходила.       Деревья совсем оголели, трава поредела, нужно было лучше топить. Она хорошо помнила об этом в доме Аугенбинде, и забывала в своём — всё стыло в доме покойного мужа, а она усердно затеивала огонь в доме приёмной дочки каждый раз по приходу. Обязательным было успеть растопить так, чтобы стоило Аугенбинде прийти — в доме уже можно было погреться.       Встречая девочку, Клеменция не стеснялась приобнимать её, поглаживать по волосам, и сразу усаживать за стол.       — Поешь, — говорила гончарка, — ты весь день трудилась, посиди, отдохни.       Аугенбинде слушалась и в то же время не изменила своей молчаливости, но это больше не смущало Клеменцию. Незачем было давить на ребёнка и менять её под себя. Как и с лепкой горшков, следовало всему знать меру: настойчивость должно вовремя обуздать, если материал не поддавался, и стремиться позволить ему самому вести тебя.       «Ей, верно, не по нраву говорить, — думала Клеменция. — С этим справиться могу и сама. Пусть просто будет рядом, а я с ней, и мне уже хорошо». Она вместе с малышкой заканчивала уборку, обнимала Аугенбинде на прощание и уходила.       Вдова пребывала в таком счастье, что работа над горшками спорилась не хуже другой. Клеменция решила так: «Мне нужны деньги, так я смогу сберечь мою малышку лучше. Мой муж был бы доволен мной», — и былая страсть к лепке разгоралась сызнова. Между делами в доме Аугенбинде и своём, не было ни минуты свободной для скуки.              Прошёл второй месяц с болезни Аугенбинде, снег всё не выпадал. Природа будто жила в предвкушении чего-то или страшном ожидании.       Деревенские называли это «скверной приметой», ведь могучее небо не могло разродиться и мучалось. Такие высказывания, конечно, они произносили лишь между собой, а на молитвах покорно вверяли себя Христу под пристальным взором Herr Рихтера.       Клеменцию это теперь забавляло не меньше, чем людские беседы о них с Аугенбинде.       — Совсем сдружились две чертовки, — говорили шёпотом одни.       — Не к добру это, — отвечали другие.       — Скверная примета не приходит одна... И так в последние годы одни неурожаи, так сейчас и зима медлит, и беды в деревне у нас две, — ворчал кто-то другой.       Гончарка только улыбалась, проходя мимо них: «Пусть думают, что хотят, слишком долго я покорялась их воле». Когда они говорили о «вдове», она даже порой забывала, что обсуждали её. Казалось, чёрная полоса осталась далеко позади, и это старое имя стало ей совсем чуждым, а ноги сами несли беглым шагом в отцовский дом, в её убежище.

❖ ❖ ❖

      За эту маленькую жизнь, они разделили с Аугенбинде много прекрасных моментов, воодушевлявших Клеменцию жить дальше. Направляясь домой в безлунную ночь, под скуление собак, гончарка перебирала в голове самые яркие из них. Они представали у неё прямо перед глазами.       Одним промозглым вечером девочка сидела в объятиях Клеменции на полу на шерстяной подстилке, которую гончарка принесла, и они вместе плели корзинки у камина, под звуки дождя за окном. Клеменция направляла руки Аугенбинде, помогая ощупывать прутики и обучая, как следует их загибать. Их дыхания сплетались в одно, Клеменция даже не рассказывала ни о чём другом тогда, кроме как о самом деле: она радовалась, что девочка так послушно следовала указания и увлеклась делом, будто ей понравилось плести. Они сделали по корзинке друг другу: одна в дом девочки, другая — Клеменции.       В другой раз гончарка, как у них завелось, расчёсывала волосы Аугенбинде после долгого рабочего дня. Девочка мало интересовалась своим внешним видом, — что было понятно, — и не притрагивалась к себе вовсе, потому-то Клеменция взялась за это дело сама, сначала подровняв их ножом, а затем каждый день отводя гребню. Занимаясь этим тогда, она заметила первые плоды вложенных усилий: страшно непослушные колтуны встречались реже, а более частые приёмы пищи обогатили волосы девочки мягкостью и блеском.       — Ты моя девочка, красавица же какая, — сказала тогда гончарка.       Другое воспоминание было с корытом, теперь подпиравшим наружние стены отцовского дома. Со временем, у Клеменции получилось приноровить Аугенбинде к мытью. Бедное дитя не знало воды слишком долго, посещая знахарку реже прежнего, и обязанность купаний перепала Клеменции. Местами в саже и с въевшейся в руки и ноги землёй — Аугенбинде вызывала ещё большее отторжение у деревенских. Звали все её, а особенно дети, Чумазой. «Какая жестокость», — думала Клеменция, купая девочку в раздобытом у плотника корыте. Это не происходило так часто, как хотелось бы, но позваоляло вымыть накопившуюся грязь. Аугенбинде, как обычно, не разделяла радости гончарки: была послушна, и в то же время вздрагивала от каждого прикосновения льющейся воды. Клеменции вспомнилась кошка, которую одни соседи пытались отмыть после шалостей детей: её измазали в масле и хотели поджечь, что у них не вышло. Аугенбинде была слишком на неё похожа. Тут же гончарка помрачнела, решив больше никогда для себя не сравнивать девочку с ней: стоило кошке стать чистой — её кинули в костёр на счастье, вонь горевшей плоти заполнила тогда все улицы деревни. Herr Рихтер, несмотря на своё отторжение к языческим обрядам, сделал исключение и поддержал эту муку: «Дьявольские отродья следует истреблять, да-да». Нет. Аугенбинде такого не заслужила. Клеменция, поливая её худые руки из кувшина, поклялась никому не позволить нанести ни царапины им.       Когда же гончарка закончила пошив платья, она принесла его Аугенбинде.       Они сидели вместе, одёжка была распластана на столе, и руками Аугенбинде в своих Клеменция исследовала ткань, рассказывая о смысле каждой нашивки.       — Чтобы ты была сильной, — говорила она об одной. Затем замечала следующую: — Чтобы Бог направлял тебя к верному пути. Чтобы была смышлённой. Чтобы нашла доброго мужа и родила... — губы Клеменции дрогнули, глаза заслезились. — Родила здорового малыша.       Как и ожидала Клеменция, её только тихо слушали. Напряжения и скованности больше не чувствовалось, однако говорила и проявляла эмоции девочка всё так же мало и редко, и тогда не выразила благодарность ни улыбкой, ни словом, ни кивком. Впрочем, Гончарке хватало доверия Аугенбинде — она сидела у неё на коленях, в обнимку, совсем рядом, — и любопытства. Пальцы Аугенбинде подрагивали, изучая вышивки, словно та жадно хотела понять каждый завиток, и Клеменция чувствовала её восторг своим сердцем. «Как здорово», — подумала тогда гончарка и как только девочка стала слезать с колен, помогла его примерить.       Платье было с длинными юбкой со складками и рукавами, также для удобства сделанными широкими. Всё-таки не зря Клеменция не стала швеёй или ткачихой, её руки были послушнее в лепке, чем в шитье, в изделье можно было заметить следы неумелости. Где-то сшито было криво, скосилась вкладка на груди и животе, создавая грубый вид, но приглушённый серый тон платья и коричневый цвет вкладки подходили к лицу и волосам Аугенбинде. Эта одежда стала для девочки самым любимым, и, приходя домой, она, когда не была слишком усталой от работы, надевала его. Клеменция сама удивилась тому, что подарок так понравился Аугенбинде, и это стало её гордостью.       Вспоминая о каждом из этих дней, Клеменция улыбалась. Сам по себе ум сразу напоминал о множестве других, ещё более радостных, пока ненароком не всплывали картины ушедшего времени с мужем. Тогда горечь обжигала её, но она собиралась с силами и сосредотачивалась на главном: «Теперь у меня есть моя малышка. Я должна быть сильной для неё».       У неё также созревал план. После очередной встречи с Аугенбинде, Клеменция снова напомнила себе о нём. Мимолётная идея обрастала подробностями исполнения.       «Эта деревня давно перестала быть мне домом и не станет им для моей малышки. Все мои иные мечтания были тщетны, — думала она, возвращаясь по тёмным улицам и окидывая взглядом чуждых ей соседей. — Мы должны уехать, чтобы быть счастливыми. Чтобы отец и любимый увидели нас счастливыми с Небес».       Клеменция сжала в руках корзинку, которую не так давно они изготовили вместе с Аугенбинде. Вторая такая оставалась в доме у девочки. Они стали символом их неразрывной, сплетённой воедино судьбой, связи. Улыбка тронула губы гончарки.       По вечерам, и когда у Аугенбинде были свободные от работы дни, Клеменция одевала её в подаренное платье. Запуганная и худая, в нём Аугенбинде становилась совсем другой: красивым ребёнком, обычной девочкой, — а не эльфийской сиротой-изгоем. «Такой увидят её те, кто не знает о прошлом», — подумала Клеменция.       — Я увезу её отсюда, где всем мы не известны и где мы начнём всё заново, — произнесла она тихо, заходя в свой дом.       Снимая накидку, оставляя корзинку на столе, она любовно представляла, как будет называть Аугенбинде всем своей дочерью, придумает ей другое имя: «Агнес, о это имя ей прекрасно подойдёт. Конечно, если она не будет против». Очищая печь от угля, она планировала их расходы: «Моих сбережений должно хватить, чтобы снять нам комнату. Пойду помогать гончару, если возьмёт женщину, дочь моего отца, или же к прачкам, куда-угодно, но я найду путь. Этим я нас прокормлю, выучу Агнес ткачеству, не дам больше тяжело трудиться в служках у хозяев. Может, когда-нибудь встречу цирюльника или лекаря, разбирающегося в глазах, есть люди, творящие чудеса... Ох, как будет замечательно».       Раньше она даже не помыслила бы о таком, слишком страшно было оказаться в новом месте какой-то вдове. Но теперь она пеклась больше о другом, чем о себе, и всё становилось легко преодолимым. Зачем всем знать, что она вдова? Почему нельзя воспользоваться славой отца, как гончара, и почему нельзя жить счастливо?       — У нас всё сладится, — говорила она себе, поднимаясь по лестнице на второй этаж.       Ехать следовало сразу после зимы, так было проще найти жильё и не заболеть.       До тех пор Клеменция надумала скопить как можно больше денег, набрать вещей и к концу забрать себе одну из телег.       План начинал складываться в голове, и от того было намного спокойнее.       К тому же, было ещё приданное, оставленное отцом. «Он спрятал путь к нему. Попросил никогда не искать, пока не исполнится срок... — задумалась гончарка. Ей не хотелось нарушать волю отца. — Однако он говорил, что если нечто непредвиденное случится, я свободна от обещания». Она настойчиво убеждала себя в необходимости выбора.       Клеменция снимала верхнее платье, взгляд девушки беспокойно метался по комнате. Она вспоминала каждый раз, когда навещала старика Рихтера, чтобы свериться с датой. Он единственный заведовал летоисчислением в деревне, записывал информацию о каждом дне и прошедшей службе, когда и кто родился, женился или умер. Остальные считали всё в зимах и праздниках.       — Осталось ещё ровно... Нет, мне нет дела, не в моих силах дождаться. — Лицо её погрустнело, в ней боролись два чувства: счастье от доступного решения и стыд. — Прости меня, отец.       Аугенбинде нужно было увозить прочь как можно скорее. «Завтра первым делом её навещу», — мелькнуло в уме гончарки.       Клеменция опустилась на кровать и почти сразу погрузилась в глубокий сон, принявший её словно нежные воды летнего озера.