Девочка с повязкой. Том I

V.

ДОБРЫЕ ДНИ

      Митра припоминала всё сомнительно. Кто-то вёл её за руку, что-то бормотал, но девочка была уверена: всё это было частью странного сна.       И вот она от него проснулась, почувствовала себя снова живой. К ней вернулась сознательность. Она дёрнулась, но замерла: всё тело было тяжёлым.       В нос ударил стойкий запах уксуса, от которого девочка поморщилась.       Лицо стягивала повязка. Митра потянулась её снять и сразу получила по руке.       — Уже забыла? — пробрал до мурашек Митру резкий голос Старухи, и девочка вся съёжилась.       Старуха заворчала гадости на Митру, с силой втирая что-то в укус на ноге девочки. Пахло чем-то резким и кислым, этот запах проникал в самые закрома сознания.              — Снова ты здесь... тратишь моё время, девчонка, — приговаривала она, стуча деревянной ложкой, пока что-то мешала. — Чёрт тебя бы забрал уже, который принёс, а-н нет...       Она всё пыхтела, ворчала, а Митра пыталась вспомнить, как вообще могла тут оказаться. Однако, ум девочки был пуст.       — Что случилось? — тихо спросила Митра.       Старуха прервала свою тираду и усмехнулась:       — А мне не причудилось? Снова говоришь по-человечески? Все в деревне и твердят, — да-да, доносили мне, я же говорила, что знаю всё, — что ты, видать, полутелёнок, потому что только мычать и могёшь. — Старуха вовсе не собиралась отвечать на вопрос. Она с особым удовольствием продолжала, заметив, наверное, как Митра стиснула в руках накидку: — Даже поговаривают... что вместе с глазами Бог забрал и твой язык! Ха! — снова раздался противный кряхтящий смех. — Представь, эта деревенщина действительно верит, что у тебя его нет. Не знаю, может, ты была бы послушней, будь оно так. Не хочешь с ним расстаться, раз не нужен?       Гоготание усилилось.       Митру начала раздражать наглость Старухи. Сильнее сжав кулаки, она отчаянно впивалась в ладони ногтями, прорываясь через материал накидки и оставляя чёткие следы на коже.       Через стиснутые губы Митры послышалось:       — Хватит...       — А? — громко и вызывающе отозвалась Старуха, наклонившись вплотную.       Митре снова в нос ударила волна удушающих травяных запахов. Деться было некуда, оставалось только сморщить нос и прикусить язык.       Выждав несколько мгновений, Старуха довольно хмыкнула:       — То-то же, — и вернулась к своим занятиям.       Так они продолжили молчать. Время тянулось как вечность, и Митра была уверена: Старуха наслаждалась каждой минутой её мучений. «Гадкая!» — повторила про себя Митра, но смелости произнести это не хватило: она боялась, что ведьма проклянёт её.       Она ещё раз попыталась сама вспомнить что-либо из случившегося. Тщетно! Всё, что виделось ей — образ хохотавшей над ней щурившейся крысы, заметавшей к себе обрывки прошлого дня.       Снедаемая тревогой, желая понять, о чём вообще говорила Старуха, Митра так хотела выразить просьбу, чтоб понять, что да как, однако упорно сопротивлялась до последнего, не желая унижаться перед зловредной мучительницей.       «Не буду знать, раз так ей угодно... Лишь бы не спрашивать... лишь бы не быть снова жалкой поганкой», — думала Митра.       Всё было решено, и девочка вознамерилась держаться своего слова. Да стоило только скрипнуть кровати, расставшись с грузным телом старухи, и выдержка Митры сразу же пошатнулась. Ей хотелось воскликнуть, лишь бы не упустить возможность узнать, что же случилось ранее. Ведь если начала бы терять и настоящее — жизнь Митры — она бы стала совсем никем. Ничего не могло быть страшнее этого. Но она молчала, инстинктивно сжимаясь от воспоминаний о грубостях Старухи.       Заскрипел пол. Чувствуя, как с каждым старушечьим шагом мир прошлого ускользал от неё и возможно навсегда, Митра не выдержала:       — Пожалуйста... — вырвалось у неё.       Старуха остановилась.       Митре не нужны были глаза, чтобы почувствовать насмешку этой ведьмы. «Давай, проси», — так и слышалось девочке. Как же не хотелось поддаваться, унижаться... Но у Митры не было выбора.       Все ответы были в руках зловредной карги, и Митре от неё было некуда деться.       — Пожалуйста, расскажите...       Старуха протянула:       — Видишь? Могёшь, когда хочется.       От этих слов Митре совсем поплохело, однако ускользающая от неё правда подталкивала перешагнуть через детскую гордость. Спасало лишь то, что хотя бы видеть лицо мучительницы ей не довелось.       Митра послушно ожидала ответа на свою просьбу, и Старуха снизошла до рассказа.       Вышло всё так, что вдова случайно наткнулась на Аугенбинде, пребывавшую в полубреду, и, не придумав ничего другого, решила отвести её к знахарке. До глубокой ночи вдова просидела у постели Аугенбинды, а затем ушла, обещав старухе, что вернётся через день, к следующему вечеру, чтобы проведать девочку.       Рассказав всё, старуха бросила:       — Вот так вот, девчонка, сколько хлопот ты ей доставила. В тебе вообще есть что-то дельное, или только другим мешать в жизни умеешь? — Митра отвернула лицо, сжимая простынь в руках. — А она, тоже недалёкая, только и знает, что возиться с тобой. Так трепетно смотрела на тебя, пока рядом была. Говорила же тебе с ней не связываться... Две больные души нашли друг друга, — и, ворча, уволоклась в кухню.       Митре с трудом верилось в сказанное. «Почему? Что ей надо от меня, раз пришла на помощь?» — ей приходило на ум очевидное: возможно, вдова хотела купить благоволение деревни своей показной добротой к калеке-Митре.       «А может... хотела приручить меня, чтобы сделать обязанной, чтобы потом... заставить что-то плохое сделать, — девочка вспоминала сказки про то, как старые ведьмы завлекали в свои дома, кормили, а потом либо отправляли тебя в печь, либо обманывали и посылали на дело, вредившее другим. Слушая отдалённую кухонную возню, Митра вдруг подумала, что, пожалуй, так стоило думать про старуху. — Только я умнее буду, ей со мной не сладить».       Девочка тихо вздохнула. Теперь ей так не хотелось возвращаться домой, она уверилась, что вдова будет поджидать там. Да только и знахарка надолго остаться не позволила бы, или сама довела бы Митру до белого коления.       Митра понимала, что деваться было некуда. Но ей так бы хотелось задержаться в нынешнем моменте, мимолётном и угасающем: на уютной кровати, в тепле прогретого солнцем дерева стен, аромате — всепоглощающем и тошнотворном, но уже привычном — трав и спрятанной вдали от всего мира, деревни, вредных детей и злостной ругани мужа пекарши.       Прежде чем наступил вечер старуха вытурила Митру из дома, напоив крапивным отваром и выдав с собой головку чеснока.       — Помирай в другом доме, девчонка, — сказала Митре старуха, выталкивая из дома и закрывая дверь.       Делать было нечего, подсматривая через щёлочку в повязке, пользуясь своей памятью, Митра побрела домой, всё пытаясь справиться со страхом встретить вдову.       Добравшись до зданий, Митра старалась держаться частокола, ходя по узким местам, где никто бы её не нашёл, и так оказалась у своего дома. Воздух был прохладный и влажный, темнота быстро расползалась вокруг.       Сложно было разглядеть через повязку что-то поболее нижней части здания или края закрытой двери. Даже если бы вдова стояла прямо там, в нескольких шагах от неё, Митра бы не поняла этого до тех пор, пока не столкнулась с ней. Сердце билось часто-часто. «Надо идти, — подумала Митра спустя некоторое время, боясь и других жителей, ведь стоило им прознать об укусе, и девочке бы не поздоровилось. — Может, потому вдова хочет моего общества? Чтобы за своё молчание на что-то обязать?»       Прежде чем она продолжила эту мысль, послышался шум, словно что-то тяжёлое упало, затем брань взрослых, и Митра испугалась, бросившись сразу к дому.       Забежав внутрь, она скорее закрыла дверь и прижалась к ней, вслушиваясь в каждый шорох. Теперь Митру окружила кромешная тьма, в которой она так надеялась раствориться.       Вдова так и не пришла к ней ночью. Митра сначала всё не могла уснуть, настороженная, а затем прерывисто просыпалась, стараясь первой заметить скрип двери, шаги или ворчание ступеней. Однако ничего не случилось.       Даже когда к полуночи Митра проснулась, чтобы два часа провести без повязки, походить, послушать шумы, доносившиеся из других домов, где люди так же бодрствовали в перерыве между сном. Она же каждый такой раз проводила за своими шалостями, играя с наказом старухи. «Нет, пусть мне раньше и казалось иначе, всё же, знать она не может», — твёрдо решила Митра.       Дни Митры и так составляли одни лишь работа, голод, перекусы заработанной едой и страх, что её заставят уйти из деревни — хотя бы по ночам девочке хотелось чувствовать себя свободной. Она притомилась, сладко зевнув. Слышно было, как деревенские затихали, укладывались на второй сон. И ей стало пора.       Завтра её ждал новый день.