Родиться — не приговор

      Тёмная зимняя ночь. Освещая жёлтым светом всю улицу, фонари, стоящие подле скамеек, мигают из-за недостатка энергии. Оно и понятно — здесь живут лишь бедные люди, которым и фонари нормальные ставить никто не будет. В одном из ветхих четырёхэтажных домов до сих пор горит свет. В квартире, где находится эта свеча, не желающая погасать, происходит, наверное, одна из самых счастливых вещей для таких людей — на свет появляется человечек. Но никто не радуется. Вокруг лишь смута и презренное шипение. Для родителей-наркоманов ребёнок является лишь обузой, лишней затратой и так кончившихся денег. Горе-родители понимают, что дитя они не смогут вырастить, да им это особо и не нужно, поэтому каждый вечер с ним сидят соседи: пенсионерки или школьники, позарез нуждающиеся в квартире. Когда маленькому Рикки исполняется три года, у бездарей отбирают родительские права, и начинается неразбериха с руганью и матом, поэтому его решают отвести к дальним родственникам, чтобы те попытались сделать из него хоть какого-то человека, способного контактировать с обществом.       У той семьи материальное положение не лучше, но они хотя бы к ребёнку как к человеку относятся, в отличие от родителей. У них тоже есть дети, две дочки: Марина и Света. В этих девочках они души не чаяли: что ни попросят — из кожи вон вылезут, обязательно сделают. Недостаток у них, конечно, большой, но это не мешает Петру Ивановичу, главе семейства, обеспечивать своих неродных дочерей. К кукушонку, так они называют Рикки, он относился с любовью и заботой, понимал, что мальчику переживать приходится, но вот жена его, Надежда Егоровна, наотрез отказывается видеть в юном Рикки ребёнка. Она то и дело говорит: «Вот вырастет он и забудет нас! Нечего ему угождать, на самих денег не хватает, а ещё на этого кукушонка тратиться!» А Рикки рос и со временем стал понимать, что нигде ему не рады и никто не приютит бедного мальчишку. От этой мысли хотелось лишь забиться в угол и не выходить никогда, не высовываться. Так он и делал, пока троюродные сёстры не пристыдили его и не нажаловались родителям, мол, совсем с ума сошёл парень, голову потерял и по углам бесов ищет. На такие провокации Пётр не вёлся, хоть жена и уговаривала сдать Рикки в детдом, забыть о его существовании и продолжить жизнь.       Здоровье у мальчика было, наверное, самым ужасным. Постоянные простуды, аллергии, не дающие покоя весной, ангины и гриппы, посещающие каждый год во время зимних и осенних дней. Бедному парню было совсем некуда деться от насмешек со стороны сестёр. Они всюду преследовали его, то и дело напоминая о задержке в развитии. Говорили, что он никогда не вырастет и останется кашляющим карликом на всю свою недолгую жизнь. Помимо этого, постоянно смеялись из-за того, что Рикки и портфель свой поднять без помощи не может. Ввиду этого его отправили на домашнее обучение: три раза в неделю к нему приходил местный пьяница, кое-как знающий алгебру и русский. Занятиями он отрабатывал себе бутылку водки, которую тут же выпивал.       Сам по себе Рикки был красивым, как внешне, так и внутренне. Большие серые глаза, белобрысые, чуть пепельные волосы, еле видные скулы, узкий подборок, небольшие губки — милые черты лица, за которые получал оплеухи от ненавистных сестёр, видите ли, слишком щедро природа одарила такого нахлебника бездарного. На такие утверждения парень отвечал лишь одобрительной улыбкой. После завтраков, обедов и, если повезёт, ужинов, Рикки всегда благодарил хозяев за гостеприимство, мыл не только свою посуду, но и всего семейства, полы подметал тоже сам, даже если из комнаты своей не выходил и не сорил. Со временем все, включая Петра, стали относится к кукушонку как к должному и даже не интересовались его состоянием, только во время болезней старались подбодрить паренька, чтобы выздоровел и других не заразил. Но, наверное, отец всё же принимал беднягу за человека, не поднимал на него руку, не ругал почти никогда и другим не позволял.

***

      — Мам, там опять что-то с проводкой! — послышалось с кухни. — Вот, смотри: свет мигает.       — Да-а-а, заменить уже нужно, — почесывая затылок, сказала Надежда. — Но не смертельно же, как-нибудь потом.       Жена главы семейства вместе с Мариной спустились в комнату к Рикки, читающему книгу. Как всегда мать завела шарманку о том, что кукушонок — бездельник и нахлебник, взяла свой ремень, приготовилась было замахнуться и ударить парня, как в дверях появился Пётр.       — Брось ты, Наденька, — сказал он, отобрав кожаное изделие. — Ни к чему это. Парнишка не виноват, что родился таким. Нам нужно заботиться о нём, не бить, не ругать. Мы же не звери, ей-богу! Давай я тебе лучше приготовлю что-нибудь, а? Вот у нас щи остались.       — Эти твои щи даже не солёные! — завопила та. — А всё из-за мудака этого. Ты только посмотри в эти пустые счастливые глаза. Это Сатана, Петенька, надо избавиться от него как можно скорей, а то, не дай Бог, на нас отразиться эта сущность дьявольская.       Глава семейства лишь шикнул в сторону Рикки, бросив ремень к нему, и вывел всех присутствующих в кухню. Белобрысый спокойно выдохнул и повалился на свой ободранный матрас, лежащий на холодном полу. Он уже привык к такому отношению и обращениям по типу «Сатана, дьявол, мудак». Но эти люди его хотя бы кормили и одевали, в отличие от родителей, воспоминания о которых изредка всплывали в памяти юнца. Они даже не удосуживались узнать о том, жив ли их ребёнок или умер от холода, голода.       Ближе к сумеркам на чердаке раздался громкий звук, словно что-то взорвалось. Отец, выбежав первым из зала и увидев, что на чердаке что-то неладно, помчался туда. Он вернулся через несколько секунд, крича и вопя от ужаса, — начался пожар. Вся семья сразу ринулась на улицу. Это был тот момент, когда даже бездушная и бессердечная Света подумала о Рикки. Он, в свою очередь, продолжал лежать посреди комнаты, слушая крики снаружи и думая об этой, как он посчитал, бессмысленной суматохе, но вдруг почувствовал сильные мужские руки, несущие его вон из здания. Вокруг уже собрался народ. Недолго думая, все вместе принялись тушить, и через пару часов огонь ушёл. Но вот беда — семье Янковских теперь негде жить. К счастью, мимо проходящий сосед, увидев произошедшие, предложил им на время поселиться в его доме вместе с его женой. Пётр и Надежда просто не смогли отказаться от такого предложения, поэтому, взяв немного вещей из ветхого здания, они пошли в дом к соседу, пригласившему их.       Звали его Виталий Евгеньевич. Это был человек самой чистой души, за свою жизнь и мухи не обидел. С помощью своего обаяния, харизмы, доброты и чрезмерного трудолюбия заработал себе небольшое состояние, купив двухэтажный дом и поселившись там со своей женой Анастасией Александровной и сыном Стасом. Жили они в достатке и всегда помогали советом, пусть материальную поддержку оказывали не всем.       — Девочки, располагайтесь в зале, — сказал Виталий Евгеньевич. — А ты, малыш, ступай за мной в комнату. Там, правда, Стас живёт, но против он не будет. Ну же, пойдём, не стой ступором. Ах, какой ты упрямый.       Он взял Рикки на руки и понёс наверх, в комнату своего сына. Оставив его там и закрыв дверь, он спустился к гостям, и они начали что-то шумно обсуждать. Стас, лёжа на кровати и слушая музыку в наушниках с закрытыми глазами, поначалу не заметил девятилетнего мальчишку. Но, обратив на него внимание и встав, семнадцатилетний юноша подошёл к Рикки и сел напротив. Тот, забившись в угол, молча плакал. Стас поначалу пытался начать беседу с неразговорчивым парнем, после чего просто взял его на руки и понёс с собой на кровать. Внезапно малыш, выйдя из транса, начал кричать и беситься. Немного побив Стаса по ногам, он стал бегать по комнате, забираясь под кровать и размахивая руками. В конце он опять подошёл к ошеломлённому парню и, поняв, что тот не желает ему зла, стал кричать что-то неразборчивое и периодически хлопал его по плечам. В конце концов юноша стал успокаивать мальца и, удостоверившись, что тот больше не будет буянить, принялся расспрашивать его:       — Тебя как зовут-то? — никто не ответил. — Эй, прекращай свою игру в молчанку, я тебе помочь вообще-то хочу. Как твоё имя, парень?       — Рикки, — задыхаясь от недавнего погрома и не желая отвечать, пробубнил он. — Я хочу домой, отпусти меня!       — Я тебя и не брал вообще, — Стас задумался. — Хочешь шоколад? Я просто вчера купил, а есть не хочется, тебе, по-видимому, нужней, кости вон видно.       Мальчик сразу вытер слёзы и кивнул. Ему когда-то приносили конфеты те пенсионерки, с которыми его оставляли, но он давно забыл этот вкус. Стас протянул ему шуршащую обёртку с надписью «Alpen gold». Она отличалась от тех, что он пробовал однажды: без фольги, чистая и самое странное — большая. Рикки недоверчиво повертел нетронутую упаковку в руке, постучал ею о плечо Стаса, засмеявшего от таких действие, которые казались ему странными, и открыл шоколад. Он принюхался и облизнул плитку. Поняв, что там ничего невкусного нет, Рикки сразу принялся откусывать большие куски шоколада, поперхнувшись. Закончив, наверное, самую вкусную в своей жизни трапезу, мальчик почувствовал себя устало и стал помаленьку падать. Стас бережно положил его на кровать, накрыл одеялом и, пока тот не заснул, принялся опять задавать вопросы:       — Ты как сюда попал-то?       — Наш дом, кажется, сгорел, и там ещё что-то, не знаю.       — Сколько тебе лет, и как мне тебя называть?       —Девять, вроде. Меня зовут Рикки, говорил же, но дома ко мне обычно обращаются на «мудак, нахлебник, бездарь, дьявол, чёрт» и ещё много всего такого, а также… «кукушонок»!       — Кукушонок, как мило. Так и будем тебя звать! Я Стас, мне семнадцать. Надеюсь, мы будем друзьями.       Но Рикки уже не слушал. Погрузившись в глубокий детский сон, он начал сопеть. Стас, укутавшись в одеяло, прижал к себе мальца, лежавшего подле него на кровати. Через некоторое время к ним заглянул подвыпивший Виталий и, убедившись, что ребятня уснула, вернулся на гулянку. Семнадцатилетний юноша несколько раз просыпался от ворочавшегося во сне парня, но не хотел отпускать его, поэтому только крепче сжимал Рикки в своих объятьях.