Родиться — не приговор

      Проснулся Рикки по своему обыкновению ещё до восхода солнца — в пять часов. Был конец осени, поэтому светало не очень рано. Мальчик, как только его глаза открылись, понял, что находится не на своём пропахшем матрасе, валявшемся посреди холодного мокрого пола, а в нежных объятьях какого-то молодого человека, лежащего вместе с ним на тёплой мягкой постели. Это чувство защищённости, которое он никогда не испытывал, сразу же охватило всё его немощное тело и заставило издать какой-то невнятный звук, больше напоминающий визг. От таких странностей Стас, никогда не встававший раньше полудня в выходные дни, тут же приподнял голову и, немного придя в себя ото сна, погладил Рикки по голове.       — Доброе утро, малец, — произнёс тот, прижимая его к себе. — Как спалось?       Эти слова, насквозь пропитанные нежностью и заботой, непонятно откуда взявшейся, сразу ударили в голову бедняги, которому за всю его жизнь даже слова доброго не сказали. Он не знал, что и ответить на такое, поэтому лишь зажмурил глаза, ожидая чего-то плохого. Но никаких бедствий не случилось. Юноша, не до конца, но понимающий чувства его гостя, лишь ослабил хватку и дал возможность Рикки бежать, если так ему захочется. Но тот и не думал вырываться из рук молодого человека. Ощущение, что сейчас будет плохо, улетучилось после того, как Стас поцеловал его в лоб, ловко извернувшись. Спать Рикки тоже уже не хотел, поэтому он лишь лежал с открытыми глазами до тех пор, пока юноша, лежащий рядом с ним, не заметил, что первый спать не собирается.       — Тебе поесть дать что-нибудь? — предложил тот, вставая с кровати и включая лампу, стоящую на тумбочке. — У нас со вчера куриный суп должен был остаться, могу принести. Или вон салат точно есть, будешь?       Мальчишка посмотрел в добрые, сияющие от зажжённого светильника глаза. Они были по-настоящему чисты, слова будто насквозь пропитаны некой заботой, которой так всегда не хватало, а голос такой нежный и ровный, что казалось, этот человек самый родной для Рикки. Он не мог оторвать взгляда от прекрасного лица семнадцатилетнего парня, сидящего напротив и вопрошающе глядящего в его сторону.       — Ох, горе ты моё луковое… — улыбаясь, проговорил Стас, полностью встав с кровати и выйдя за дверь. — Я сейчас приду.       Эта фраза эхом раздалась, как и в безлюдном коридоре, так и в голове мальца, всё сидящего на постели и совершенно не понимающего, отчего этот парень так добр с ним. Когда юноша вернулся, кукушонок следил глазами за каждым его действием. Он наблюдал за руками, такими и чистыми и не имеющими ни единой царапины, за волосами, слегка раздувающимися из-за ветра, прорвавшегося из открытой форточки. Спокойно-равнодушное, но в то же время успокаивающее и пленяющее лицо завораживало беднягу. Он не мог оторваться, нет, Стас казался идеальным человеком: добрый и отзывчивый парень, живущий в мире, где нет ничего плохого. Но ведь когда-то он так же думал о семье, принявшей его, которая теперь является лишь воплощением всего, что Рикки считает плохим. Даже родители, предавшие и отказавшиеся от него, не казались столь отвратительными. Семнадцатилетний парень даже и подумать не мог, что происходит в голове мальца, пережившего столько ужаса за девять лет. Стас аккуратно поставил на тумбу тарелку с супом и отошёл, боясь напугать Рикки.       — С-с…спасибо, — неуверенно промямлил тот и осторожно, не торопясь, взял ложку.       Попробовав блюдо, кукушонок будто впал в бешенство — быстро махая столовым прибором и немного разбрызгивая его, он глотал суп большими ложками, а когда она уже не доставала, взял тарелку и выпил остатки. Стас смотрел на это с большим интересом, не присущим ему. Этот мальчик показался таким странным, что даже начал нравиться юноше. Он подсел к мальцу, положил свою руку на его слабенькое плечико и посмотрел в глаза. В них он видел множество различных эмоций: счастье и радость, плещущие во все стороны, боль и печаль, идущие с ним всю жизнь, искреннюю благодарность. Кукушонок, вытерев рот своей худенькой ручкой, взял тарелку и протянул её подле сидящему парню. Он с недоумением посмотрел на него и, взяв посуду, понёс её на кухню, где уже сидел Виталий. Он выкуривал свою утреннюю сигару, сидя в кожаном кресле, и наблюдал за птицами, что только начинали щебетать за окном на деревьях.       — Доброе утро, отец, — уважительным тоном произнёс Стас и, проставив тарелку в раковину, принялся мыть её. — Вы сегодня рано, случилось чего?       — А как же! Гости у нас, не заметил паренька в своей комнате, что ли? — усмехаясь, ответил тот и, встав с сиденья, подошёл к сыну, усердно моющему посуду. — Вижу, вы там уже проснулись. Как он?       — Ничего такого, просто весьма испуган и нерешителен, — сообщил юноша, закончив мытьё и вытерев тарелку. — Что прикажете делать с ним: играть или оставить в комнате?       — Давай-ка я тебе расскажу о мальце этом, а ты сам решишь, как поступить, — предложил Виталий и усадил своего сына рядом с собой на диване.       Он принялся рассказывать и о родителях-наркоманах, и о семье, которую считал святой. Стас с изумлением всё это выслушал и, отблагодарив отца, вернулся в комнату, поднявшись вверх по лестнице. Кукушонок сидел у окна и смотрел вдаль. Для него это было излюбленным развлечением: никаких тебе упрёков и погромов, лишь тишина и спокойствие. Юноша взял на руки мальца, посадил себе на колени и, обняв немного, принялся так же следить за силуэтами, мелькающими за стеклом, кои разглядеть было почти невозможно ввиду позднего восхода солнца. Он чувствовал пульс мальчика, который нельзя назвать нормальным — уж слишком быстро билось его сердечко. Они просидели так порядком двух часов в полном молчании и уединении, никто даже мимо комнаты их не проходил.       Стас по натуре своей был парнем общительным. Все местные знали его в лицо, здоровались, только завидев. В местной школе, которую он закончил годом ранее, кого ни спроси, знает ли он Стаса Эйвонова, так все ответят: «Конечно, знаю!» Друзей у него столько, что не сосчитать, оно и понятно — семья богатая, находится в почёте уже несколько поколений, да и сам парнишка весёлый всегда, никого не обижает, от него так и веет добром, как, собственно, и от главы семейства. Помимо этого юноша безумно красив: широкие плечи, сильные, но не мускулистые руки, тонкие ноги, узкий подбородок, пухленькие щёчки, нос с горбинкой, тёмные волосы, зачёсанные на одну сторону и яркие большие изумрудные глаза. Вот только с ростом ему не очень повезло — парню семнадцать лет, а только за метр семьдесят перевалило. Со всеми всегда вежлив и снисходителен, голос его ровный, спокойный и всегда звучит по-разному: то задорно и весело, то серьёзно и по-взрослому.       Мать Стаса, Анастасия Александровна, была женщиной старомодной. Уговаривала мужа и сына читать классическую литературу: Пушкина, Гоголя, Толстого и их современников. Грозилась несколько раз уйти из дома, в котором говорят не по тем обычаям, что во времена Александра Сергеевича. Анастасия и соседей просила, но для них слишком сложна такая манера речи, поэтому она редко выходила из дома, общаясь со слугами, с малых лет приученных разговаривать на такой лад. Она происходила из довольного знатного рода, но вышла замуж за мужчину, на тот момент не имеющего какого-либо состояния. После свадьбы, как это упоминалось ранее, он заработал денег, и они после рождения сына переехали в эту богом забытую деревушку, взяв с собой несколько слуг, ставших уже друзьями семейства, чтобы Анастасии не так скучно было. Сама по себе она очень капризная: если что-то ей не нравится, это летит в форточку, всегда открытую настежь специально для таких случаев. Но, даже учитывая это, она очень уважаемая личность, поскольку ведёт себя адекватно, не проявляет излишней сентиментальности или чрезмерной злобы, всегда мыслит здраво и разумно.       Тем временем стрелка на часах уже близилась к восьми, а Стасу хотелось есть. Он встал, посадив Рикки, продолжающего безмолвно смотреть в окно, на кровать, и пошёл на кухню за своим завтраком. На кухне уже собралась вся семья вместе с гостями, в числе которых не было Марины и Светы. Они мирно продолжали лежать в зале, в который скоро все пойдут завтракать. Юноша пожелал доброго утра матери, на что она не ответила, а продолжила разговаривать с соседями, явно испытывая от этого некое отвращение. Он высказал свои пожелания насчёт еды и прошёл в зал, где ему поручено было разбудить девочек. Стас сдёрнул с них одеяло и, погладив одну из них по голове, попросил встать. Марина, что была старше Рикки на пять лет, подскочила и сразу же пожелала Стасу доброго утра. Света, что была на четыре два старше своей сестры, вставать не желала. Тогда юноше пришлось взять её на руки и самому посадить за круглый стол, на котором уже стоял чай и были разложены небольшие конфеты. Тем временем взрослые, неся на пару со слугами еду, стали усаживаться за стол и обсуждать какие-то свои дела. В конечном счёте дело зашло о помолвке.       — Знаете, наши девочки такие приличные, ничего не скажешь, — хвалила своих детей Надежда. — Они ещё, как Вы сами видите, красивые-прекрасивые, как раз под стать Вашему Стасу, что скажете?       Виталий хотел было начать говорить, но сын его тут же перебил:       — А тут и думать нечего, Надежда Егоровна. Мы же с Мариной и Светой с малых лет знакомы, и давно решили — я женюсь на Свете, и всё тут!       От таких неожиданных заявлений все присутствующие сразу замолчали и стали думать кто о чём. Анастасия и Виталий размышляли о том, что им придётся немало вложить в их брак, поскольку семья Янковских совсем не богата, а Пётр и Надежда о том, какая же удача свалилась им на голову. Первым прервал угнетающую тишину глава семейства, чей дом прошлой ночью был разрушен:       — Так чего это вы раньше не сказали? Мы бы приготовились хоть. Ох, счастье-то какое, да, Виталий Евгеньевич?       — Да-а, ничего не скажешь… — немного отойдя, ответил хозяин дома. — Когда свататься собираетесь?       — Мы ещё не решили, — ответила Света, взяв с подноса конфету и развернув её. — Думаем, через год-другой. А там уж и дети недалеко.       Удивлённые таким заявлением, родители переглянулись и спустя какое-то время, обсудив недолго всё друг с другом, пришли к выводу, что брак детей — довольно хорошее решение. Через час Стас закончил с завтраком и поднялся к себе. Рикки сидел на кровати и качался. Юноша спросил, всё ли в порядке. Оказалось, парню уже давно нужно было в уборную. Стас проводил его, после чего они вместе вернулись в комнату. Обустроена она вопреки вкусам матери, более-менее современно: шкаф-купе, раздвижной г-образный стол, располагающий на себе ноутбук, двухспальная кровать, тумба рядом с нею и кресло, стоящее возле окна. Рикки лёг на кровать и закрыл глаза. Стас сел рядом с ним, погладив по голове.       — Ты собираешь жениться на моей сестре? — спросил кукушонок, отвернувшись.       — Да, но тебя это не должно заботить, — ответил юноша, запустив руку под футболку к гостю и тут же убрав её. — Вы через несколько часов поедете в другое место. У нас в городе квартира есть, где раньше отец жил, там вы поселитесь до тех пор, пока ваш дом не будет пригоден для проживания. Как тебе?       Рикки ничего не ответил, лишь тихо угукнул. Ему нравилось в этом доме, поскольку никто не кричал на него, к нему из людей подходил только Стас и то потому, что он лежал в его комнате. В этом доме Рикки чувствовал себя не то что одиноко, нет, это уединение наоборот подбадривало его. С этой мыслью кукушонок, закрыв глаза, погрузился в сон, который был прерван спустя три часа. Его семья уже была готова к тому, чтобы поехать в новый дом. Прощаясь, Стас обнял Рикки и дал ему шоколад, оставшийся со вчера. Они, конечно, встретятся, и не раз, но для большей уверенности, юноша пообещал мальцу, что они буду видеться каждый день, когда они вернутся.       Девятилетний мальчишка, завидев новую квартиру, сразу пришёл в восторг — новые обои цвета морской волны тут же зацепили его внимание. Закончив рассматривать их, Рикки приступил к обходу квартиры. Всего там было пять комнат: гостиная, две спальни, кухня и туалет с ванной. Он приготовился было радоваться, как Надежда, появившаяся будто из неоткуда, заставила его вымыть пол, протереть всю мебель, в общем, убрать весь дом до их прихода. Его приёмные родители собрались со своими дочками в парк, дабы посмотреть на местные достопримечательности, найти места, где можно развлечься, хоть денег у них и не было. Бедный кукушонок остался совсем один в незнаком месте, не подозревая даже о том, что ему вообще делать.       Следующие две недели были сущим адом. Квартира эта, куда они заселились, находилась всего в четырёх километрах от их деревни. Надежда Егоровна, воображая себя светской львицей, коей никогда и в помине не являлась, считала своим святым долгом продолжать общение с односельчанинами, поэтому раза два или три за день она гоняла кукушонка туда-обратно, заставляя относить письма. Дома Надежда принуждала Рикки к уборке, била его ссаными тряпками, если он хоть как-то осмеливался перечить ей, даже слов «я устал» хватало для того, чтобы устроить ругань и начать избивать ни в чём не повинного мальчика. Девочки всё время обсуждали парней, а, завидев Рикки, тут же принимались смеяться и говорить о его ничтожности. Пётр оставался единственным человеком, который хоть не глумился и не наносил ему увечий. Пусть он и гонял его в деревню пару раз, но только за вещами или едой. Возвращаясь в деревню, кукушонок несколько раз пересекался со Стасом, но ни разу не осмеливался заговорить с ним. По истечению двух недель глава семейства получил извещение о том, что их дом снова готов к проживанию.