Переплавленная мечта

Урю смутно различает голоса одноклассников, прощающихся с Мичиру, постепенно ускользающих из ее квартиры по домам, и едва-едва различимо чувствует чьи-то теплые руки у себя на спине, когда понуро сидит на диване. Он вяло – будто смотрит через какую-то дымку – следит взглядом за тем, как Ясутора пытается успокоить разбушевавшуюся Татсуки и как суетится вокруг них Огава со своими подружками. До ушей Урю долетают какие-то обрывки фраз, нежелающих складываться в единую картину, и это до ужаса бесит, потому что кто угодно, но не он, Исида Урю, может потерять самоконтроль, разум. У таких, как он, ситуация всегда под контролем, ничего не идет не по плану. Но дикая головная боль, еще не прошедший приступ тошноты и ее кислый привкус на языке и в горле Урю говорят об обратном. – Как ты себя чувствуешь, Урю-кун? Голос Орихиме звучит неожиданно громко в его голове и это совсем не от того, что она сидит рядом. От нее приятно пахнет цветами, корицей и фруктами – и Урю сам не знает, откуда берется эта смесь и правда ли, что именно от Орихиме исходит этот аромат. Единственное, что он знает так это то, что это запах ему чертовски нравится, и он изо всех сил сдерживается, чтобы не уткнуться Орихиме в изгиб шеи и вдохнуть его. – Похоже, что Садо-куну нужно будет увести Татсуки-чан, – задумчиво говорит девушка, смотря на то, как ее лучшая подруга неотступно следует по пятам за Чадом, – тогда до дома доведу тебя я. Исида хочет сказать что-то вроде «Необязательно, Иноуе-сан» или «В этом нет особой нужды, Иноуе-сан», но язык его завязан настолько, что у него едва-едва получается выговорить ее имя. Орихиме виновато улыбается, заботливо убирает со лба Урю волосы и еще раз спрашивает о его самочувствии. Он совсем упускает из виду тот момент, когда оказывается в дверях квартиры Мичиру – полностью одетый, обутый, – и помнит только глаза Мичиру, по обе стороны которой стояли ее грозные подруги, прощающейся с ним. Он хорошо запомнил их с Мичиру разговор и прекрасно знал, что чувствовала она, глядя на то, как высокая, пышногрудая, рыжеволосая Орихиме – такой короткостриженой плоской и миниатюрной Мичиру совсем не чета – заботливо уводит человека, в которого она влюблена. Урю знает это чувство – противное, близкое к зависти и чужое, – потому что и сам помнит каждый раз, когда оно закрадывалось к нему, стоило только Ичиго Куросаки в очередной раз спасти Орихиме. Он был слабым, не мог помочь ей, когда дрался с Улькиоррой, потерял много крови и умер бы, если бы не появился Ичиго. Урю помнит это чувство облегчения при его появлении – хоть так, но Орихиме будет в безопасности, – как помнит глаза Орихиме, направленных на рыжеволосого шинигами, сражающегося с арранкаром под черным небом Лас Ночеса. Тогда он впервые пытался сказать ей что-то нежное, что-то теплое и ободряющее, но Орихиме отвечала твердо и решительно: – Еще ничего не кончено. Ему не хватило силы, чтобы спасти ее от Ичиго. Она снова и снова кричала, боясь за Куросаки, пытаясь вернуть к жизни, пытаясь вернуть ему разум, и именно ее голос позволил Ичиго не потерять себя. Она плакала, заливалась горячими, обжигающими щеки слезами и звала Куросаки, а он, Урю, не мог ничего сделать. Ее, наверное, нужно было бы крепко обнять, утешить, но Урю точно не знал, может ли это тогда сделать. И сейчас, наверное, ей тоже хочется кричать – так громко, как позволяет голос, гнев и обида, – чтобы Ичиго Куросаки вернулся, как возвращался всегда. И, черт возьми, сам бы Урю отдал бы что угодно, чтобы этот чудак вернулся и сделал Орихиме счастливой. Воспоминания – неприятные, злые, колючие – разрывает звонкий голосок Огавы Мичиру, выбегающей из квартиры вслед за Урю и Орихиме на улицу: – Иноуе-сан, подождите! Возьмите зонт, пожалуйста! Урю замечает дождь – еще слабый, едва-едва успевший начаться, но чертовски холодный – только после слов Мичиру, понимает, что волосы неприятно липнут ко лбу, а стекла очков усеяны маленькими капельками. Он обреченно вздыхает, неловко снимает очки и пытается вытереть их об одежду, но вместо этого он просто неаккуратно размазывает дождевые капли по ним, а потом и вовсе роняет их, когда Орихиме на секунду отпускает его, чтобы взять зонт. – Спасибо, Огава-сан, – благодарно лопочет Орихиме, раскрывая зонт над собой и Урю. – Спасибо, Иноуе-сан, – неразборчиво бормочет Урю, когда Орихиме поднимает его очки. Слова благодарности – дежурные, нужные, вежливые – вместо настоящих, тех, которые отчаянно хочется произнести, но не получается. Урю бы о многом тогда сказал, многое бы открыл. И, глядя в полупьяном бреду на тонкую Мичиру – наверняка нежную, по-настоящему его любящую просто за то, что он это он, а не кто-то другой, – он, похоже, знает, что бы она сказала Орихиме Иноуе. «Пожалуйста, не делайте ему больно, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Потому что никто, как она, Мичиру, не знает, чего достоин Урю, закрытый именем отца, скрытый тенью величия Куросаки Ичиго, запятнаный деяниями других квинси и своими собственными, хотя о половине ей и не ведомо. Серые свинцовые небеса разверзаются перед ними, гневаются, посылая на смену холодному дождю ледяной ливень. Улицы – и так полупустые – быстро редеют, оставляя их двоих под зонтом холодным объятиям дождя и промозглому ветру. Орихиме под боком невероятно теплая, но на удивление далекая, по-настоящему чужая, и Урю хочется волком выть за то, что он оставляет Мичиру, влюбленную в него, одну. И почему это глупое сердце не может любить тех, кто любит нас? К чему эти муки, эти решения, которые нужно принимать? Неприятно колет в груди, когда он вспоминает, что завтра утром они отправятся в Общество душ, чтобы встретиться с Ичиго Куросаки – с его вроде бы еще другом, с ее возлюбленным. Урю – в полупьяном бреду – замечает, что стена дождя окутывает их с Орихиме со всех сторон, а зонт ограждает от непогоды. Он неуклюже – совсем как ребенок – шлепает по лужам, пока Орихиме аккуратно пытается с их обходить, чтобы не вымочить ноги. Она, наверное, и говорит что-то вроде «Осторожнее, Урю-кун, лужа», но мокрые ноги, испорченная обувь – последние вещи, о которых он волнуется этим вечером. Вот бы этот зонт защитил еще и Орихиме от той боли, что приносит ей заточение Ичиго Куросаки. Вот бы этот зонт был убежищем для нее. Вот бы этот зонт стал единственным свидетелем его позора, его чувств, которые он, открыв, смог бы стереть из памяти Орихиме, когда закончится дождь. Урю и сам не знает, почему вспоминает слова Орихиме о том, что когда-то она хотела стать дождем – но уж наверняка не таким ледяным, а теплым, нежным, с радугой и ласковым солнышком, – и именно сейчас не хочется держать чувства в себе. Огава Мичиру поступает с ним эгоистично: она вываливает на него, сбрасывает бремя своих безответных чувств, а Урю, влюбленный в другую, грезящий о другой, не знает, что делать с этими чувстами. Урю тоже хочется быть эгоистом, хочется – под силой алкоголя – сказать, выговориться о том, что не хочет быть просто другом, что он хотел бы быть Ичиго Куросаки. Но сам Урю хотел бы быть хотя в половину таким же смелым, как Мичиру, достигшей той стадии влюбленности, когда молчание сводит с ума. Отчаянно хочется сказать Орихиме, что он бы отдал что угодно, лишь бы она хоть раз взяла его за руку, переплела пальцы и зашептала что-то вроде «Ты мне нужен, Урю-кун». Он хочет сказать, что его одиночество в пустой квартире не выглядит таким холодным, когда он думает о том, что на следующий день обязательно встретит ее в школе. Ему – до отчаяния, до безумия – хочется сказать ей, что она единственная, кто верил в него, когда он продал, предал всех в Обществе душ, когда ушел к квинси и на первое место поставил не их, а собственную кровь квинси. А еще чертовски хочется написать, позвонить отцу, сказать, что он не винит его ни в чем, но отец наверняка работает допоздна и трубку взять не сможет. И Урю до смерти хочется поговорить с ним, объясниться, расставить все точки над «i» и дать понять, что он действительно ценит Рюукена, потому что отец – единственный, кто остается у него в этом мире и кому пока еще есть до него дело. Но отец далеко. А Орихиме Иноуе – такая светлая, заботливая – совсем рядом. И он делает глупость – как немного было их в его четкой, распланированной жизни! – когда останавливается посреди улицы, вечерней, залитой желтым светом фонарей и дождевой водой. Орихиме удивленно смотрит на него, беспокоится, что ему снова стало дурно, но прежде, чем она успевает что-то сказать, Урю отталкивает ее мягкие заботливые руки и выходит из-под зонта под дождь. Пускай он отрезвит его. Пускай смоет эти чувства вместе с горечью и обидой, потому что он хочет, чтобы Орихиме была счастлива, хочет быть искренним, когда будет говорить это, зная, что она будет с другим. – Урю-кун, что ты делаешь? – ужасается Орихиме, бросаясь к нему с зонтом, но Исида виляет, избегает ее и раскидывает руки, воздевая их к свинцовому небу. – Если вы хотите быть дождем, Иноуе-сан, – говорит он почти громко, но его голос заглушают проезжающие машины, – тогда я хочу быть… нет, я буду человеком, попавшим под этот дождь. Ее лицо округляется, но она молчит, все еще пытается спрятать его под зонт, и Урю – наверное, он еще слишком пьян – начинает хохотать. Он откидывает со лба мокрые волосы, смеется и даже отчасти злится: она не понимает или не хочет понять. Какой же он на самом деле глупый. До конца пути он молчит, а Орихиме и сама не пытается завязать разговор. Она, наверное, вся в мечтах, ожиданиях, предвкушениях завтрашней встречи с Ичиго, и Урю ее ни в чем не винит. Она любит Ичиго так долго, что вытравить это чувство, избавиться от него, наверное, почти невозможно. Чего греха таить он и сам не может задушить в себе это треклятое желание поцеловать ее сейчас, такую близкую, заботливую, нежную. В его квартире с него натекает большая лужа воды, а он стоит, не шелохнувшись, не двигаясь, пока Орихиме сбрасывает с плечей легкую курточку и суетится вокруг него и капающего зонтика. Она – смущаясь и краснея, но зная, что это нужно сделать – раздевает его, снимает мокрую обувь и ставит все сушится, пока Урю вяло и медленно переодевается в сухую одежду, вроде бы помня хорошо, где все лежит. Наверное, если бы ее не было, он бы так и завалился в кровать в мокрой одежде и проспал бы до утра. Ему не стыдно за пустоту своей квартиры, за отсутсвие в ней трепетно-душевных вещей – фотографий, цветов, каких-нибудь картин или чего-то такого, – за холодное наличие книг в большом количестве и скупую обстановку. Ему не нужно много вещей для комфорта, его создают только люди, которых в жизни Урю нет в таком количестве, как хотелось бы. Среди этих серых обоев рыжеволосая яркая Орихиме кажется не просто чужой, а совершенно другой, не вписывающейся в ее атмосферу, разгоняющей серость будней. Орихиме заставляет его улечься в кровать, сетуя на то, что он – такой несвойственно глупый – вышел под дождь. Урю не знает, как ее удержать, не знает, как попросить остаться хотя бы до тех пор, пока он не заснет, но точно знает, что хочет этого. Орихиме рядом заботливо и тщательно подбивает одеяло, но Урю невыносимо жарко и он откидывает одеяло в сторону, морщась и кривясь, пока она бегает на кухню за стаканом воды. Урю прикрывает глаза – голову кружит и «самолетики» сводят с ума, – а Орихиме так долго нет, что ему кажется, что она ушла до того, как он успел попросить ее остаться. В полудреме он слышит, как свистит чайник и – совсем чуть-чуть – как гремит посуда, а потом она возвращается, принося с собой аромат зеленого чая и лимона. Она едва слышно лопочет извинения о том, что немного хозяйничает на его кухне, даже заваривает себе чай с лимоном, а Урю ни о чем не может думать другом, кроме как о том, что даже без его просьб – без его отчаянной, продиктованной опьяненной любовью мольбы – она остается. Он улыбается – наверное, все-таки по-дурацки, – пока Орихиме неловко и смущенно присаживается на пол у его кровати. Урю смотрит на ее волосы – огненные, солнечные, длинные-длинные и по-настоящему прекрасные – и знает, что прикоснуться к ним не может. Он не может ее погладить по волосам, взять и поцеловать огненную прядь, потому что сама Орихиме ждет, надеется, что это сделает когда-нибудь Ичиго Куросаки. Она уж точно мечтает об их с Ичиго танцем на выпускном, о том, какими рыжеволосыми будут их дети. А Урю абсолютно плевать, как будут выглядеть его дети, если Орихиме будет их матерью. Пусть они будут тысячекратно глупы и некрасивы, но это будут их дети. – Я хочу быть человеком под дождем, – шепчет Урю на грани сна и все-таки прикасается к ее волосам, небрежно лежащим на его постели. Он проваливается в сон незаметно, а когда просыпается, стоит холодное туманное утро, на прикроватной тумбочке его ждет стакан воды и таблетки от головной боли, а Орихиме нет. Маленький листок бумаги с аккуратным почерком девушки сообщает ему о том, что она волнуется и надеется, что с утра ему не будет плохо. Она извиняется за все – за что же? – и напоминает о том, что сегодня они идут к Ичиго, пишет время и место. Он устало откидывается на подушки, смотрит на голые стены и вспоминает то, как выглядела его квартира, когда тут была Орихиме. И, будь он проклят, если это было не самое лучшее, что ему доводилось видеть в жизни.

***

Он совсем не планировал, никак не думал навестить Ичиго, но ноги сами приводят его из продуктового к месту встречи. В пакете лежат всякие вредные продукты, которые сам бы Урю себе никогда не купил, а взял их, наверное, больше для Ичиго, чем для себя и то неосознанно. Наверняка Куросаки скучает по всему этому. Но он не знает, как смотреть в глаза Куросаки, что сказать ему при встрече. Он искренне надеется, что тот не озлобился, а остался таким же – всепрощающим и самоотверженным героем, который на все идет, когда на кону стоит дружба. Орихиме ему сразу же скромно улыбается, спрашивает о самочувствии, пока Ясутора слабо кивает и старается не смотреть в сторону удивительно молчаливой Татсуки. Вчера между ними с Чадом что-то произошло, но Урю не совсем помнил, что было, потому что и для него он был наполнен потрясениями. Он запоздало вспоминает, что ему вчера впервые признались в любви, что и он сам пытался признаться – глупо, завуалировано, непонятно – и что девушка, которой он признался, совсем этого не поняла. Радостный Кейго предвкушает встречу с другом, суетится, а Мизуиро пытается утихомирить друга. От глаз Урю не укрывается счастливая улыбка Орихиме – конечно, она ведь наконец-то сможет увидеть Куросаки – и это отчего-то коробит его. Но чего он ждал от нее? Того, что она, так сильно его любившая, так быстро забудет о нем, стоит ему исчезнуть из ее жизни? Нет, Орихиме была не такой. Она была верной, ценящей, по-настоящему любящей – и это было именно тем, что сам Урю в ней ценил и за что ее нельзя было упрекать. Врата Сейкаймона напоминают Урю о тех временах, когда он шел за спиной Ичиго Куросаки, чтобы спасти Рукию Кучики, вырвать ее из рук всего Сейрейтея, не дать казнить маленькую шинигами за то, что она пыталась спасти. По ту сторону границы их уже ждет Ичиго – неуверенно счастливый, неверящий, что к нему приходит кто-то помимо шинигами. Кейго сразу же бросается к другу, что-то бормочет, болтает, пока Мизуиро скромно здоровается и просит прощения за несдержанное поведение друга, но Ичиго улыбается и кивает, мол, все в порядке. Ясутора жмет Ичиго руку, и пока они молчат, Урю кажется, будто между ними происходит немой, но вполне понятный им обоим диалог. Татсуки хихикает, тяжело хлопает Ичиго по плечу, а сам Урю неловко стоит, не зная, что сказать и что сделать. Орихиме рядом прячет улыбку и сдерживаемые слезы за ладошками – Урю видит это краем глаза и тогда уже понимает, что должен сделать. Он подходит к Ичиго – так твердо и уверенно, как только может, – протягивает пакет и обнимает его. – Давно не виделись, Куросаки, – говорит Урю. Он обнимает Ичиго потому, что это хочет сделать Орихиме, но побоится перейти черту, за которой может и не получить из-за поспешных решений ответа. Он обнимает Ичиго, потому что искренне хочет остаться ему другом и надеется на его прощение. Ичиго улыбается, крепко обнимает в ответ и говорит, что рад, что Урю здесь, что они по-прежнему друзья. Делать Орихиме счастливой просто, и Урю искренне рад, что у него это получается. Но смотреть на то, какая она радостная, не сдерживающая своих чувств бросается на шею Ичиго, утыкаясь лбом в его грудь почему-то оказывается слишком сложно для того, кто давно принял простую истину о том, что в большом сердце Орихиме Иноуе для него места нет.