Переплавленная мечта

Взгляд Акона, встречающего ее у дверей лаборатории, трудно разгадываемый, но Рукия ловит в его узких глазах зачатки сочувствия к ней. Но она бы не отступилась от своего, путь даже уговаривать ее будет старший брат. Рукия не сомневается и не боится, потому что ее поддерживает вера в то, что она, наконец, все делает правильно, а потому без страха смотрит в голодные глаза Маюри, без страха позволяет ему обвешать себя какими-то проводками и даже запереть в какой-то огромной стеклянной капсуле. В ней душно – воздух спертый и тяжелый, и Рукия думает, насколько ей его хватит, если закроется единственная маленькая прорезь в ней, – но Куротсучи ничего не спрашивает об ощущениях, а лишь быстро-быстро что-то переключает на пульте управления. – Подождите, Куротсучи-тайчо, – только и говорит она, находясь за стеклом, – Вы должны были мне рассказать о том, что выяснили. Касательно Ичиго. – Ах, Вы все об этом, Кучики, – тянет Маюри. – Куросаки Ичиго поглощает слишком много энергии и у него нет другого выхода, кроме как остаться здесь. Огромное сосредоточение реацу привлекает пустых, а это опасно для мира живых. Здесь же он будет под постоянным контролем, наблюдением и… кхм… защитой. К тому же, здесь есть самый оптимальный источник, черпая из которого энергию, Куросаки не повредит никому. – Но Вы придумали, как помочь ему? Как вернуть в Каракуру? – отчаянно говорит Рукия. – Вы меня внимательно слушали? В мире живых нет источника, который давал ему силу не в ущерб себе. А рассматривать вариант с созданием гигая ему пришлась не по душе. Видите ли у него есть тело. Рукия могла бы улыбнуться – Ичиго все тот же упрямец, – но улыбка не появляется на ее губах, потому что момент неподходящий. Маюри не предупреждает о начале эксперимента, а просто прилипает к управляющей консоли и еще каким-то маленьким приборчикам, похоже что-то измеряющим. Рукия только чувствует невероятный жар, наполняющий колбу, в которой она находится. Жаркий воздух неприятно опаляет легкие, когда она дышит, режет горло, и Рукия хватается одной рукой за шею, а другой опирается на стенку. Она упрямо смотрит на Маюри – Рукия ни за что не станет просить прекратить, если уверена, что это как-то может помочь Ичиго, – и ловит в его жадных и безумных глазах желание увидеть ее крики. Но Рукия не закричит – из-за упрямства, из-за глупой боязни на то, что это станет тревожным звоночком все прекратить. Дышать совершенно нечем, но Рукия не молит, не просит дать ей глоток свежего воздуха – не спертого, не обжигающего, не горчащего. Маюри изучает какие-то показатели, хмурится и, наверное, внутренне злится за отсутствие каких-либо отклонений в показателях, но Рукия не контролирует свою силу – просто сейчас она не хочет показываться, как-то проявлять себя. Она не знает, сколько проходит времени, пока она там находится, потому что голова становится свинцовой и перед глазами все плывет. Время одновременно и застывает, и проносится перед ней, словно срывается в сюнпо. Ничего больше не имеет значения. Мир сужается не просто до пределов лаборатории Маюри, а до стеклянной колбы, в которой заточена Рукия. И нет ничего за ее пределами: ни Тринадцатого отряда, ни назначения на пост капитана, ни брата, ни Ренджи с его чувствами, ни… Мысли об Ичиго словно пробуждают ее ото сна. Рукия трепыхается, словно бабочка в сетях паука, но, открыв глаза, смотрит лишь в недовольные глаза Маюри. Его явно разочаровывает результат. И снова это чувство в его глазах. Он хочет, чтобы Рукия кричала. Но Рукия все еще молчит. Она молчит даже тогда, когда жар заменяет холод, острыми иголками впивающийся в ее тело.

***

С Ичиго они не видятся несколько дней. С самого утра прозябая в отряде за отчетами и другими документами, она не находит и минутки, чтобы выкроить для него, а вечера проводит в лаборатории Маюри, где ее ждет и жар, и холод, и боль, и темнота, и свет. Вымученная, она кое-как находит силы доползти до постели в поместье Кучики, с трудом не попавшись на глаза ни брату, ни прислуге, а в сон проваливается мгновенно. И снова, и опять, и в очередной раз – Тринадцатый отряд, лаборатория Маюри, поместье Кучики. И снова, и опять, и в очередной раз – бумаги, муки, тревожный сон. Рукия теряется в днях и неделях, совсем забывая про «тот самый день» ее назначения на пост, и вспоминая, только когда брат за завтраком упоминает об этом: – Сегодня для тебя важный день, Рукия. – Да, нии-сама, – отвечает Рукия, ковыряясь палочками в рисе. Она измучена, устала и не находит в себе силы, чтобы просто подняться. Мешки под глазами свидетельствует о недосыпании, но Рукия спит крепко и беспробудно после экспериментов Маюри. Брат, сидящий напротив, не может не подметить ее вялости, совсем не похожей на привычную покорность, но только смотрит хмуро и осуждающе, а потому Рукии кажется, что он в курсе договоренностей между ней, Куротсучи-тайчо и главнокомандующим. Брат не кажется холодным или отчужденным. Почему-то ей думается, что попроси она его о помощи, он обязательно протянет ей руку и не бросит. Стоит только попросить, сказать всего несколько слов, и он сорвется, разобьет на куски все договоренности между ней и Маюри, защитит ее от голодной и жадной улыбки Куротсучи-тайчо. Но без ее просьбы он не двинется с места, будет продолжать казаться окаменевшей статуей, потому что уверен в силах Рукии, потому что уверен в том, что она знает, что делает. Ох, Рукии бы такую уверенность. Какой-то частью души ей хочется, чтобы кто-то спас ее от этих изматывающих вечеров – совсем как тогда ее спас Ичиго, – но она ловит себя на мысли, что снова цепляется за Куросаки и упрекает себя за это. Пора бы и ей что-то сделать для него. – Спасибо за еду, – бормочет она, складывая палочки и поднимаясь. Перед глазами темнеет, и Рукия валится без сил с ног. Каким-то чудом Бьякуе удается ее – тяжело дышащую, измотанную, замученную – подхватить. Она на грани сознания и сна чувствует себя обязанной, но такой приятно защищенной, что она неосознанно прижимается к груди брата и хочется плакать, но Рукия не даст волю слезам. Только не перед братом, только-только поверившим в то, что она стала сильной. – Нии-сама… – лопочет Рукия, а Бьякуя молчит, прижимая ее тонкую фигуру к себе, ласково поглаживая по волосам и прислушиваясь к мерному дыханию, когда она засыпает. Бьякуя всматривается в ее бледное лицо, долго и напряженно думает, кривится и только потом тихо произносит, утыкаясь Рукии в плечо лицом: – Хисана… Я не справился. Не смог позаботиться о ней так, как ты просила. Прости, прости, прости. Рукия не слышит этого, просто, когда просыпается в своей постели – разбуженная прислугой ко времени официальной церемонии, – помнит теплое и приятное ощущение, словно присутствие рядом чего-то родного. Как напоминание о чем-то близком, что она когда-то утратила.

***

На церемонии она волнуется и не может унять в руках дрожь, совсем не понимая, что это за чувство. Страх? Предвкушение? Нетерпение? Все капитаны давно собрались и ждут только объявления главнокомандующего, а Рукия ждет только появления Ичиго. Но его все нет и Рукия совсем теряет надежду на то, что он придет. Она не была у него почти неделю и, возможно, он решил, что раз не так уж важен для нее, то может и не приходить на одно из величайших событий в ее жизни. От Ренджи Рукия узнает, что пару дней назад Ичиго навещали ребята. Из его же рассказа она выясняет, что приходил даже Исида – «терзаемый тем, что сделал, пока смотрел на разрушенный Сейрейтей», – и Рукия искренне сожалеет, что ни с кем из них не смогла повидаться. Ей не хватало этого: и перепалок Ичиго с Исидой, и мило краснеющей и пытающейся их успокоить Орихиме, и Садо, молчаливо стоящего в стороне, но разнимающего этих идиотов, когда дело доходит до махания кулаками. Ренджи рядом с ней ободряюще похлопывает ее по плечу, обещает, что Куросаки придет, а иначе ему будет худо, а Рукия только и может что изогнуть – изломать – губы в слабом подобии улыбки. Рука Ренджи на плече не утешает, его крепкое объятие не прибавляет ей сил и слабый толчок в спину – он с уверенностью подталкивает ее к другим капитаном Готея-13, – когда Кераку начинает. Она смотрит на свои побелевшие руки и ужасается – неужели снова и в такой момент? Рукия выдыхает, и из легких вырывается маленькое облачко пара – немой свидетель того, что температура ее тела снова начинает падать, что Хакка но Тогаме снова вырывается из-под ее контроля. У нее не гнутся ноги, когда она нетвердой походкой идет к главнокомандующему между рядами капитанов, глядящих на нее. Здесь те, чьи силы настолько велики, что не признать этого нельзя. Здесь, перед ней и главнокомандующим Кераку те, кто остался жив после огня, натравленного на Сейрейтей квинси. Лучшие из оставшихся в живых лучших. Кто-то смотрит на нее снисходительно – совсем недавно была только лейтенантом, а смерть Укитаке помогает ей подняться, – кто-то с интересом – надо же, еще один Кучики-тайчо и не в Шестом отряде, – и только Куротсучи-тайчо, проявляя неуважение к церемонии, пялится в какой-то маленький приборчик. – Кучики Рукия, – произносит Кераку Шунсуй и – свидетели этому другие капитаны – черт возьми, если его голос не звучит так же громогласно, как у старика Ямаджи. – Сегодня важный день не только для Вас, но и для всего Готея-13. Рукия останавливается прямо перед ним – такая маленькая в сравнении с ним, но такая сильная, под стать другим капитанам Готея-13. Она волнуется, когда Кераку расправляет перед ней капитанское хаори – то самое, которое когда-то носил Укитаке-тайчо, но перешитое специально под нее – и чуть не валится с ног, когда он набрасывает ей его на плечи. Странно, но вместе с легкой тканью на своих плечах Рукия чувствует весь груз ответственности, падающий на нее. Теперь она не просто лейтенант, выполняющий работу капитана. Теперь она официально Кучики-тайчо. – Капитан Готея-13! – говорит Кераку громко. – Кучики Рукия! – Здесь! – также громко отвечает Рукия и пытается сделать так, чтобы голос не дрожал. Сзади раздаются хлопки, и Рукия оборачивается – дергается назад, и плевать, что не по уставу, – чтобы увидеть хлопающего. А Ичиго улыбается, и сердце Рукии падает вниз, потому что он искренне рад за нее и на лице его ни тени обиды или осуждения за то, что она бросила и не появлялась так долго, не послав никакой весточки. Она улыбается в ответ – по-настоящему счастливо и искренне, – изо всех сил сдерживая слезы. И уже после церемонии он обнимает ее крепко – так, что сердце оказывается будто бы зажато между ребрами и дышать становится нечем, – и Рукия чувствует поддержку вперемешку с защитой и нежностью. Он в который раз поддерживает ее, и именно это помогает ей вспомнить, для чего она вообще согласилась на эксперименты Маюри. – Тебя давно не было, – говорит, а не упрекает ее Ичиго, потирая шею. – Я уже волновался, как бы чего не случилось. – Нет, все в порядке, – улыбается она. – Так ты сегодня придешь? И надежды в его глазах Рукия видит больше, чем когда-либо. Оттого ей отчасти и больно произносить жестокие слова: – Вряд ли, Ичиго. Он огорчается – это видно, – хотя и старается не подать виду, что ответ Рукии его задевает. Ичиго просто приобнимает ее за плечи и они доходят вместе до бараков Двенадцатого отряда, где они и расстаются. Ичиго удивляет ее визит к Маюри, но он молчит, потому что Рукия теперь капитан – мало ли какие у них капитанские дела, – и просто прощается с ней. Рукия провожает его взглядом и улыбается, храня эту улыбку до самых дверей лаборатории, где ее уже ждет Маюри. – Прошу, – улыбается Куротсучи-тайчо, указывая на привычную колбу. Рукия без слов занимает положенное место – не в первый и уж точно не в последний раз, – уже готовая ко всему тому, чем испытывал ее Маюри на протяжении недели. И снова горячий воздух – такой, от которого хочется содрать кожу, расцарапать все, лишь бы стало чуточку прохладнее. Все проходит точно также, как и все разы до этого – без отклонений, без каких-либо проявлений бунтующего Хакка но Тогаме. Все идет абсолютно нормально до тех пор, пока в лаборатории не появляется Акон с какой-то папкой и до ушей Рукии не доходит «Данные по Ичиго Куросаки за последнюю неделю, Куротсучи-тайчо». Маюри скучающего принимает папку из рук Акона и внимательно просматривает, пролистывает ее, откладывая в сторону. Сердце Рукии бьется как ошалелое – нежели Куротсучи-тайчо ей солгал? – и Рукия пытается успокоиться. – Что там такое? Что с Ичиго? – спрашивает она нетерпеливо. – Ничего, что Вы могли бы понять, – отвечает Маюри, всматриваясь в тот самый приборчик, с которым был на церемонии назначения. – Сколько Вы не навещали Ичиго Куросаки, Кучики… тайчо? Рукия злится – из-за его экспериментов она совсем забросила визиты к Ичиго, а вдруг с ним что-то случилось за это время, а он и словом не обмолвился, потому что не хотел ее беспокоить? Она что есть силы ударяет рукой по стеклу, чтобы вернуть на себя внимание Куротсучи, но тот, все еще наблюдая за показателями на приборчике, просто говорит: – Зачем же так? Просто Ичиго Куросаки поглощал за эту неделю больше обычного реацу. Весьма интересно, учитывая то, что Вы как раз-таки испускаете силу. Когда он поднимает на нее глаза, Рукия понимает, что именно этого он и ждал всю неделю. Она испуганно касается кончиков своих побелевших волос и смотрит на руки – бледные, трескающиеся, потому что ее тело замерзает, а высокая температура не дает ей возможности таять осторожно. Становится больно, словно Рукия не просто трескается, но еще и плавится от этого жара, не дающего ей замерзнуть. Она пытается успокоиться и понимает, что Хакка но Тогаме защищает не ее физическое состояние – вот, почему он ни разу не показался за эту неделю, – а душевное. Рукия бросает взгляд на Маюри и по его глазам – голодным, жадным, испытывающим и безумным – понимает, что он хочет, чтобы она кричала. И она кричит.