Переплавленная мечта

Это неправильно, неправильно, неправильно. Просто катастрофически, глобально неправильно. Орихиме не может – да и не хочет – сдержать счастливую улыбку, глядя на Ичиго, такого знакомого, счастливого, истосковавшегося по друзьям и рассказам о жизни в Каракуре. Но ее гложет мысль о том, что Ичиго счастлив не по-настоящему. Он улыбается всем одноклассникам – и вроде бы так же, как и всегда, – но Орихиме чувствует, что его что-то мучит, не дает в полной мере насладиться их визитом. Его не смущают сопровождающие – следящие и наблюдающие за ним – шинигами, и Орихиме думается, что Куросаки привык к статусу почти что узника, но ее саму пугают их хмурые лица, читаемый на их лицах приказ применять силу в случае необходимости. И пусть это неправильно – Ичиго ведь спаситель, герой и надежда, – это совсем не то «неправильно», про которое она думает и все пытается разгадать. Просто это странное чувство в груди, словно бы не дающее ей свободно дышать, стискивает легкие, заставляет чувствовать тревогу, и бедняжка Орихиме совсем не может понять, из-за чего же она так волнуется. Его новый дом это тоже неправильно, потому что он слишком холодный и одинокий для члена семьи Куросаки – у них всегда шумно, весело и радостно, – и Орихиме ужасается тому, насколько чужим кажется ей этот домик. Одинокая стопка книг у расстеленного футона, одинокая тарелка и чашка вместе с палочками на импровизированном столе, тонкий коврик на татами и несколько шкафчиков, – вот, что теперь есть обитель Куросаки. Она смотрит на любую вещь в этом доме и слышит только одно: «Это все Рукия» и вслед за именем скользит полусчастливая, полупечальная улыбка, которой не должно быть на лице Куросаки, потому что он эпицентр счастья и радости, неудержимости и упрямства. Потому что Куросаки-кун не может и не должен улыбаться так печально. – Не делай такое лицо, Иноуе, – улыбается Ичиго, и она корит себя за то, что все у нее написано на лице. Жалость, сочувствие, печаль и сожаление – нет, это не те чувства, которые она хотела показать Ичиго, но те, которые она не в силах сдерживать. – Прости, Куросаки-кун, – бормочет Орихиме с алеющими от стыда щеками. Ему нужна поддержка, но Орихиме не знает, за что может уцепиться в этой обители, чтобы сказать что-то хорошее, найти в этой ситуации свои плюсы. Но тут она нашаривает взглядом разорванный надвое какэмоно, словно бы забытый в углу, но почему-то ей кажется, что это просто особая бережность, которую Куросаки хочет выдать за небрежность. Туманные горные вершины – вот, какой пейзаж несет в себе этот какэмоно, когда Орихиме поднимает его и прикладывает, чтобы рассмотреть картинку. Она не сразу замечает, как бросается к ней Ичиго, отвлекшийся на вопрос кого-то из одноклассников, как появляется у нее за спиной и тянется, чтобы вырвать несчастный какэмоно, но Орихиме хватает всего доли секунды, чтобы увернуться и спрятать какэмоно у себя за спиной. – Это очень красиво, Куросаки-кун, – замечает она. – Почему же такая прелесть разорвана и лежит на полу? – Потому что… – щеки Ичиго заливаются румянцем от стыда и истинная причина не соскальзывает с его губ. – Потому что я дурак. – Это ведь принесла Кучики-сан? – Как ты поняла? Орихиме улыбается – странно, немного грустно, но как-то понимающе – и говорит: – Потому что она прекрасно знает характер Куросаки-куна и только она могла придумать такое сравнение. «Не только она, ты ведь тоже догадалась», – появляется грустная мысль, но Орихиме гонит ее, пытаясь вспомнить слова Рангику-сан. Она протягивает Ичиго какэмоно, задерживая задумчивый взгляд на изображении, и нехотя отпускает уголок. – Только я не хочу быть горами, которые нужно прятать, – печально говорит Ичиго, чем удивляет ее. – Но, Куросаки-кун, ты же не горы, – произносит она, словно это что-то само собой разумеющееся. – Ты туман вокруг этих гор. – Туман? – скептически спрашивает он. – Туман, скрывающий горы, защищающий их, – поясняет Орихиме. – Разве это не похоже на тебя? – В этом весь ты, Ичиго, – заговаривает Чад, присоединяющийся к разговору. Ичиго отшучивается, пытается плавно перевести тему, но Орихиме задерживает эту мысль внутри себя, запоминает выражение лица Куросаки, когда она упоминает Кучики-сан, и думает, что это уже когда-то было. Это уже было – но кажется, будто в другой жизни, – когда Кучики-сан была не просто в жизни Ичиго, а становилась ее неотъемлемой частью, поддерживающей, направляющей вперед и вдохновляющей его. Они долго-долго говорят – о школе, о Каракуре, о ненавистных уроках истории, о близящемся выпускном и даже планах на будущее. Эти разговоры незаметно – но не для Орихиме – делают Ичиго больно, он сомневается, есть ли у него будущее за пределами Общества Душ. Он провел здесь столько времени, что те воспоминания, что связывали его с Каракурой, кажутся ему сном, и Орихиме это чувствует. И от этого Орихиме больно. Но и не это ей кажется неправильным. Она всегда чувствовала, когда ему становится грустно или больно, переносила эту боль на себя и страдала вместе с ним. Кто-то – совсем неосторожно – спрашивает о том, где и что сейчас делает Кучики Рукия, почему ее здесь нет. У Орихиме щемит сердце от выражения лица Ичиго – фантомно веселого, с напускной беззаботностью, – и когда он говорит: «Я давно не видел Рукию», то она хватается рукой за сердце. Его голос надламывается на коротком «Ру-ки-я», но по лицам остальных ребят Орихиме понимает, что это никто, кроме нее не заметил. Ее пугает мысль, что если она закричит им – вскипит, взорвется, – что не нужно сейчас ничего говорить о Кучики-сан, это могут принять за слепую и глупую ревность. «Кучики совсем совесть потеряла», – это, наверное, говорит Татсуки. «Ты о ней столько думал, когда она вернулась, а теперь она даже носа не показывает», – а это, быть может, Кейго. «Она может быть и вправду занята, вы не подумали?», – спрашивает Чад. А Орихиме хочется кричать – «Нет! Нет! Нет! Перестаньте! Неужели Вы не видите, как Куросаки-куну становится грустно от одного ее имени» – и она незаметно стискивает кулачки, комкает длинную юбку, теребит мягкую ткань, пытаясь сдерживаться. Она не знает, как так получается, но ее руку бережно накрывает ладонь Урю, все это время молчащего и сидевшего поодаль от Ичиго. Орихиме бросает на него беспомощный взгляд, а Урю, продолжая слушать одноклассников, но чувствуя ее взгляд на себе, лишь крепче сжимает ее руку. «Все будет хорошо, Иноуе-сан», – говорит этот жест. «Вам не о чем волноваться, Иноуе-сан». «Иноуе-сан». «Иноуе-сан». – Иноуе, – Орихиме не сразу понимает, что Ичиго обращается к ней. – А? Что? – встревоженно говорит она, потерявшись в своих мыслях. По его лицу она понимает, что он задал ей какой-то незначительный, маловажный вопрос, который вряд ли его на самом деле интересует, но который может позволить перевести разговор в другое – более приятное для него – русло. Она улыбается – как умеет только Орихиме – и говорит: – Куросаки-кун, ты знал, что карри получается очень вкусным, если в него добавить немного апельсинового сока и несколько ложек джема? Ичиго улыбается ей и словно говорит ей этой улыбкой «спасибо», а Орихиме вроде как должно чувствовать себя счастливой, но она вспоминает о том, как часто имя Рукии причиняло ему боль за этот день – вроде бы даже больше, чем невозможность вернуться в Каракуру – и от этого становится непривычно, по-новому больно. Но теплая рука Урю – так и не замеченная никем, как ни странно – греет, гонит прочь эту мысль и беспокойство, и Орихиме снова пытается понять, где же она чувствует особую неправильность сегодняшнего дня. А когда его рука исчезает, Орихиме почему-то становится неприятно прохладно без этой немой поддержки, не впитавшей в себя липкое сочувствие и боязнь за ее чувства. Рукия – и никто из знакомых им шинигами – не появляются до конца дня, когда Ичиго вместе с сопровождающими его позади шинигами провожают их к вратам Сейкаймона. По глазам Куросаки Орихиме понимает, что он хочет ее искать, оборачиваться, просто знать, что она неподалеку, но Рукии нигде нет. И это для него – на ее взгляд – кажется самым страшным. Рукии. Нигде. Нет. Словно кошмар, оживший, проявившийся наяву. Кошмар, в котором Ичиго запутывается, а Орихиме не знает, как ему помочь. Она только и может что прошептать ему на ухо тихие сочувствующие слова – «Она обязательно тебя навестит, Куросаки-кун. Ты очень важен для нее, я знаю это», – когда обнимает его на прощание. Он одними губами шепчет ей: «Я знаю», а Орихиме только и говорит, но уже не ему, а самой себе: – Конечно, знаешь. Она входит во врата открывшегося Сейкамона, но чувство, что что-то неправильно, идет за ней по пятам. Орихиме оборачивается – туда, где машет ей из Сейрейтея Ичиго, – но видит только Урю, плетущегося следом за ней и опустившим взгляд в землю. Сердце странно екает – даже сложно сравнить это с обычным переживанием за друзей, – когда Урю поднимает на нее глаза. Вот, что было по-настоящему неправильно, думается ей. Молчаливый, чужой Урю, не знающий, может ли поддержать разговор, обремененный своим предательством, не знающим, как лучше себя вести. Она так волновалась за Ичиго – за его бедную душу, горюющую от одиночества и молчания, отсутствия Рукии, – что совсем забыла о том, что после войны с квинси – с Урю – пострадал каждый, что на всех остался неизгладимый след. Закрадывается безумная мысль, что те шинигами отнюдь не за Ичиго приглядывали, что они следили за Урю, единственным не плененным, не убитым квинси, однажды ступившим на путь предательства. Потому что однажды предатель – всегда предатель. Вот, что терзало ее, что не давало покоя и не отпускало. Она искала причину в Ичиго, но дело всегда было в Урю, всегда правильном, неотступно следующим правилам, четко соблюдающим план. Это неправильно, что его сторонятся, боятся и – быть может – презирают. Какой у него был выбор? Он всегда думал, что был единственным – последним квинси, – но тут он встречает своих братьев и сестер по крови. Орихиме позволяет Урю нагнать себя, поравняться с собой и незаметно для остальных, идущих впереди и делящихся впечатлениями, берет его за руку. Она надеется, что это прикосновение принесет ему столько же уверенности, сколько и ей, но встречает в синих-синих глазах Урю – точно таких же, какие были у Рюукена – не благодарность, а непонимание. И в глазах Урю она читает вопрос: «Вы понимаете, что значит этот жест для меня, Иноуе-сан?». Но Орихиме снова не понимает. Или не хочет понимать.