Переплавленная мечта

Она падает на колени от бессилия, от выплеснувшейся – покинувшей ее тело огромной – силы, нашедшей выход в стенах лаборатории Маюри и оставившей повсюду ледяные следы. Рукия дышит тяжело – сбившееся дыхание не получается восстановить, наверное, вечность, – держится одной рукой за грудь, а второй опирается о холодный – покрывшийся толстой коркой льда – пол. Ее клетка треснула, не смогла выдержать ее волнения, страха и тревожности от присутствия Ичиго в бараках Двенадцатого отряда. Что если он зайдет и узнает, чем она тут занимается? Что если ее секрет раскроют? Что если та правда, которую она пыталась от него скрыть ради защиты его же будущего, выплывет наружу? Рукия сдавленно хрипит – куда же делся ее голос? – и силится что-то сказать, пока Маюри с довольным видом поглядывает на показания счетчиков. Его радует ее несдержанность, радует то, что он наконец-то раскрыл секрет резких всплесков силы Рукии, внезапных послаблений в сторону банкая и предоставление тому возможности вырываться из-под контроля. Это эмоции. Это всегда были эмоции, которая Рукия с трудом сдерживала. Это они позволяли дать трещину в защите, в контроле над ужасающей и колоссальной силой, и Рукия становилась бледной и холодной. Маюри несомненно радует это открытие, эта зависимость чувств от силы, силы от чувств. А Рукия стыдится того, что не сдержалась, того, что закричала – так громко, что даже зазвенело в ушах – и что потеряла самообладание. – Это прекрасные результаты, Кучики-тайчо, – усмехается Куротсучи, а Рукия чувствует какое-то продолжение его слов, но тот молчит, словно этим словам еще не время быть сказанными. Рукия опускает взгляд в пол – белый, морозный, покрытый и усеянный не только льдом, но и снегом – и горько усмехается. Он называет прекрасным результатом то, что она превращается в чудовище, не способное справиться с собственным сердцем и силой. Ее руки в тон замерзшему полу – такие же мертвенно бледные, – и Рукия искренне успевает порадоваться тому, что зеркал здесь нет. Если бы она увидела, какой стала из-за выплеснувшейся энергии, то не смогла бы сдержать еще одну волну чувств. Но хоть Рукия и не видит ничего – за исключением кончиков волос, ставших белыми, как снег, – ей кажется, что волосы ее от кончиков до корней стали белоснежными вместе с пушистыми ресницами, а глаза холодно-лиловыми, безразличными, почти что пустыми глазами настоящего мертвеца. И все вроде бы хорошо, и вроде бы у нее получается почти отдышаться, найти силы, опираясь на остатки ее тюрьмы, подняться на ноги, как резкий хлопок двери – слышимый как будто не здесь, а откуда-то издали – и еще более громкий – такого родного голоса – вскрик пробуждает в ней новую волну паники и отчаяния. – Рукия! Он тысячу – даже больше, намного, бесчисленнее – звал ее по имени с разными оттенками в голосе, но впервые за столько времени – с тех пор, как Нии-сама и Ренджи забрали ее на казнь – она слышит в этом голосе столько отчаяния. Она поднимает усталый взгляд – с запавшими глазами, глубокими мешками под глазами, ярко-выделяющимися на белом, как мел, лице – и сталкивается с его – карими, живыми, по-неправильному злыми – глазами. В его руках Зангетсу – опасный, беспощадный, как будто всемогущий – опасно наведен в сторону Маюри, а у Рукии от этого холодеет внутри. Нельзя позволить ему убить Маюри, одного из последних людей, кто в силах разобраться, что же с ним – ними – происходит, почему он продолжает поглощать реацу, а Рукия не способна контролировать ее избыток. – Вот и гвоздь программы, – а в голосе Куротсучи ни намека на страх, в нем ничего, кроме бешеного азарта и предвкушения. Маюри обращает свой лукавый взор на Рукию, словно не замечая надвигающейся опасности со стороны Куросаки Ичиго. Рукия со стоном не удерживается и снова падает на колени, уши закладывает, и словно из тумана появляется расплывчатое «Ты посмел сделать ей больно», принадлежащее Ичиго. Это неправда, это неправда, это неправда – Рукия сама пошла на эту боль ради того, чтобы помочь не только ему, но и себе. Она отчаянно нуждалась в помощи, пыталась закрыться в себе и контролировать это сама, но слишком хорошо понимала, что рано или поздно не сможет справляться с этим сама. Грохот, скрежетание, треск, бьющееся стекло, грозные сетования Куротсучи-тайчо и злые слова Ичиго – все эти звуки, словно отзвуки из других реальностей, долетают до Рукии не сразу. Маюри маячит прямо перед ней, используя как щит, зная, что если будет держать ее за своей спиной, Куросаки Ичиго не сможет ударить гетсугой теншоу, боясь задеть – навредить, сделать хуже, сделать больнее – Кучики Рукии. Она жестко твердит себе, что должна подняться, что должна заставить Ичиго прекратить это, но в груди холодеет от мысли, каким станет лицо Ичиго после ее объяснений. И еще хуже ей становится, когда в голове так отчетливо и словно бы по-настоящему звучит голос Ичиго: «Почему ты мне не доверилась и не рассказала? Тебе не обязательно было переживать это одной». И еще больнее от таких реальных – вполне могущих принадлежать устам Ичиго в периоды нежности – слов: «Я рядом. Я всегда буду рядом, если тебе нужна помощь. Просто не молчи об этом». Рукия задыхается, ноги подкашиваются, когда она пытается подняться, да и тело, кажется, словно и не принадлежит ей, но каким-то образом – мысли об Ичиго, о его бездумности, горячности – она находит в себе какие-то силы, чтобы в одно резкое движение преодолевает то расстояние, что разделяло их. Она не знает, как выглядит, но затуманенным взором видит в глазах Ичиго ужас и страх – за нее, а не перед ней, – когда накрывает белой ладонью его руки, сжимающие занпакто. Тонкая корочка льда мигом покрывает все, чего она касается, расползается по рукояти и горячим ладоням Ичиго. – Ичиго! – такое отрезвляющее, отгоняющее затуманивший его гнев и ярость. – Рукия! – все такое же горячее, отчаянное, обозленное за несправедливость, обман и недоверие. – Прошу, хватит, – она уже не кричит, чувствуя свою вину, которую он не высказывает, но которая отчетливо слышна в его голосе. Она не знает, что хочет сказать Ичиго, просто стойкости ее хватает только до этого момента, и Рукия – ослабленная, до болезненности беспомощная – оседает на пол, но Ичиго успевает подхватить ее одной рукой за талию. Она помнит эти руки по своей несостоявшейся казни, она помнит эти руки – юношеские, но уже огрубевшие и мозолистые – сжимающие меч ради защиты других. Но никогда до этого они не вселяли в нее такое умиротворяющее чувство спокойствия. Рукия слышит шорох – это Ичиго прячет Зангетсу за спину, – а потом уже обе его сильные руки подхватывают ее. И вот она – холодная, словно кусочек льда, обжигающая своим холодом – прижата к его груди. И его руки обжигают и ее тело, и ее сердце. Она буквально снежная королева, состоящая изо льда, а его руки – жаркие, обжигающие – плавят ее замерзшее тело, а прикосновения его – мягкие, ласковые, трепетные и заботливые – заставляют ее оледеневшее сердце наполнятся теплом того чувства, что Рукия доселе в себе не знала. «Он солнце, – вспоминает Рукия на грани сознания и сна. – Яркое светлое солнце, словно бы встреченное мною ранней весной. Ичиго это солнце. Всегда оно». Но, несмотря на этот огонь, Рукия чувствует себя гораздо лучше – и не просто в безопасности, а так, словно Ичиго помогает ей контролировать ее силу, словно ради него ее сила готова не рваться наружу. Рукии даже удается задремать в его руках, вслушиваясь в его бешенное сердцебиение и сосредотачиваясь на его дрожащих – от холода ли? – руках. Он будит ее будто бы на краю Вселенной – в доме, где она оставляла его и возвращалась к нему, – все еще неостывший от злости, уязвимый и задетый ее ложью. Рукия отводит глаза, но скрыться от его взгляда у нее не получается, ведь Ичиго все еще держит ее в своих руках. Молчание, повисающее между ними, неприятно гложет, давит на нее, и Рукия не может вспомнить ни одного случая, чтобы они с Ичиго подобным образом молчали, когда хоть кто-нибудь не рассказывал бы какую-нибудь глупую историю из детства. – Ичиго, – бормочет она вяло и немного неуверенно, – я думаю, что ты можешь отпустить меня теперь. И она прорывает эту плотину молчания. – Какого черта, Рукия?! Почему ты ничего не сказала? – Ичиго отпускает, взмахивает руками, но затем его ладони опускаются на ее плечи. – Ты ведь знаешь, что всегда можешь рассчитывать на меня. Она вспоминает, что он держал ее так же, когда она сообщила ему о том, что он не сможет вернуться в Каракуру. Темные вести приносят крылья черной бабочки. И пусть тогда он дрожал от другой злости, от другого отчаяния, Рукия снова напоминает себе о том, как сильно виновата перед ним. Если бы не она, если бы не тот Пустой, если бы не Айзен… Она забрала у Ичиго кусочек жизни, вырвала его из его привычного мира и открыла другой – опасный, раздражительный, пугающий, – в котором ему не место. – Я хотела помочь тебе хоть когда-нибудь. Я и так слишком во многом перед тобой виновата. Я хотела как лучше. И мне нужна была помощь, я не справлялась со своей силой и меня пугало это, – Рукия бормочет это и почти срывается на хрип, поражаясь тому, как легко это откровение слетает ее губ. – Я хотела поделиться с тобой, но не могла втягивать. – Почему ты не доверилась мне? Почему, Рукия? Неужели я стал бесполезен для тебя? Неужели не считаешь, что я сделаю ради тебя все, что угодно? У Рукии пунцовеют щеки – и от стыда, и от смущения, – понимает, что нельзя оставить эти вопросы без ответа, потому что тогда Ичиго сам поймет – придумает другую дурацкую причину, не соответствующую истине – и сделает какой-нибудь из ряда вон выходящий вывод, который испортит их отношения. Нет, это не то, чего она хотела. Ее целью было сохранить Ичиго – его душу, чувства, жизнь, – чтобы он мог наслаждаться просто мирскими радостями. – Это вопрос доверия? – произносит она после некоторой паузы. – Я доверяю тебе больше, чем кому-либо, Ичиго, и ты это знаешь. Знаешь, что и я для тебя сделаю, что угодно. Но я не хотела, чтобы ты видел меня… такой. Хотела избавить от этого бремени. Хотела, чтобы тебе не нужно было хоть иногда кого-нибудь спасать, а жить ради себя. Она касается его ладони, пытаясь сбросить с плеча, но Ичиго упрямо держит ее, а потом ловит своими большими ладонями ее маленькие тонкие руки и крепко сжимает. Сердце у Рукии давно бьется где-то под ребрами – что это за новое чувство, откуда оно? – и бьется как ошалелое, безумное. У Рукии перехватывает дыхание, и каждую секунду она напоминает себе: «Дыши, Рукия, дыши, не забывай дышать». Ичиго на удивление нежен – хотя Рукия всегда почему-то знала, что он может быть таким, – когда держит ее пальцы так бережно, трепетно, а затем заглядывает ей в глаза и говорит: – Я не хочу, чтобы тебе что-то вредило. Похоже, что я не выдержу этого. Он открывает перед ней душу – обнажает ее донельзя, до такого уровня, куда не пускал никому, – и не то что бы Рукия этого не ценит. Но он ошарашивает ее, заставляет стоять – как глупую девчонку – с широко распахнутыми глазами и раскрытым ртом без сил вымолвить хоть что-то из себя, кроме: – Конечно, Ичиго, я понимаю. Ты заботишься обо мне, ведь я твой друг и… – Нет, Рукия, – отрезает Ичиго резко. – Это… похоже, что я и сам не до конца разобрался в этом, но для меня это, наверное, уже что-то большое. Она не успевает опешить от этих слов, как губы его – теплые, мягкие, такие же нежные, как его прикосновения – прикасаются к ее пальцам, запечатлевая эфемерный поцелуй. Взгляд его глаз в этот момент устремлен прямо на Рукию, он будто бы следит за ее реакцией. – Я хочу, чтобы ты не скрывала от меня ничего, – произносит Ичиго странным шепотом, пронизанного болью и печалью. – Я… прошу тебя об этом. Я забуду об этом, забуду о том, что ты ничего не сказала, но – умоляю! – больше не скрывай от меня чего-то, что может причинить тебе вред. Рукия не может разорвать этот зрительный контакт и тогда, когда он склоняется к ней, и она знает – чувствует и какой-то частью души все же надеется, – что после этого будет. Она помнит о дыхании, но оно все равно сбивается, а сердце замирает будто бы ожидании. Неужели она и вправду этого ждет? Лицо Ичиго становится – непозволительно, неправильно, как-то другому – близко, но Рукия даже не думает отшатнутся, что-либо сказать и сгладить неловкий момент. Просто потому, что неловкости почему-то нет, словно весь путь, что они прошли вместе всегда к этому вел, а они – занятые бесчисленными сражениями, спасениями и бегством за силой – просто не останавливались, чтобы дать волю этому. Она прикрывает глаза и сама поддается вперед, чувствуя, как горячее дыхание Ичиго опаляет ее лицо – так же, как ее руки плавятся в его ладонях сейчас, – понимая, что ждет этого сама. Рукия приподнимается на носочки, сама тянется к нему, понимая, что этим окончательно сотрет невидимую границу между ними. Противный голос в голове говорит, что у них нет будущего, что Ичиго умрет, а она так и останется молодой и юной шинигами. Противный голос в ее голове говорит, что, возможно, это именно ей придется забрать его душу в самом конце, чтобы он смог переродиться и стать новым – другим, возможно – человеком, который уже не будет знать, кто она. Рукия – так много раз после знакомства Ичиго – откладывает мысли о будущем на потом, поддается порыву и собственным – скрытым – желаниям. Ей кажется, что она даже чувствует мягкость губ Ичиго – но это оказывается такой же желанной иллюзией, – потому что в этот момент в дверь дома Ичиго раздается громкий стук и врывается Ренджи. Рукия и Ичиго, почему-то все еще держась за руки за спиной, отскакивают друг от друга, как ошпаренные, а Ренджи – ошалелый, взбудораженный и напуганный – сверлит их странным взглядом. – Рукия, – выдыхает он, – я слышал, что случилось у Куротсучи-тайчо. Мне так жаль, что я не догадался. Кучики-тайчо велел найти тебя, он зол и обеспокоен. Он хочет видеть тебя. Он в несколько огромных шагов преодолевает расстояние, отделяющие их, и стискивает Рукию в медвежьих объятиях. Она нехотя расстается с рукой Ичиго – последнее эфемерное скольжение по пальцам, – смотрит на него и только на него долгим взглядом, пока Ренджи прижимает ее к себе. В глазах Ичиго не осуждение, не боль, а просто какое-то разочарование, и Рукии кажется, что это оттого, что он не может пока позволить себе так просто обнять ее, когда ему захочется. – Я рад, что ты в порядке, – произносит Ренджи, отстраняясь и беря ее за руку. – Пойдем. Кучики-тайчо ждет. – Он поворачивается к Ичиго. – И, Ичиго, спасибо тебе. Ичиго сдержанно улыбается, глядя на запястье Рукии, и провожает их взглядом. Но в дверях Рукия останавливается, просит всего секунду, чтобы попрощаться, и по хмурым бровям понимает, что Ренджи эта затея не нравится. Но он кивает, послушно выходит за дверь, а Рукия, найдя в себе силы обернуться, впивается взглядом в мрачного Ичиго. Ичиго смущенно разминает шею, старается не смотреть на нее, чувствует неловкость – и все это Рукия разгадывает, потому что знает его как никто другой. Ей нужно всего три шага, чтобы стать лицом к лицу с ним, и нужно всего несколько секунд, чтобы сделать то, что хотела. – Рукия, я… – Замолчи и послушай, – перебивает она с такой резвостью, словно и не теряла сил, словно не была немощной. – А лучше просто замолчи. Она чувствует, как дрожат пальцы, когда она хватает Ичиго за грудки, тянет вниз к себе, ведь она такая миниатюрная в сравнении с ним. Рукия целует неумело: просто прижимается к его губам своими и забывает даже закрыть глаза от перепугу. Она смотрит в удивленные глаза Ичиго, а потом чувствует его теплые ладони у себя на талии, спине и шее, растворяется в этих прикосновениях и отдается им. Легкие обжигает от недостатка кислорода, и она отстраняется, отводя глаза в сторону и зная, что сейчас красные от смущения у нее даже уши. Она делает шаг назад, и его руки без всякого желания соскальзывают с ее тонкой фигурки. – Я доверяю тебе, Ичиго. И доверяю себя, всегда доверяла, – бросает она ему, но глядя в пол. – Но и ты мне доверяй. Она вылетает из его дома без всяких слов и прощаний, бросает Ренджи резвое «Пойдем!» и старается сделать так, чтобы Ренджи не увидел ее глупой улыбки и красного лица. Ветер бьет ее по щекам, и Рукия знает, что это не сон, от которого можно проснуться. Наверное, она счастлива.