Переплавленная мечта

– Иноуе-сан, прекратите, я и вправду в порядке, – протестующе говорит Исиды, пытаясь успокоить ее, носящуюся вокруг него, словно курица-наседка. – Я не беспомощный. – Но как же?.. – недоумевающе произносит вся раскрасневшаяся от беготни Орихиме. Все, что она делает, так это подбивает и так взбитые подушки под Урю, делает ему уже, наверное, десятую чашку чая и – уже в двадцатый раз – предлагает поесть каши. «Урю-кун, может быть, хочешь посмотреть какой-нибудь фильм?» «Урю-кун, может быть, ты хочешь на ужин чего-нибудь особенного? Я могу сбегать за продуктами и приготовить». «Урю-кун, а может, тебе хочется сладкого?» «Урю-кун…» «Урю-кун…» «Урю-кун…» Бесконечный поток предложений из уст Орихиме не утихает, даже когда она пытается заставить себя помолчать под недоумевающим взглядом Урю. Тишина давит на нее, заставляет бегать глазами по комнате и то и дело цепляться за загипсованную ногу Урю, которую тот сломал по ее, Орихиме, вине. Она виновата! Всегда она! Сколько слез она пролила с того дня и сколько продолжала лить, несмотря на добрые – «Иноуе-сан, я просто рад, что Вы не пострадали» – слова Урю. От его доброты у Орихиме все внутри холодело: он полностью наплевал на себя, просто чтобы ей помочь. А она оступилась! Замечталась, забылась, разволновалась и совсем забыла о своей неудобной обуви. Все вышло донельзя глупо: вот Орихиме, заговорившись, случайно путается в ногах, проклятая босоножка со скользкой подошвой и отвратительной застежкой играет с ней злую шутку и вот Орихиме, потерявшая как равновесие, так и босоножку, летит в сторону лестницы. Орихиме только и успевает, что зажмуриться да сгруппироваться, ожидая столкновения с твердым бетоном, но вместо этого она чувствует она ощущает, как падает уже не вперед, а назад стараниями чей-то тонкой, но сильной руки. Она открывает глаза под вскрики одноклассниц и с ужасом отмечает, что она цела и невредима – лишь несколько кровоточащих ссадин на коленках, – ее треклятая босоножка лежит на лестнице рядом с Урю, щурящимся от боли, но с видом профессионала осматривавшего свою ногу. Орихиме начинает кричать, скорее, от осознания того, что ее снова спасли – непроизнесенные слова «Я не просила! Я никогда не просила, чтобы кто-то жертвовал собой ради меня!» застревают на вдохе, – чем от того, как ужасно выглядит нога Урю. Она понимает, что у нее вновь наворачиваются слезы на глаза, и она смахивает их легким движением руки, но это не укрывается от Урю, лежащего на диване в объятих многочисленных подушек, которые Орихиме притащила со всех комнат и даже из своего дома. – Иноуе-сан, прошу Вас, – говорит он ласково, – не плачьте. Я, правда, рад, что Вы не пострадали. – Ты слишком опрометчив, Урю-кун! – говорит она. – А теперь… теперь… теперь я чувствую себя виноватой и перед тобой, и перед Мичиру-чан. Урю с недоумением смотрит на нее, который день проводящую все свое свободное время здесь и пытающейся заботиться о нем сверх меры, и как-то сама собой на его лице появляется глупая улыбка. Даже после возвращения Ичиго Куросаки она проводит здесь большую часть времени, пусть даже ему жаль, что из-за этого проклятого перелома. – Вы не сможете танцевать на выпускном, – все продолжает Орихиме и уже и вправду плачет. – И ты будешь смотреть, как твоя девушка будет танцевать с кем-то другим. Это будет очень больно. – Иноуе-сан, – прерывает ее Урю. – Вы, наверное, все не так поняли. Мы с Огавой-сан не встречаемся. А Иноуе не знает, что чувствует сейчас, потому что в ворохе этих смешанных ощущений – вина, жалость, сочувствие, сожаление, облегчение и некоторая радость – ей просто запутаться. Она понимает только то, что сейчас ей неловко из-за своей некоторой глупости, а потому говорит: – Может быть, еще чаю, Урю-кун? Или ты голоден? Она тянется к его подушкам, чтобы просто инстинктивно подправить их, но Урю берет ее за руки, и сердце у Орихиме ухает так, что готово вырваться из груди и отправиться куда-то восвояси. Это все смущение от глупой ситуации и такого же глупого вопроса – вот, что говорит себе Орихиме, когда теплые пальцы Урю оглаживают ее костяшки и выступающую на запястье косточку. Он смотрит долгим взглядом на ее руки, пока она – все так же сидя на коленях перед его диваном – боится дышать и просто наблюдает за сосредоточенными синими-синими – и безумно одинокими – глазами Урю, скрытыми за стеклами очков. – Иноуе-сан, не будьте такой доброй, ведь тогда я… – его голос обрывается на полуслове, словно какой-то невидимый барьер не дает ему закончить свою мысль. Орихиме не глупая и ей кажется, что это связано с тем, что он все-таки поднимает на нее глаза и смотрит в глаза. И этот взгляд глаза в глаза – медовая бездна, пути назад больше нет – заставляет его замолчать. Она неловко улыбается, выпутывает свои руки из его – без труда, ведь Урю и сам их отпускает – и подскакивает с пола. По глазам Урю она понимает, что ему есть еще что сказать, и роковые – Орихиме и сама плохо понимает, почему они роковые – слова вот-вот готовы сорваться с его губ, но этого не позволяет сделать дверной звонок. У Орихиме все нутро подпрыгивает от его неожиданности, и ей почему-то кажется, что она знает, кто ждет за дверью. Наверняка это пришла проведать Урю Мичиру. И пусть даже Урю говорит, что между ними ничего нет, Орихиме ведь видела ее глаза. А Орихиме слишком хорошо знает, как выглядят глаза влюбленной девушки, ведь сама каждое утро видит их в зеркале. Она плетется к двери и ловит себя на мысли, что не хочет открывать двери. Рука замирает на дверной ручке, пальцы словно не желают гнуться и впускать гостя в дом. Но еще один звонок заставляет Орихиме – с тяжелым сердцем – распахнуть дверь. На пороге, к ее удивлению и облегчению, стоит не Огава Мичиру, а сам Исида-старший, явно не удивленный ее присутствием здесь. Он коротко ей кивает в знак приветствия, а Орихиме давит из себя неловкую улыбку – что же мог подумать Рюукен, застав ее здесь в такой домашней обстановке наедине с его сыном? – и впускает. Ледяное приветствие Урю для отца не создает доброжелательной семейной атмосферы, о которой мечтает Орихиме. Урю становится зажатым и слишком молчаливым, мрачно глядя на отца исподлобья. – Я… Мне нужно еще кое-что докупить, – бормочет она, не отрывая взгляда от Урю и на ощупь пытаясь найти свою сумку на полу. – Да, конечно, – говорит Урю как-то бесцветно. У Орихиме все еще бешено бьется сердце и отчего-то горят щеки, когда она выскальзывает за дверь его квартиры и прислоняется к ней спиной. Она прикладывает руку к груди в недоумении, ведь ее глупое нежное сердце никогда не любило никого, кроме Куросаки-куна. Это новое странное чувство ей ново и должно быть чуждо, но оно почему-то окрыляет и заставляет ее глупо улыбаться. Она дает им – отцу и сыну – время, чтобы поговорить. По крайней мере, в этом она уверяет себя. На самом же деле Орихиме не замечает своего эгоистичного желания просто не быть втянутой в семью Исида еще больше, чем она уже вошла в нее с этой заботой, с этими переживаниями и поддержками мечтаний и возможностей Урю, которым и которыми он не желает следовать из своего упрямства.

***

Ноги уносят ее в сторону от продуктового, где она покупала для Урю фрукты и немного сладкого. Дорожки кажутся притягательно-очаровательными, манящими и только и ждущего того, что Орихиме прошествует по ним, звонко поцокивая новыми – удобными и практичными – босоножками. Легкий теплый ветер играет с ее огненными волосами, и Орихиме, приятно жмурясь, подставляет лицо под ласковые поцелуи ветра. Она думает о давно позабытых из-за подработки цветках клубники, которые вышивала на кружке, думает о том, что давно не прикасалась в вышивке и о том, что было бы неплохо доделать вышивку до конца, подарить ее Куросаки-куну на выпускном и броситься в эти – гаснущие почему-то под тяжестью из-за непосильности ноши молчания – чувства. Орихиме подарит ему цветы клубники и скажет, что Куросаки-кун самый удивительный человек на земле, что ее сердце всегда билось сильнее только ради него и что будь у нее пять жизней, то она все равно любила бы только его в каждой из них. Не вовремя вспоминаются слова, произнесенные как бы в шутку о том, что Орихиме кошка и у нее девять жизней. Куда ей деть оставшиеся четыре? И какие возможности использовать в них? Наверняка, если бы она не встретила в этих жизнях Куросаки-куна, у нее был бы другой муж, другие дети и совсем другая жизнь, не обремененная – не раскрашенная – присутствием в ней шинигами, арранкаров, вайзардов и квинси. Орихиме отчего-то становится горько, что в этих четырех жизнях она не смогла бы встретить Урю Исида и сама спрашивает собственное сердце: «Отчего же ты так грустишь, глупое?» В парке свежо и немного прохладно, и Орихиме решает немного посидеть на лавке здесь. В нескольких метрах от нее уже торгует небольшая лавчонка мороженщика, и, глядя на счастливые лица покупателей, к Орихиме закрадывается мысль тоже приобрести рожок и погулять по парку еще немного. Стоя в очереди, она тщательно изучает список предлагаемого мороженого, долго думает и, наконец, подойдя к мороженщику все-таки решает сделать выбор в пользу ванильного мороженого и с карамельным сиропом. Краем глаза – за спиной мороженщика – она замечает знакомую рыжую макушку и идущую рядом с ним другую – черноволосую. Всплеск энергии сразу же будоражит ее и она сразу же просит мороженщика еще о двух порциях. Ей хочется окрикнуть их, броситься следом, но мороженщик все еще тщательно и аккуратно накладывает в рожок мороженое. Орихиме косится то на мороженщика, то на удаляющихся Куросаки-куна и Кучики-сан. И когда он все-таки протягивает ей три рожка, Орихиме их берет аккуратно в две руки, переплетая пальцы максимально тесно, чтобы не уронить ничего, и сразу же бросается за удаляющимися Куросаки-куном и Кучики-сан. Их разделяет примерно метров двести, когда Орихиме замечает, что что-то не так в этой прогулке. Маленькая и тонкая рука Кучики-сан вложена в большую теплую ладонь Куросаки-куна, а пальцы их переплетены так, словно они пытаются слиться. Орихиме опешивает и немного сбавляет темп погони – нет-нет, она не следит, просто недоумевает, – чтобы разобраться. Но Куросаки-кун и Кучики-сан не расцепливают рук, а потом и вовсе останавливаются в тени деревьев у небольшого озерца в парке, переплетая пальцы обеих рук. А пальцы самой Орихиме разжимаются, выпуская несчастное мороженое из рук, и оно с хлипким звуком плюхается прямо на асфальтированную дорожку. Горло сдавливает, а в глазах неприятно начинает щипать, когда Куросаки-кун склоняется к Кучики-сан, чтобы поцеловать.