Переплавленная мечта

Соде но Шираюки в ней безмятежно спит, и Рукия почти не ощущает ее присутствия. Часть ее души молчаливо наблюдает за тем, как маленькая шинигами обустраивает свою жизнь, по-настоящему взрослеет – несмотря на ту сотню лет, что она уже прожила – и, похоже, гордится своей маленькой шинигами. Она с блаженной улыбкой наблюдает, как Рукия получает первые награды за свои комиксы, как Ичиго после окончания университета делает ей предложение и у них рождается первый ребенок. Она счастлива оттого, что ее маленькая шинигами находит свое счастье в ежедневных заботах о семье, но все же продолжает наблюдать за жизнью Рукии молча. Она обозначает свое присутствие лишь однажды. Тихо приходит к Рукии во сне, когда та увлеченно наблюдает за звездным небом, сидя во дворике поместья Кучики – из той жизни, что оставила когда-то. Соде но Шираюки осторожно пристраивается рядом с ней, но Рукия даже не поворачивает головы. Она чувствует ее, ощущает едва касающийся кожи легкий холодок, появившийся вместе с занпакто. – Я скучала по тебе, – говорит Рукия, все так же любуясь звездами. Было приятно ощущать себя вновь защищенной, способной спасать и идти к поставленной цели. Не то что бы она утратила это чувство, находясь рядом с Ичиго столько лет. Просто находится под чье-то защитой и быть самой щитом – совершенно разные понятия. – И я, – отвечает Соде но Шираюки. И тогда Рукия бросает взгляд на нее, идеальную, прекрасную, ничуть не постаревшую. Рукия и сама не изменилась. Состарилось только ее тело, ее гигай. – Ты ушла и оставила меня, – из уст Рукии это звучит почти как упрек. – Я была не нужна тебе, – отвечает Соде но Шираюки мягко. – Твоему сердцу нужен был Ичиго Куросаки. – Поэтому ты опускала температуру моего тела? – хмыкает маленькая шинигами. – Если бы не я, ты бы это так и не поняла, Рукия, – с улыбкой отвечает Соде но Шираюки и накрывает ладошкой руку маленькой шинигами. – Мне всегда открыта твоя душа, но ты почему-то не сильно о себе заботилась. Ичиго Куросаки стал такой важной частью твоей жизни, но ты все равно продолжала гнаться за чем-то другим. – А что случилось бы, если бы я так и не поняла, насколько он для меня важен? – Твое сердце бы замерзло, но не болело. Рукия бросает взгляд на Соде но Шираюки, теряется в ее добрых и заботливых глазах, а затем прижимается лбом к ее плечу, бормоча бесконечное «спасибо, что заботилась обо мне». Ее занпакто могло ошибаться, замораживая ее сердце, но Рукия думала, что, несмотря на это, Соде но Шираюки старалась ей помочь, как могла. И не ценить этого нельзя, как нельзя и сказать, что Рукия – частью которой и была Соде но Шираюки – не сделала бы чего-то подобного сама, если бы была возможность. – Твоя смертная жизнь скоро подойдет к концу, – вдруг разрывает занавес молчания Соде но Шираюки. – Ты готова к этому? Рукия долго молчит, глядя на звездное небо – то самое, которое она запомнила в Сейрейтее и которое не видела уже много-много лет, – и Соде но Шираюки начинает казаться, что маленькая шинигами боится смерти, которую несла за собой, служа в Готее-13, что она еще не готова к ней. Но Рукия просто говорит: – Если бы я не была готова, я бы не выбрала Ичиго. – Она переводит дух. – Гигай стареет, я ограничена им, словно душной клеткой, из которого ищет выход мое настоящее тело. – Ты прожила хорошую смертную жизнь. – Да, отличную, – улыбается Рукия. В день, когда Ичиго делал ей предложение, он так часто прочищал горло, что она подумала, что он поперхнулся и начала голосить на весь ресторан, что ей нужен врач. После всего этого переполоха и перебранки они вдвоем, сгорающие от стыда, вышли на улицу, где Рукию окатила водой из лужи проезжающая мимо машина. Вечер был прекрасным: она была голодна – в ресторане ей так и не удалось нормально поесть, – ее мучила жажда и теперь она могла вот-вот продрогнуть. Несмотря на все ее уговоры, Ичиго отвел ее в ближайший магазин одежды, но единственное, что ей подошло оттуда, это подростковый спортивный костюм с Микки Маусом. От злосчастного платья она решила избавиться, потому что ничего хорошего оно ей и не принесло. В спортивном костюме было тепло, и Рукия вскоре расслабилась, сидя с Ичиго на лавке у набережной. Они ели китайскую еду на вынос с каким-то резким соусом, шутили и смеялись, и ей даже удалось забыть, как ужасно начался этот вечер. Но в какой-то момент Ичиго потупил взгляд, засмотрелся на свои руки и сказал, что должен ее кое о чем спросить. Она, расслабленная и повеселевшая, без задней мысли сказала ему спрашивать и, ковыряясь палочками в лапше, чуть не подавилась, когда Ичиго попросил стать его женой. Они встречались уже несколько лет, и она даже не думала о том, чтобы пожениться. Это всегда было чем-то за гранью, чем-то, что можно отложить в долгий ящик, но, глядя на смущенного Ичиго, она не смогла сказать «нет». А затем она познавала простые радости семейной жизни: совместная покупка мебели, выбор посуды, первый ремонт. Она вспоминает рождение их сына – такого крохотного и теплого. Тогда Рукия и поняла, что значит быть матерью. Тогда-то она и подумала, что никогда и ни за что не даст их малыша – рыжеволосого, пухлощекого и с ее глазами – в обиду. Их малыш рос, и они с Ичиго погрязали в рутине дней. Она продолжала заниматься рисованием комиксов, а Ичиго продолжал дело своего отца в клинике. По праздникам они встречались со старыми друзьями. Исида Урю, блестяще окончив медицинский университет, стал возглавлять клинику своего отца. Только достигнув этого, он решился – в своей метафоричной форме – предложить Орихиме из «Иноуе-сан» стать «Исида-сан». А Орихиме, посвятив всю себя школе, часто забывала, путалась и смущалась, когда после замужества к ней стали обращаться по другой фамилии. Их дочь – старше сына Рукии и Ичиго на два года – внешностью больше пошла в отца, чем в мать, но мягкость и доброту – безусловно – взяла от Орихиме, которая гордилась своей маленькой мартышкой. Отношения внутри семьи Исиды, насколько Рукия знала, наладились. И пока жив был Рюукен, на все зимние праздники Урю, Орихиме и их дочь уезжали к дедушке. Орихиме радовалась новоприобретенной семье, а Урю был счастлив видеть ее улыбку. Чад, став какой-то важной шишкой в спорте, вместе с взрывной Татсуки открыли свою секцию, которая была достаточно известной. На все торжества они являлись вместе, но говорили, что живут по отдельности и даже не встречаются, на что Рукия и Орихиме кивали, мол, конечно, и не подумали бы никогда. Хотя немного выпившая Татсуки игриво подмигивала Чаду и что-то с намеком шептала подругам. Они старели и все реже встречались. К пятидесяти-шестидесяти годам обострились все те проблемы, о которых не задумываешься ни в двадцать, ни в тридцать. Их дети выросли, забыли отчий дом и приезжали раз в году, чтобы проверить всего ли у стариков хватает. Общество Душ не давало о себе знать, давая остальным шанс на нормальную жизнь на грунте. Шинигами не тревожили, а оберегали их покой.

***

У Ичиго почти не осталось солнца в волосах – его пряди седы настолько, что сложно даже угадать об их былой рыжине. Его руки, лицо, шея – все исполосано глубокими морщинами, свидетелями его долгой и счастливой жизни. Но Рукия любит его всего даже со всем этим, с полуночным затяжным храпом, с вечно болящими суставами и спиной. Она любит его за ворчание и за ласковый поцелуй в висок по утрам. Рукия подолгу любит валяться в постели в выходной день. Еще лучше, когда с кухни слышна возня Ичиго с посудой, но сегодняшнее утро значительно отличалось от предыдущих. Потому что выбравшаяся с постели сонная Рукия застала Ичиго, наспех собирающимся куда-то и попутно целующим ее в щеку. – Срочный вызов, Рукия, – говорит Ичиго. – В клинике нужна моя помощь. – Хорошо, – пожимает плечами Рукия и прислоняется к дверному косяку, поглядывая на обувающегося Ичиго. Несмотря на то, что Ичиго постарел, он был самым опытным врачом в клинике и более молодые специалисты всегда просили его помощи, в которой Ичиго – он никогда этого не умел – не мог отказать. Это было обычным явлением, и Рукия давно привыкла к тому, что его могут внезапно вызвать. Это стало рутиной, чем-то обыденным. Она бы просто заварила себе утренний чай, сделала завтрак, подумала о сюжете новых глав своего комикса, а затем стала бы готовить ужин – Ичиго бы позвонил и сказал, что неотложных дел оказалось больше, чем ему казалось – для мужа. И Рукия, поднимающая телефон сегодня без задней мысли, совсем не думает, что ее ожидает что-то, из ряда вон выходящее. Но она совсем не ждет услышать в телефонной трубке голос одного из стажеров в клинике – обеспокоенный, нервный, сочащийся паникой – и потому боится узнать новости. Она наспех набрасывает легкую куртку – она даже не переодевается, – выбегает из квартиры в домашних штанах и заляпанной соусом футболке. Единственное, что она не забывает сделать, так это выключить на плите полуготовое жаркое. Рукия влетает в клинику, как маленький ураган, как когда-то врывалась на поле битвы на страх своим врагам. Ее здесь знают и потому без слов проводят в палату – туда, куда она хотела бы попасть по этой причине в самую последнюю очередь. Бегущая рядом с ней – потому что по-другому за Рукией не угнаться – медсестра быстро сообщает, что Куросаки-сан попал в аварию, когда возвращался из клиники. Обстоятельства уточняются, но свидетели говорят, что на дорогу за мячом резко выбежал ребенок, а на то, чтобы затормозить и сохранить ребенка в целости и невредимости не было бы шансов. А потому Ичиго Куросаки крутанул руль и вылетел на пустую встречку, когда резко из-за поворота в него врезалась машина со всей скорости. Она тысячи раз видела, когда израненный в битве Ичиго поднимался, чтобы идти в бой, защищать то – тех, – что ему дорого. Он ломал кости, терял много крови, получал множество травм, но никогда таким способом. И потому видеть Ичиго, увешанного десятками проводков медицинских аппаратов, на белых хрустящих больничных простынях без сознания, без хотя бы одного живого места, для Рукии дико. Она бросается к нему, не зная за что его взять – где не сломаны кости, где нет страшных ран, – чтобы почувствовать его тепло и дать ему знать, что она рядом. – Ичиго… – беспомощно шепчет Рукия в тишину палаты. Это неправильно. Так не должно быть. Стать жертвой жуткой аварии и погибнуть в ней – это совсем не удел спасителя Общества Душ, их мира. Рукия не плачет – Ичиго нужна ее поддержка, а не бессмысленные слезы. Но как поддержать его сейчас? Раньше она просто бросилась бы наобум в битву, чтобы предложить ему свой меч, но сейчас… Что ей сделать сейчас? Как облегчить его страдания? Она все-таки решается осторожно притронутся к его пальцам – невесомо, ласково, боясь причинить боль, – а затем усаживается в кресло у его постели, у которой проводит несколько часов под писк медицинских аппаратов. Пару раз в палату заходит врач, проверяет показатели приборов и лишь качает головой, печально повторяя, что состояние стабильно тяжелое. – Борись, Ичиго, – молит Рукия. – Ты не можешь умереть вот так. Медсестры приносят ей кофе и плед, советуют отдохнуть, но Рукия все равно сидит у его постели, хотя иногда и дремлет в кресле. Сын привозит ей из их дома вещи для матери и отца, обнимает мать и говорит, что все обязательно будет хорошо. Только уткнувшись в плечо сына – а он стал таким взрослым и высоким, – Рукия позволяет себе немного поплакать. Палата Ичиго наполняется цветами, которые он не увидит, потому что так и не приходит в сознание. Их приносят старые друзья, поочередно обнимающие Рукию и с надеждой взирающие на докторов, качающих головами и повторяющих «пожилой возраст» и «серьезные раны». Но даже Исида Урю – со всей щепетильностью, – изучающий карту Ичиго и показатели приборов, лишь разводит руками и не дает утешительных прогнозов. А Орихиме обнимает Рукию крепче всех и не отпускает ее даже, когда ей становится нечем дышать. Она находит для подруги нужные слова, и Рукия искренне рада, что у нее есть такая лучшая подруга. Ичиго у своей постели собирает друзей и многочисленную семью. Карин и Юзу давно выросли, разбрелись по свету, обзавелись своими семьями, но примчались сразу же, как узнали. В этих красивых взрослых женщинах Рукия едва углядывает девчонку-сорванца, гоняющую с мальчишками в футбол, и девочку-солнце, у которой она заимствовала одежду по размеру. Рукия мало спит, потому что боится пропустить момент пробуждения Ичиго. Но – уставшая, изнеможенная бессонными ночами – она все-таки засыпает в кресле крепким сном. Сын укрывает ее пледом и ненадолго отлучается, чтобы купить воды. И только тогда приборы Ичиго, до этого показывающие только слабое сердцебиение, фиксируют его смерть, словно сам Ичиго не хотел свидетелей. Когда врата Сейкамона распахиваются, в палату входит не рядовой шинигами, чтобы препроводить Ичиго к смерти, а сам Главнокомандующий Готея-13. Кераку Шунсуй приветствует Ичиго – его душу, оторванную от тела не по собственному желанию и не для защиты их мира – и говорит, что такого человека, как он, следует забрать со всеми почестями. Заслуги Ичиго стоят того, чтобы уйти с честью, и этим Кераку Шунсуй выказывает свое уважение к нему и благодарность за всю пролитую ради мира кровь. Он молод и силен – совсем как тогда, когда открыл в себе неизмеримые собственные, а не Рукии силы. И чувствовать себя таким после стольких лет старения, немного непривычно, хотя и приятно. Ичиго напоследок невесомо гладит Рукию по волосам – будить ее не хочется, она и так очень сильно устала – и целует в макушку. Он тихо шепчет ей на ухо: «До встречи», а Кераку Шунсуй говорит: – Смерть – это только начало. Ичиго уверен, что Рукия справится со всем, потому что она сильная – сильнее всех, кого бы он знал. Они обязательно еще встретятся, а потому долгие прощания ни к чему. Кераку жестом приглашает Ичиго, и он знает, что точно не боится смерти. На той стороне его ждет жизнь, которую Рукия оставила ради него. Теперь он просто станет частью ее мира, мира его отца. Главнокомандующий касается лба Ичиго, и он ощущает бесконечное спокойствие, незримым потоком просачивающееся в его тающее тело. Он ни о чем не жалеет. И когда врата Сейкаймона захлопываются, забирая с собой нежданного гостя, Рукия просыпается. Она не плачет. Она все прекрасно понимает, хотя от этого не становится менее одиноко.

***

На прощальной фотографии с черной лентой Ичиго Куросаки улыбается, и эта улыбка освещает мир тех, за кого он сражался. Рукия чувствует внутри себя желание вырваться наружу, сбросить гигай и вернуться в Готей, чтобы отыскать его, но ей еще нужно закончить несколько дел, без которых она не сможет отправиться на ту сторону. Она улаживает все бюрократические дела с похоронами, с клиникой, с домом и, конечно, прощается с сыном. Рукия понимает, что ее гигай на пределе, но держится за него из последних сил, чтобы не оставить после себя незаконченных дел. Но когда приходит время, Рукия сбрасывает гигай, словно оболочку, и после стольких лет пленения, наконец, может вдохнуть полной грудью. Ее волосы все также черны, а руки мозолисты, а не морщинисты. Разглядывая старую себя, она вспоминает это ощущение силы внутри себя, ласково гладит занпакто по гарде и приветствует Соде но Шираюки после стольких лет. Гость из Сейкаймона скупо приветствует ее, хотя Рукии кажется, что Кучики Бьякуя таким способом говорит ей, что рад ее возвращению назад. Она почтенно склоняет голову перед главой клана, а Кучики-тайчо протягивает ей оставленное хаори капитана Тринадцатого отряда. – Я думала, что после моего ухода, место займут, – говорит Рукия удивленно, неуверенно протягивая руки к заветному хаори, вместе с получением которого она мечтала о признании братом ее силы. Хотя даже после войны с квинси и его признания, она продолжала стремиться, словно хотела показать, что это не было потолком ее силы, что она станет достойной Кучики Бьякуи сестрой. – Достойнейшего из всех кандидатур всегда стоит ждать, – только и произносит Кучики Бьякуя. Рукия улыбается уголками губ, а затем без лишних слов следует за ним в проход. Она скучала по брату. Ей хотелось показать ему все важнейшие части своей жизни на грунте, но она более чем уверена, что все это время Бьякуя приглядывал за ней, просто не показывая своего присутствия. А на другой стороне ее приветствует заждавшийся отряд шумом, а Абараи Ренджи медвежьими объятиями. По ее глазам он понимает, что для нее ничего не изменилось и ждать дальше будет бессмысленно. В Первом отряде по этому поводу собирают капитанов, и они вновь приветствуют новоявленную Кучики-тайчо на должности, желают удачи, но Рукия душой рвется дальше, чтобы узнать, где ей найти Ичиго. И как только с официальной частью покончено, Рукия срывается в сюнпо, чтобы немедленно отыскать Ичиго. По словам Ренджи – хотя Рукия и сама догадывается, – Ичиго может быть только в одном месте. А потому она мчится к дому, где продолжилась их история, где был заперт Ичиго Куросаки, где она сидела на гэнкане, а он высматривал ее седые волосы. Она мчится к дому, в который тянула книги из библиотеки поместья Кучики и какэмоно. Она мчится к дому, где они впервые поцеловались и открыли друг другу чувства. А Ичиго – все такой же рыжий, как годы назад – стоит в поле высокой травы спиной к ней и смотрит на лес вдали. Рукия делает несмелый шаг к нему, не представляя, что сказать ему, хотя нужны ли сейчас слова, если можно просто прижаться к нему в объятиях? Ее сердце бьется о ребра несчастной птицей, которая вот-вот вырвется на свободу, которая выплеснет миру все свои накопившиеся чувства. И потому Рукия твердой походкой направляется к нему. Но Ичиго оборачивается, а Рукия не замечает в его лице узнавания. Для него она очередная шинигами – разве что в капитанском хаори – и ей кажется, что ее словно бьют под дых, потому что из легких разом выбивает весь воздух и ей становится тяжело дышать. Ичиго просто смотрит на нее, разглядывает, не произносит ни слова, и молчание затягивается, грозя стать разрушающим душу Рукии. – Я шинигами, – начинает Рукия, решая, что лучше начать так. – «Не шинигами, а Кучики Рукия», – отвечает Ичиго с лукавой улыбкой, вспоминая слова, сказанные ею так давно, что она почти и забывает о них. А она не знает, что сейчас готова с ним сделать за это, но понимает, что обязательно простит его, когда он протягивает к ней свои руки и сжимает ее тонкую фигурку в крепких объятиях. Рукия плачет у него на плече, коря его за дурацкую шутку, но Ичиго сам понимает, что сделал глупость, когда она несильно бьет его по спине своими маленькими кулачками. Их вечность начинает свой отсчет с момента первых слов, первой битвы и первого взгляда глаза в глаза. Их вечность начинается тогда, когда он врывается за ней в опасный Готей-13, готовый вырвать ее из чьих угодно лап. Их вечность начинается тогда, когда они не смогут защитить друг друга, пока не возьмут меч, и не смогут обнять друг друга, пока сжимают их в своих руках. И их история продолжается.