Ария, которая не прозвучала

Сладкое утро я встретил с удивительно легкой головой и не важно, сколько было выпито накануне, странно, но с Дубининым я почти никогда не пьянел. Я открыл сонные глаза, сквозь стекла в комнату пробивались яркие лучи, я потянулся. Рядом сопел самый дорогой на свете человек. Я перевернулся на бок, погладил Виталика по спине, поднялся выше, прошелся по его шее, по затылку, Дубинин заурчал, не желая пробуждаться ото сна. Тогда я опустился ниже, не сильно, но ощутимо сжал басовую задницу, раздвинул полушария и пальцем проник внутрь. Виталик заворочался и открыл глаза — Мммм... какое доброе утро, — проговорил он, выгнулся и заурчал как настоящий кот. Я приложил больше усилий, проник двумя пальцами, вошел поглубже. Его стон меня заводил, хотя изначально было больше желания просто близости, а не сексуального голода. Но этот урчащий стон, это лицо, на котором, как в зеркале, отражалось томное удовольствие, всегда заставляли мое сердце гнать кровь, как мотор Харлея, выбивали меня из колеи и пожирали пламенем страсти. Я перевернул басиста на бок, он не сопротивлялся, лишь поймал мою руку и прижал к своему животу, застонал и сдвинул ниже. Я нащупал возбужденный член, сжал его и тут же, без особой подготовки, проник внутрь. Первые движения, тугие и упругие, приносящие боль и удовольствие одновременно, творили со мной нечто невообразимое, как бы мы с Виталиком не были близки, первые секунды проникновения всегда будут срывать мне крышу. Быстрее, сильнее, возбуждение росло, я уже в голос орал, схватил Виталика за волосы и сжал кудряшки в кулаке. Я не выпускал из руки его член, чувствуя, как он пульсирует и истекает смазкой. Я сходил с ума от удовольствия. Да! Вот так! Еще! Еще минута, пять, десять! В висках уже начала пульсировать боль, дикое чувство — находиться на гране оргазма так долго, но с ним почти всегда так. Я на вершине постоянно, я не могу остановиться, передохнуть, ощущение максимального удовольствия не оставляет меня ни на миг. Еще! О да! Снова оргазм до полусмерти так, что аж темнота в глазах, я почувствовал, как под моими руками резко напрягся и стих басист. Да! Это оно. Виталик развернулся и лег на спину, а я, едва сдерживая свое выпрыгивающее от адреналина сердце, устроился у него на груди. — Дуб... Я так боюсь, что ты оставишь меня. — Сам не знаю почему вдруг выдал я. — Я не знаю, что ты должен сделать, чтобы я тебя оставил. Нет, мой хороший. Никогда. И все, и тишина. Сладкое утро и мне необыкновенно хорошо. Жизнь удалась. Год удался буквально с первого же дня. Уже с ближайшей ночи полетели трудовые будни. Да, кому-то отдыхать, а нам работать. Мы вчетвером выехали на выступление в Красногорск на концерт, потом ждал Зеленоград, потом Истра и под конец Кубинка. Неделю мы были как в замкнутом круге: автобус, концерт, пьянка, пара часов на сон. По возвращению в Москву я был выжат как лимон. А Виталик заявил, что ему нужно что-то еще уладить в Питере и уехал. С паспортом это ходячее бедствие решило вопрос, подав заявление в милицию и получив справку об утере. Я еще подшучивал, что лучше бы выдали справку, что он басист. В любом случае, в отсутствие Виталика у меня появилось немного времени для передышки. Я скучал, Дубинин звонил редко, через три дня он сказал, что ему предложили записаться и он остается еще на две недели. Я скучал. Да, очень скучал. Было странное, давящее ощущение пустоты. Но я бродил по квартире и убеждал себя, что люди ведь не могут быть пришиты друг к другу постоянно. Надо и Дубинину дать чуть свободы. Пускай развеется, пускай проведет время для себя, мне вон полезно тоже. На ближайшие выходные я хотел приехать в Питер. Провести пару вечеров так, как мы любим, насладиться друг другом и вволю наговориться. Но вновь облом. Виталик позвонил и сказал, что будет занят, сказал, что очень устал и не хочет лишний раз нервничать. Что? Почему? Из-за меня нервничать? Да я же все делал, чтобы отдать этому неблагодарному созданию только тепло и покой. Я вспылил тогда и наговорил кучу гадостей. Я безумно скучал, черт возьми. Мне уже начинало казаться, что что-то неуловимо меняется. Не только наши отношения. Мир вокруг подергивала непонятная серая дымка, тихо и незаметно гасила во всем краски. Что-то было не так, не то! Я чувствовал, но разумом старался себя переубедить. Просто не могло быть, чтобы после такого дикого всепоглощающего счастья все вдруг взяло да и развалилось. Но через две недели появилась еще какая-то причина. Он остался еще. Репетиции заглохли, Сарычев бесконечно названивал мне и спрашивал, когда мы соберемся вновь все вместе, угрожал, что найдет другой коллектив, ему там, мол, уже предлагали. А я не знал, что ответить. Черт возьми! Я просто не знал. Не хотел ставить под удар Виталика и валить все на его отсутствие, но и ответить ничего по существу не мог. Совершенно неожиданно моя полная эмоций, загруженная и занятая жизнь превратилась в пустую рутину. Все не так. Все изменилось. Теперь я понимал точно, все изменилось. Я звонил несколько раз в отель, где остановился в Ленинграде Виталик. Сперва я все не мог его застать, потом мне сказали, что он съехал. Это не укладывалось в голове, я выпустил телефон из рук, трубка повисла, а я просто опустился на пол рядом. Почему? Почему Виталик просто пропал? Что происходит? Ведь мы были одним целым. Мы, наша группа. Мы неразделимы, мы единое целое. Понадобилось несколько минут, чтобы я собрал свое разбитое тело в кучу и убедил себя, что никакой трагедии не произошло. Надо подняться и что-то делать. Не важно, что. Главное, не сидеть каменной глыбой. И встал, зашел в комнату и без единой мысли потянулся к гитаре. Все как всегда, музыка не оживляла, но делала мир терпимым, в мире, где есть гитары и музыка, можно жить, что бы не произошло. Почему? Что случилось, что после многолетнего счастья Виталик просто молча исчез? Это терзало меня, заставляя просыпаться каждые полчаса, всю ночь, этот же вопрос мучил меня весь следующий день. Где сейчас мой басист? С кем он? Почему ему стало не важно, каково сейчас мне одному? Как, черт возьми, это могло случиться? Наша жизнь, любовь, планы. Наше, такое абсолютное, взаимопонимание... Сколько раз Дубинин говорил, что ни с кем он не был так близок, никто его так не понимал, никогда ему не было так спокойно. На что он мог поменять это? Меня мучило и терзало, но жизнь брала свое. Нужно было разобраться с организаторами, у которых сорвались наши концерты, в отсутствие группы нужно было найти заработок на жизнь. Я не знал, как долго это продлится и думать об этом не хотел, мой разум просто не понимал, что это могло произойти, я был словно в жутком сне и жаждал лишь проснуться от него, но анализировать и что-то решать не мог. Это не я. Это не моя жизнь. Там высоко случилась какая-то ошибка. Сарычев задолбал своими звонками и я сказал, что замораживаю проект Альфа до лучших времен. Каждый вечер меня била крупная дрожь, я напивался и в голос орал "Почему?", "Где ты?", "Прощай!". Но время сушит океаны, а вода точит камни. Спустя какое-то время Виталик таки позвонил. — Привет, Вова! Как ты? — голос его был намеренно бодрым, но меня не обмануть, Виталик нервничал. — Виталик, это неуместный вопрос. Мне очень плохо. Ты об этом знаешь. — Вова, не убивай себя. Прости. Я, наверное, должен был все объяснить. — Виталик, черт тебя дери! Мы же в первую очередь друзья. Ну, неужели ты не можешь поговорить со мной, как с корешем? Объяснить, что случилось? Я же всегда на твоей стороне, я всегда тебя пойму. — Вова, я не хочу делать тебе больно. Я старался, но... — Что - НО, Дубинин? — Вова, я люблю тебя. Все еще люблю. Но, я не знаю, может, у меня ранний кризис среднего возраста. Не знаю, что со мной. Я боюсь ранить тебя потом. — О чем ты, бля? Мы были так счастливы. — Вовчик... Я был в Ленинграде. Правда работал с нашими вероятными партнерами. И мне предложили Америку. Ты представляешь? Америку, черт возьми! Ребята собирают группу для выступлений там, я им подхожу. Я боролся! Видят боги, как я сопротивлялся. Но мне 27, а я топчусь на месте. Я сказал, что попробую поработать с ними. А потом, потом стало хуже. Точнее сложнее. В работе я встретил человека. Я... да я сам не знаю, что, но я что-то почувствовал. Я кретин, я раздолбай, но я вновь испытал теплые чувства, нежность, вдохновение. — Что? А... а со мной ты это не испытывал? Ты... Бля! Кретин! Ты изменил мне! — Нет! — Изменил! — Нет, Вова. Я должен разобраться в себе. Я не думаю, что смогу оставить тебя. Но быть рядом и врать я не могу. Прости, если можешь, что вот так сбежал. Не грузи себя, Вова. Пожалуйста. — Мне плохо без тебя, Дубинин. Да черт! Как ты мог, сукин сын! — Такая жизнь. — Заткнись! — Просто живи, Володя. Я... я должен разобраться в себе. А ты просто живи. — Я не могу. Я, бля, не хочу жить без тебя! Ты вообще не понимаешь, что люди от тебя зависят. Кретин! Ты несешь ответственность! Нельзя просто взять и исчезнуть из жизни того, кто тебя так сильно любит. — Просто живи, Володя. Не думай. Я... это мой шанс, пойми. Да, чувства есть, мне вскружило голову. Но это мой последний шанс в музыке. Я только на этом сосредоточен. — Я очень люблю тебя, Виталик. — Я знаю. — Ты поставил точку? С группой и с нами покончено? — Я... — И гудки. Не думаю, что связь прервалась. Дубинин просто не захотел отвечать. Мир рухнул. Мой хрустальный замок взорвался, осыпая все вокруг мельчайшими осколками. Сердце затихло. Странно, но я не испытывал боли, только пустоту. Абсолютное ничто, фантомную боль. Казалось, что мне отрезали руку, а фантомная адская боль продолжает мучить меня. Мой басист больше не со мной. Он выбрал другой путь без меня. Наши планы, наши стремления, наши мечты... все это стало недостаточным для него. Он ушел, просто оставил меня. Все это разбирательство в себе просто гребаный бред. Он ушел. Я знал, что до меня он всегда поступал так же. Просто исчезал. А было ли вообще что-то или он просто латал мною дыры? А как только возникло что-то лучше, молча сбежал. Нет... так думать нельзя. Так не правильно. Я люблю Дубинина. Все своим проклятым, мертвым, небьющимся сердцем люблю. Я буду верить, я буду ждать. Для каждого свой ад. У каждого свой болевой порог. Мой настал. Я сломался. Я заглянул в ад и ад затянул меня. Для меня потекли серые будни. Мучительные и монотонные. Я срывался на людей, я срывался на самого себя, колотил в стены кулаками, рушил все вокруг. Я напивался до состояния, что не помнил ничего, а потом мне становилось только хуже. Однажды утром я проснулся, не помня как попал домой, не помня вообще ничего, все тело ныло, на мне были синяки. Я подрался? Кажется, да. Ну и черт с ним. Едва живой я выполз на балкон и закурил. — За, что? Заорал я февральскому утру в лицо, сквозь открытые ставни. — За что? — и слезы неумолимо хлынули из глаз. Я, Владимир Холстинин, сломленный и убитый, кричал и плакал на балконе. Я был убит и растерзан, моих крыльев больше не было. На спине зияли, гноились и кровоточили две раны. Я был убит. Никогда. Видят боги, никогда я не думал, что без Виталика наступит такой лютейший ад. Да, я любил его, да, боялся потерять. Но ни в одном кошмаре я не мог себе представить этой боли. Сколь сильна она? Когда же, черт возьми, я сломаюсь и остыну? "Никогда", шептал предательский разум, напоминая, что своего басиста я буду ждать вечно. Шли дни, становилось теплее, март вступал в свои полноправные права. А я был мертв. Виталик так больше и не позвонил. А я ждал. Я не отходил от чертового телефона. Я, как смертник, хватался за соломинки. Но нет. Тишина. Полнейшая тишина. После годов любви, дружбы, работы и взаимопонимания мой басист просто исчез. Ничего не объяснив, он просто оставил меня "жить дальше". Альфы больше не было, никаких планов больше не было, я даже не знал, чем занимаются наши бывшие музыканты, я игнорировал всех организаторов. На все вопросы я отвечал: "Я не знаю", и просто уходил. За два месяца меня до праха, до пепла, до последней пыли сожгли и истерзали все возможные эмоции. В итоге во мне не осталось ничего, кроме желания вновь оказаться в столь желанных басовых объятиях. Не накричать, не упрекнуть, ничего не выяснять, просто носом уткнуться в самое любимое плечо и не размыкать объятий, дрожа от страха проснуться. Я воспитывал Виталика, всегда. Он был гулякой и раздолбаем, но я вечно осаждал его, не единожды я отталкивал Виталика после запоев или особо колючих сплетен, не давая даже прикоснуться к себе. Я строил из себя холодного лорда, демона, слушая его нежный лепет. Сейчас? А что сейчас? Все, чего я хотел, так это — держать его ладони в своих руках, крепко держать, до боли, до синяков и просто смотреть на него, положив голову на худые басовые колени. Раньше я всегда отводил взгляд, боясь собственных чувств, а сейчас я бы буквально сожрал его глазами, желая запечатлеть в памяти каждую мельчайшую, неуловимую черту лица. Желая мысленно слиться с этим дивным существом, вдохнуть его аромат, услышать нежный голос. Желая, чтобы мертвое сердце опять забилось, сперва с опаской, потом увереннее, ни о чем не жалея, ни на что не тая обиду, просто забилось, пусть на несколько мгновений, но искренне веря в то, что будущее возможно. А кроме этого желания была пустота. Повторюсь, у каждого свой болевой порог, у каждого своя ахилесова пята. Я часто говорил Дубинину сгоряча, что он не сможет без меня, а на деле это я не мог без него. Совсем не мог. Он был моей ахилесовой пятой. Тем единственным, что давало мне жизнь. Да, мой басист раздолбай, он не надежный и трудоголик одновременно, он не стабилен, да, он трус во многом, он еще тот алкоголик, его срывы выдержать почти не реально, он может удушить своей привязанностью, а может держать в холодном плену целыми сутками. Он гуляка, он сорвиголова. Проще связать свою жизнь с легендарным ураганом Катрина, чем с Виталиком. Да, он самый сложный человек из всех, кого я знал, да, он страдает манией величия и кошмарным комплексом неполноценности одновременно. Но он - то единственное, что мне нужно. Единственный, кем я дышу. И для меня он самый прекрасный человек на планете. Самый добрый, самый талантливый, самый лучший. Он мой воздух, мое спасение, мое счастье. Он сам не может быть счастливым, никогда по-настоящему им не был. Он искалечен до мозга костей - каждый хрящ души сломан, но для меня - это самое великолепное создание во всей чертовой вселенной. Он не умеет любить, совершенно, а я хочу отдать ему любовь, что больше тысячи солнц. Я агностик до мозга костей. Пожалуй, я уже родился таким. Но сейчас... скитаясь по серым коридорам невидимого никем лабиринта, сейчас, страдая от боли и ужаса, что не оставляли даже во сне, я готов был отринуть гордость и преклонить колени перед любым божеством, лишь бы мне вернули моего басиста. Ничего я не молил больше, ничего мне не надо было, только забыть это все, как страшный сон. Изо дня в день, мучительно ожидая звонка или приезда, сгрызая губы в кровь, моля лишь об одном миге объятий, я умолял все Зло и Добро всей Вселенной о помощи.

***

Тот день был особенно сложным. Мы встретились с Сарычевым и он сказал, что уходит. Я не стал препятствовать, но явственно осознал, что Альфы больше нет. Потом я был на еще одной встрече. Этот парень, Артур, отчаянно звал меня к себе гитаристом, поил, заваливал комплиментами, обещал золотые горы. Но, черт, я сам не понял почему, я отказал. Без Дубинина мне нету музыки и вдохновения тоже нет. Вообще меня нет без моего басиста. Отказ дался мне с трудом, но я ощутил какую-то дивную легкость, словно инъекцию эвтаназии, позволил себе больше не страдать. Я брел домой по сухому асфальту, солнце сияло так ярко, как будто хотело посмеяться надо мной. Вокруг бушевала жизнь. А я был мертв, просто мертв. Мертвая душа в движущемся по какой-то нелепой ошибке теле, в котором висит на опустошенных артериях мертвое сердце. Я зашел в магазин, взял бутылку водки и пару литров пива. Продавщица, которая начала уже узнавать мою помятую рожу, неодобрительно покосилась на меня. А мне было совершенно наплевать. Будь, что будет. Я больше двух месяцев живой труп, я больше двух месяцев без Дубинина. Я за это время умер, возродился, сломался, сросся, изменился, все пересмотрел в себе, снова умер и восстал живым мертвецом, чтобы бродить по этой земле в укор самому себе. Сон больше не приносил мне отдыха. Почти каждую ночь меня мучило одно и то же видение. Как я 18-летний просыпаюсь в Люберцах, в квартире родителей. Я все помню, все осознаю, но на дворе стоит 1976 год. И я срываюсь, я откуда-то точно знаю, что Виталик на репбазе. Я выбегаю в холодное утро в одной ветровке, накинутой на джинсы и голое тело, в тапках бегу к остановке. Я спешу, я чувствую, что опаздываю. Я бегу в наш старый подвал на нашу репбазу. На автобусе я добираюсь туда, бегу по изломанному асфальту, по щебенке, которой засыпали ямы, я запинаюсь, падаю, разбиваю колено и бегу дальше. Я колочу в железную дверь кулаками, ногами. Я неистово ору: "Бурый открой! Бурый, сука нахуй бля открой! Открой, мне надо поговорить с Дубининым!". Я колочу по холодному железу, не чувствуя боли, мое сердце скачет от гортани до почек, как Рокки молотит по ребрам, мое сердце разрывается и вновь собирается воедино и вопит голосом обезумевшего демона. Я кричу, я продолжаю стучать в закрытую дверь, я утираю пот со лба окровавленными руками и мои слезы смешиваются с кровью. Дверь всегда остается закрытой. Я вернулся домой, привычным движением пнул комбик, желая подключить гитару, но света дома не оказалось. Ну и плевать. Не знаю, почему я не захотел оставаться в темноте, я зажег свечу и в полумраке открыл первую бутылку пива. Боль нахлынула новой волной. Я готов был умереть за одно только право вновь увидеть Виталика, я осознавал, что жизнь моя без него окончена, меня впереди ничего не ждет. Я рухнул на колени. Я закричал, как кричат умирающие на поле брани: — Кто-нибудь! Приди и спаси меня! — Я тут... — раздался голос, который никто и никогда не слышал в нашей вселенной. — Кто ты? — Я. Это Я. Я наблюдал за тобой с первых твоих дней, я качал тебя еще в колыбели. Я дал тебе силы, я дал тебе любовь. А ты должен был отдать это миру. — Верни! Верни мне мои крылья, — одними губами зашептал я. — Я не могу. Виталий — твоя судьба. Ты ведь знал это всегда. — Знал, с первого мига знал. — Так чего ты от меня хочешь? — Верни мне Дубинина. Я не могу. Просто не могу. Дьявол! Даже музыка мне не нужна. Ничего не нужно без него! — Вы были бы на пороге огромных свершений, если бы... если бы ты не сбежал тогда. — Знаю! Я все знаю, будь ты проклят! Я сам себя наказал. Я не покончил с собой только потому, что боюсь остаться с этой болью навечно. Я хочу забвения от боли без него. Верни!!! — мой голос ломался, все тело дрожало. Я даже не осознавал, что говорю с пустым пространством. А ведь в пору было задуматься, что от обилия алкоголя на нервной почве ко мне явилась белочка. Но я готов был умолять кого угодно. — Верни мне Дубинина. Просто верни все назад. — Ты не правильно просишь. — Голос был тяжелым как свинец. Я замер. Что-то в моей душе проснулось, на месте гноящихся ран на спине начали пробиваться крылья. Вот она - нить, за которую можно ухватиться, отчетливо осознавал я, только бы знать, которая из них та самая правильная. — Дай мне исправить все! — заорал я. — Я все понял! Дай мне исправить все! Дай мне изменить свой выбор. Высоко-высоко в небе, там, куда не долетала даже мысль ни одного человека, кто-то загадочный улыбнулся и прошептал: — Да будет так... Он сдунул красную пыль с механизма вселенной и слабо подышал на него, давая колесикам и шестеренкам силы для движенья.

***

Я 18-летний просыпаюсь в Люберцах, в квартире родилей. Я все помню, все осознаю, но на дворе стоит 1976 год. И я срываюсь, я откуда-то точно знаю, что Виталик на репбазе. Я выбегаю в холодное утро в одной ветровке накинутой на джинсы и голое тело, в тапках бегу к остановке. Я спешу, я чувствую, что опаздываю. Я бегу в наш старый подвал на нашу репбазу. На автобусе я добираюсь туда, бегу по изломанному асфальту, по щебенке, которой засыпали ямы, я запинаюсь, падаю, разбиваю колено и бегу дальше. Я колочу в железную дверь кулаками, ногами. Я неистово ору: "Бурый открой! Бурый, сука нахуй бля открой! Открой, мне надо поговорить с Дубининым!". Я колочу по холодному железу, не чувствуя боли, мое сердце скачит от гортани до почек, как Рокки молотит по ребрам, мое сердце разрывается и вновь собирается воедино и вопит голосом обезумевшего демона. Я кричу, я продолжаю стучать в закрытую дверь, я утираю пот со лба окровавленными руками и мои слезы смешиваются с кровью. Дверь распахивается. На пороге стоит и потирает голову Виталик. — Вовчик... — его раздражение сменяется лучезарной улыбкой. — Ты куда вчера бля пропал? Я начинаю хохотать. Стою вот таким дебилом в джинсах и ветровке на босу грудь, с кулаками в крови, со слезами, катящимися по щекам и хохочу, как ребенок в песочнице. Слов нет. Не знаю, почему, но я понимаю, что это все очень важно. Чертовски важно, важнее всего в этой вселенной. А слов все равно нет. Я падаю к Дубинину на грудь и обнимаю изо всех сил. — Эй, Холст, ну ты чего? — шепчет он, нежно гладя и похлопывая меня по спине, — Вова, ты чего? Ты где был? Я волновался вчера. Я не хотел тебя обидеть. Давай забудем все, если ты не хочешь, ты только не пропадай, Вова. — Я люблю тебя. Больше жизни люблю, басовая ты задница, — только и смог прошептать я и прильнул к самым любимым губам. Виталик ответил на поцелуй и втащил мою беспомощную тушу.

***

— Вов! Вова! Воооооова! — толчок по ребрам. — Вова, ты спишь? Вова, я жрать хочу. Я заворочался... боги, как все болит-то. В голове туман. Что я пил вчера? Рига, Луиза, Волшебные сумерки, Дубинин, Альфа, Москва, концерты, репетиции, ноты! О бля, как в голове много нот! Слишком много. Ария! Что такое Ария? Почему это слово в моей голове? Имена, как много в моей голове имен. Что были, и что... Что не были? Бля, сколько воспоминаний... Все болит. И тошнит. Адски тошнит. — Холст! — вновь толчок по ребрам. — Ты, бля, что, умер? Не так уж много мы и выпили вчера с Грановским. Вова, вставай. Я сел на кровати, боясь открыть глаза. Я сжал руками свою голову. Мне казалось, что она разрывается от двух жизней сразу. Я собрал волю в кулак и открыл глаза. Рядом развалившись лежал Дубинин. — Вова, тебе совсем хуево? Вова, а ну глянь на меня? К черту голод. Может, водички тебе? — Виталик ласково прикоснулся к моему плечу. — Дуб! — Заорал я, никакой боли, тошноты и безумия словно и не бывало. Я навалился на басиста и придавил его — Дубинин! Мой! Мой Дубинин! Мой родной! Мой хороший! Ты рядом! Дуб! Дуб! — Я целовал его, не отрываясь. — Ты как тут оказался? Радость моя! Жизнь моя! Басист мой. Ты... мой! Мой! Только мой! Я от тебя никогда не отвернусь! — Бля, Вова, ты вчера головой ударился? Что значит, как я тут оказался? Я тут живу, еб твою мать. Вова? Вовчик, не пугай меня! — Дубинин нервничал, а я не мог взять себя в руки, успокоиться и прекратить покрывать поцелуями эту басовую тушу. — Ты со мной, Виталик. Ты со мной. — С тобой, гитарная ты срака. А с кем мне еще быть? Тебе что, кошмар приснился? — Да, мое счастье, кошмар, страшный кошмар. Что вчера было? — Я постарался взять себя в руки. — Ну, что бля? Мы сбили костяк Арии. Мы попрощались с Грановским, теперь мы снова с тобой в одном проекте, отмечали это. Ну и по ходу переотметили. Что-то ты вообще на себя не похож. — Ария? — Ну да. Наша с тобой Ария, Вовчик. Вот так мы с тобой, два психа, нашли друг друга 9 лет назад и создали наконец-таки свою Арию. И знаешь? Я счастлив. Я рухнул на подушку, Дубинин сполз с кровати и пошел за минералкой. Что происходит, я не понимал. Память адскими образами и странными воспоминаниями, как из фильма, всплывала в моей голове. Я точно понимал, что прожил дважды по 9 лет. Один раз после побега в аду, перемежающимся раем. Второй раз в вечном сотрудничестве с Дубининым. И вот мы создали свою Арию. И эта вторая жизнь - она правильная, она настоящая! Высоко-высоко в небе, там, куда не долетала даже мысль ни одного человека, кто-то загадочный громко смеялся, глядя, как механизм вселенной щелкнул, заскрипел, сорвал все предохранители, стряхнул всю паутину и ржавчину и его колесики полетели вперед, преодолевая все законы мироздания.