Ария, которая не прозвучала

Дальше... дальше было странно. Посто очень странно. Мне оставалось провести в Москве еще некоторое время, проснувшись седьмого июня, я готов был с самого утра лететь на крыльях к Виталику, все изменить, захватить в свои объятия и больше не отпускать. Я набрал заветный номер без тени страха — Как ты? Не разбудил? — почему-то я даже не подумал, что стоит представиться. Да и не нужно было. Дубинин меня узнал. — Привет, Вовчик. Да норма, что ж моему басовому организму будет? Черт, я так рад тебя слышать! — Виталь... ты... Ты, бля, был шикарен. Меня гордость распирает. Ты, чертов сукин сын, молодец такой, что у меня слов нет. Прости меня, Виталь, правда прости. Я вообще не знаю, как оправдаться. Шесть лет бля прошло. Долгих шесть лет. Но то, что я сбежал от тебя, было самой страшной ошибкой в жизни.... Дубинин не дал договорить: — Вова, хватит. Я не держу зла. Спасибо, что пришел, спасибо за теплые слова. Я не держу обиды. — Я не забыл тебя. — А я думал, что забыл. Но черт! Я начинаю вспоминать. Это... это странно, черт возьми. — Встретимся сегодня? — я не стал затягивать — Прости, давай потом. Я тебя наберу. И гудки... Что? Что, черт меня побери? Почему? Как? Вовсе не так я представлял себе этот день. Точно не так. Неужели все же произошла ошибка. Злость на самого себя и жуткая обида камнепадом посыпались внутри. Нет, конечно, ничего критичного не произошло, ничего такого. Но было ощущение, что судьба меня предала и просто посмеялась надо мной. Я прошел в свою комнату, впервые за шесть лет, взял свою старую гитару. Музыка полилась сама собой, руки помнили, руки знали, по моему телу течет музыка вместо крови и ей нужен лишь инструмент, чтобы вырваться наружу. Как я мог сдерживать это в себе так долго? Зачем, черт возьми? Аккорды текли по венам, как противоядие для моей умирающей души, оживляли и вырывались наружу. Над моей головой сияло солнце, бушевали грозы и падали звезды, и все это было и не было, оно было, но только в музыке, только для меня. Это был более реальный мир, реальнее всего, чего только можно коснуться и в то же время это был хрупкий, как тонкая дымка мир, созданный для меня одного — мир моего единения с таинствами музыки. Виталик не соврал. Он набрал меня вечером. И поверг меня в бездну. Нет, не отчаяния и не боли. Просто в бездну, в вечное падение. Он говорил очень долго, а я слушал его голос, наслаждался, но понимал слова и дрожал от ненависти к самому себе. Он говорил, что сейчас все сложно, у него группа, у него много обязанностей, у него совсем другая жизнь, да, он скучал, да, он не смог забыть меня. Он, как и я, не знал, чего ждать от этой встречи. И тут прозвучало худшее: "Если бы ты не сбежал шесть лет назад, мы были бы вместе!". Дубинин говорил и потом пытался сменить тему, говорил о музыке, о группе, о чем-то расспрашивал меня. Но я не слушал, почти не думал. Я родился заново, воскрес, я пережил самое счастливое мгновение в моей жизни и меня вновь ткнули носом в мою ошибку. Ошибку, нахуй, шестилетней давности! Да я давно расплатился за нее, я давно проклял сам себя. Первым и главным порывом для меня было уехать обратно в Ригу. Немедленно, сейчас. Что за насмешки судьбы? Что к черту за издевательства? Дать зыбкую надежду только для того, чтобы с громким хохотом отобрать. И все же я остался. Остался до последнего запланированного дня. Не знаю, зачем. Я ждал, слепо ждал чего-то совершенно несбыточного. В день моего отъезда, когда уже встретился и попрощался со всеми друзьями, сумки были собраны, документы и билеты на автобус ждали меня на полочке в прихожей, а все надежды уже слушали поминальные песнопения... В этот злополучный день в моей квартире раздался дверной звонок. На пороге стоял Дубинин. — Уже уезжаешь? — просто спросил он, заметив сумки. — Да. — Едва выговорил я, подавляя, нахлынувшие эмоции. — Ты остаешься в Риге? Инженером? — Виталик, мать твою! Это зависит от тебя! Скажи хоть слово и я вернусь в Москву! Меня самого аж передернуло от такого откровения. Но я не лукавил, скажи он одно только слово - и я запросто поставлю крест на всей своей прошлой жизни и стремглав примчусь в Москву. Нет, это не эмоции. Это пережившее все на свете чувство, это то, что не смогло умереть и кануть в забытье. Это... эта любовь и есть мой стержень. То единственное, благодаря чему я до сих пор на ногах. — Я... Володя, я много думал это время. Думал, взвешивал. Столько потеряно, да. Но, бля, я хочу быть с тобой! Вы когда-нибудь видели взрыв сверхновой? Нет? Ну, тогда не стоит и пытаться описывать, что творилось в моей душе. Я взорвался, я засиял, я хотел плакать, кричать, благодарить весь мир, проклинать все за эти чертовы несколько дней ожидания и тут же просить прощения и хохотать от радости. А Виталик? Он просто стоял растерянный и смущенный. Самые прекрасные глаза цвета пива смотрели на меня с любовью и нежностью. И ничего, абсолютно ничего в этой вселенной не было нужно. Дубинин взял меня за руку и крепко сжал мою ладонь. — Вовчик, у нас все получится, я хочу дать нам еще один шанс. Я верю, я знаю, у нас все получится. Я не ответил. Я затащил басиста в квартиру и захлопнул за ним дверь. Давно! Еще шесть лет назад надо было это сделать. Я прижал Виталика к стене и впился в него долгим поцелуем. Я словно шесть лет сидел в тюрьме и хлебал пресную баланду, а тут дорвался до шведского стола. Как же я был голоден на Дубинина. Одной рукой я прижимал его голову к себе, запутавшись в русых кудряшках, другой забрался под футболку и ласкал твердый торс. Виталик не отставал, даже очень не отставал, ловкие пальцы уже побороли пряжку моего ремня и воевали с замком джинсов, побороли и проникли внутрь. Я не сумел сдержать крик, когда его рука сильно сжала разрывающийся от возбуждения и пульсирующий член. Я застонал, скользнул губами по шее Дубинина и прикусил мочку уха. Боги! Как же хорошо! Кажется, никогда я не испытывал такого удовольствия, как от его рук. Я развернул Дубинина спиной к себе, одним рывком снял с него брюки. Возбуждение достигло пика, я едва сдерживал себя, чтобы не сильно спешить. Я легко царапнул поясницу, скользнул по бедру и, услышав одобрительное урчание, проник двумя пальцами в плотное кольцо мышц. Виталик вскрикнул, я от возбуждения укусил его за плечо и продолжил мягкие движения. Он стонал, извивался под моими руками, маты перемежались с признаниями и словами нежности. О да! Признания в любви через маты. Вот чего мне, черт возьми, не хватало все это время! Мне до зеленых чертей не хватало этой особой басовой романтики. Потом Дубинин каким-то образом извернулся, выскользнул из моих рук, прильнул поцелуем к моим губам и заключил в объятия. — Ты меня, последнего ума лишаешь, — зашептал он отрывисто. Не прекращая целовать и терзать мое тело Виталик втолкнул меня в комнату и повалил на диван, резко сдернул с меня брюки и... О черт! Бля, нет! Весь мир сжался до размеров макового зерна и сразу разросся до размеров сотни солнц, когда его рот коснулся головки возбужденного члена. Мир померк, я растворился в удовольствии. — Я сдурел от близости... от того, что рядом человек, к которому столько испытываешь. Басист едва ворочал языком, дыхание еще не восстановилось. Мы лежали обнявшись на неразложенном диване, на узлом скрученном покрывале, по комнате были разбросаны вещи, а слышно нас, небось, было и в соседних домах. Но все это... так неважно. — Все хорошо. Когда ты рядом, все хорошо, — ответил я и чмокнул его в небритую щеку. — Так ты вернешься в Москву, Вова? Мы же все решили. — Да, — коротко ответил я. — Я больше никуда не пропаду. Виталик молча обнял меня. Я был счастлив. Просто счастлив и лишних слов для описания не надо. — Виталик, я опоздаю, если не отлипнешь. Мне надо ехать. Закрыть дела, все объяснить людям и я вернусь. — Я сейчас закрою эту чертову дверь и проглочу ключ! — Виталик, родители все равно придут. — К черту их. Соседи мусоров раньше вызовут от наших криков. Я уж заставлю тебя орать. Я по-кошачьи улыбнулся и, навалившись на Дубинина всем весом, нежно поцеловал. — Потом все наверстаем. Давай, собирайся, басовая задница. Пара недель и мы вместе. — Произнес я, натягивая джинсы.

***

Обратная дорога в Ригу была не в пример легче и радостнее. Да, я уезжал из Москвы, от Дубинина, но совершенно с другой целью. Я ехал, чтобы все закончить ТАМ и с легким сердцем вступить в новую жизнь. На этот раз не сбежать от боли, не искать забытья в новом месте, а переехать, чтобы жить. Люди вокруг казались такими красивыми и счастливыми, солнце светило совершенно по-особому. Я не переставал улыбаться, как пьяный влюбленный подросток. Впереди ждали сложности. Только переехав границу, я понял, что мне придется все как-то объяснять Луизе. Да, непростая задача. Но так нужно. Когда видишь четкую и такую желанную цель, все становится куда проще. Рига. Автовокзал. Я не стал брать такси, я хотел пройтись по этим улочкам еще раз. Прежде, чем приду домой, прежде, чем начну... начну заканчивать свою старую жизнь. Камни брусчатки приятно давили сквозь тонкую подошву летних туфель, я специально выбирал дорогу по старым узким улочкам. Почему-то сегодня я был совершенно уверен, что за каждым окном живут непременно счастливые люди.

***

Я все решил. Я поставил жирную точку, которая должна была стать точкой отправления в моем новом пути. Я уладил вопросы с работой. Стараясь максимально не ранить Луизу, уладил вопрос с личной жизнью. Она предпочла тоже съехать с нашей старой квартиры, а мне надо было две недели отработать. Так, что мы пробыли там еще некоторое время, я спал, свернувшись на кухонном диване, но и не думал ни на что жаловаться. Мы болтали по телефону с Виталиком часами, с работы, с дома, с будки на почтамте. Остальное свободное время я бродил по улицам, дышал полной грудью, наслаждался совершенно особым ощущением того, что я живой, казалось, еще миг, я задумаюсь, погружусь в свои грезы и воспарю над городом. Мы считали дни, часы, мы жили мигом, когда вновь будем вместе. И время летело, день пролетал как час, это ожидание было сладким и вовсе не мучительным. Оно было прекрасным. Время, когда в голове все вставало на место, все обретало смысл, время, когда чувства оживали, все твое тело обретало истинную форму. Я купил себе новую гитару. Потратил хорошенько сбережений, но новенький белый Фендер радовал глаз и руки. Одно из важнейших решений — я решил, что вернусь не только в Москву, к басисту, к прежней забытой жизни, я непременно вернусь к музыке. Просто потому, что иначе нельзя, я и есть музыка, а гитара — такая же неотъемлемая часть тела, как голова, а может и важнее. Отработав последние две недели, уладив все дела, я выехал в Москву. Я ехал ДОМОЙ. Это было совершенно особое ощущение, я возвращался из добровольной ссылки. Глядя в окно, я совершенно четко осознавал, что наконец в моей жизни все правильно.

***

— Вова, ты думаешь о том, же о чем и я? — промурчал Дубинин, удобно устроившись у меня на животе — Дай передохнуть, Виталик, я же не железный, — я почесал ему подбородок, как настоящему коту. — Фу на тебя, Володя. Во первых, ты не железный, ты приятный и теплый. Во вторых, я о другом. Ты вернулся, мы вместе, все отлично. Пора возвращаться в строй. Долго ты еще будешь гитару втихаря мучить? Ты профессионал, мать твою! Вовчик, ты прекрасен. Ты талантлив, черт возьми! Пора возвращаться в строй. Пора возвращаться на сцену. Я мечтал об этом. Знаешь, сколько раз я думал о том, каково было бы, если бы изначально мы работали вместе? Ты бы взял меня в руки, вышиб всю мою дурь, мы бы жили вместе, работали вместе, писали вместе. Ну еб твою мать? Ну почему не начать сейчас? Я вздохнул. Черт! А и правда! Ну почему не вернуться на сцену вместе? Все вновь как тогда. Я же тоже этого хотел сильнее всего. Разделить творчество со своим басистом. — Я... в общем... Ох, Дубинин, ты уверен, что хочешь, чтобы мы вместе работали? — Я? Я очень. И верю, что у нас получится. — У меня слов нет. Виталик, я и не думал тебе предлагать после того, как исчез, после... Ну, вообще после всего, вот так сразу. Бля, но я очень хочу. Дубинин просиял. Он подорвался, чмокнул меня в губы. — Ну и отлично! Вова, это же замечательно! Костяка у меня все равно нет. Все это не то. Мы создадим новое, с нуля, наше личное начало. Альфа! Больше слов не надо было. Альфа! Новое начало всего! Мы создали группу. Все пошло как по маслу. Альфа. Наша новая жизнь, наша новая музыка, новые мы. Виталик не врал, в Альтера Вита костяка как такового не было, все держалось на пиве и честном слове, все это совсем не было жаль. Мы начали работу с Виталиком. Сперва сами. Удивительно, мы правда тратили вечера, ночи и целые сутки на работу с материалом. Мне пришлось вспомнить очень многое, а Дубинин поражал меня своим рвением, с его энтузиазмом у меня практически не оставалось свободного времени. Глаза цвета пива сияли неземным огнем, он был увлечен, он летел вперед, работал за троих, а я самым счастливым существом просто парил рядом. Наши свидания и были нашими репетициями, наша работа стала нашей жизнью, наши разговоры, наша романтика и наши обсуждения рабочих моментов были одним целым. Мы с Виталиком были одним организмом, который синхронно развивался, вместе думал и чувствовал. Когда мы были не вместе, музыка невидимой пульсирующей нитью связывала нас, а в центре этой нити бились два сердца, под звуки рока ставшие одним. Вместе мы собрали новый состав, на ударные пришел Сергей Сафонов, а вокалистом стал Сережа Сарычев. Дубинин остался с басом и бэк вокалом. Хэх, возможно, звучит странно, но учитывая то, что это безумное создание вдруг взяло себя в руки настолько, что тащило на себе добрую половину административной работы, при всей моей любви к его голосу, я не смел требовать с Виталика ничего большего, чем бэк-вокал. А Дубинин и правда преобразился, этот тролль в человеческом обличии, это проклятие всех законов бытия стало сильным и пробивным. Он боролся за каждый наш трек, он до седьмого пота отрабатывал каждую репетицию, он отдался мне и музыке целиком, до последней капли крови.

***

— А мы не слишком круто берем? — Сарычев шикарный вокалист, но как всегда в себе сомневался, — По-моему, для первого концерта это слишком... Когда нас стало четверо, мы вновь сняли свою старую репбазу. И сейчас сидели там, обсуждая первое выступление. — Нормальное место. Серега, твое дело спеть. Я, что смог, то нашел. — пробурчал Дубинин, не выпуская сигарету изо рта. — Нормальный дом культуры, кстати, в том же сдании пивная, которую облюбовали местные байкеры, народу будет тьма. — А я тебе о чем? А ну как налажаем. — Серега, бля! Не беси и не неси хуйни! Налажаешь, я тебе ноги оторву! Ноги нужны? Ну так не лажай, бля! — Дуб, я переживаю. Мы круто берем. Слишком круто. — Тебе не нравится что-то? — Нравится. Но слышал, вон соседи наши, тоже пацаны тут репетируют, чего-то не поделили с жильцами дома напротив дома офицеров, где зал сняли? Так закрыли ребят на 15 суток, а с вокалиста вообще подписку взяли. — Пиво и телок они не поделили под окнами жильцов. Музыка тут при чем? Заебал, Серега! Твое дело выучить текст и спеть. Не перепить и не подраться тоже идеально было бы. — А тебя, Дубинин, это не касается? Я за твою дурь переживаю, а то собирать тебя потом неделю по всем притонам Москвы, угадывая, под какой ты блядью. Виталик вспылил. — Я лажи дожидаться не буду! Сейчас тебе ноги оторву! — А ну заткнулись оба! — я не выдержал и гаркнул. — Три месяца работаем и все хорошо. А тут вам, бля, моча в бошки ударила? Сходите, хуями еще померяйтесь и опрос проведите, кто больший раздолбай. Вы ж никогда не ругались. Соберитесь, а то я сам обоих разберу, а потом соберу. — Инженер херов, — беззлобно буркнул Виталик. Сафонов, сидя за своими барабанами, в наши терки не влазил. — Мы сегодня работать будем? — устало вздохнул он. — Или вы тут хоть морды друг другу бейте, а я домой пошел. — Будем, будем. Успокоились все и взялись за дело. Вы двое, чтоб я больше не слышал, как вы грызетесь, кто лажает, а кто по бабам шляется, кому много, а кому мало. Все бля будет! — начал утихомиривать их я, — Ваше дело группа. Думайте о ней, только о ней и все будет хорошо. Нет, вы не подумайте, скандалов в нашем коллективе практически не было, особого раздолбайства тоже. Но Дубинин и правда раздобыл нам до боли популярный зал. Для первого раза даже мне это казалось слишком. Но Виталик был уверен в себе и в нас, он круто брал, но действительно этого хотел. После шестилетнего простоя и я здорово сомневался в том, что первый успех будет грандиозным. Зато, в отличие от Сереги я точно знал, что сделаю абсолютно все, только чтобы не налажать. Успех Альфы был для меня важнее всего. Это было детище, на которое уже не было надежды. Я смотрел на группу, как на замерзшего при -50 и каким-то чудом спасенного кота, и каждый миг боялся, что от малейшего движения он умрет. Нет, я не вру, Альфа стала моим детищем, моей плотью и кровью, тем, во что я верил и тем, чему готов был отдать все свои силы. Я волновался побольше, чем Сарычев, но не имел такой роскоши — открыто демонстрировать свой страх. — Я ведь тоже переживаю, — едва слышно произнес Дубинин, когда мы шли по домам, — Вова, мне страшно. Знаешь, я валяю дурака, страдаю хуйней, бухаю, развлекаюсь, играю, работаю, а внутри огромная черная дыра из страхов. Мне скоро 25, Володя, а до сих пор все шло прахом. Я все силы вкладываю, но я боюсь, я не верю до конца, ну бля, просто не может быть, что мне наконец повезло. Я обнял басиста за плечи и привлек себе. — Все будет хорошо, Виталик, сложно, но хорошо. Ты молодец. Дурень ты сука, что не ценишь себя, но я то вижу и знаю на сколько ты силен. Ты со всем справишься, мой Кот. Будет тяжело, но все будет хорошо. — Я чмокнул его в лоб. Дубинин ответил мне нежным поцелуем и обнял меня за талию. — Будет, Вова, все у нас будет. Я выбираю сложную жизнь, но с тобой. Он вновь меня поцеловал, провел ладонью по спине и сжал мою ладонь. Мы стояли ночью на пустой улице, не в силах расцепить объятия, не в силах отпустить друг друга. Я чувствовал, как растворяюсь в этом человеке. Виталик гладил меня по голове, зарывался в мои волосы. Его пальцы скользили по моей спине, плечам, перебирали мои пальцы и чертили линии на моих ладонях. Он прижимался, словно, желая втереться в меня. — Ты лучше меня, Холстинин. Ты умнее меня, добрее меня, сильнее меня. Я иногда не знаю, что мне с тобой делать. — Прошептал он и вновь нежно поцеловал меня. В такие моменты я деревянный. Я на девятом небе от счастья, но не могу и слова из себя выдавить. Мое счастье рядом с этим басистом настолько огромно и необъяснимо, что я и сам перед собой не могу на многое ответить. Я все еще жил с родителями, а Виталик в съемной комнате, идти нам было некуда, поэтому почти всю ночь мы бродили вдвоем. Два клинических долбоеба с кофрами за плечами бродили по Люберцам. Но нам не было дела ни до чего. Мы разговаривали, обнимались, мы делились фантастическими идеями и фантазиями. Мы строили планы о заоблачных горизонтах, о других странах, о концертах, о полных залах. Мы строили планы о нашем будущем доме, особом месте, котогнезде, закрытом ото всех вокруг, только нашем месте, где нам будет спокойно и тепло. О месте, где мы всегда будем ждать друг друга, а на кухне нас будет ждать вкусный ужин и бокал холодного темного. Я целовал Дубинина, вдыхая его сладкий, слегка табачнй запах, терся щекой о его грудь, лежал у него на коленях. Я слушал, как он в пол голоса поет мне и при неверном свете луны различал самую любимую улыбку. Наше всеохватывающее счастье, моя любовь, что больше всей вселенной. Мой личный хрустальный замок, на который боишься даже дышать, чтобы ничего не нарушить. Боги, как я боялся, что это вдруг исчезнет и с утренним туманом растает навсегда. Жопа ныла от твердых лавочек, а губы потрескались от поцелуев в октябрской ночи, но я был необыкновенно счастлив.

***

— Суки бля! — орал Дубинин со сцены, — чек бля 20 минут назад начался! Заебали, долбоящеры херовы! Еще раз опоздаете, я вам собственным ремнем время на сраках набивать буду! — Виталя, уймись, — Сарычев аж попятился, — пробка в центре, авария. И так три квартала пешком шли. — Вы у меня тридцать три пешком бежать будете, если облажаетесь! Че стоим? Сватать вас не собираются. Весла взяли и на борт. — Дуб, бля! — подал голос Сафонов, — Я вообще-то драммер, а Серега вокалист. Весла у вас с Володей. — Я вам бля балалайки повыдаю! Дуб сегодня нервничал и дергался, как девица на выданье. Я смотрел сквозь пальцы на его припадки. Сам был на взводе, но понимал, что должен быть сильнее. Время неумолимо ползло к началу концерта, а зал... зал оставался пустовать. Пусто, еб твою мать! На Виталика жаль было смотреть, я дергался, как на иголках, но держал себя в руках. Я посмотрел на часы. Ровно восемь вечера! Пусто! Черт! Неужели провал с первым же выступлением? Быть такого просто не может! Да я Дубинина по кускам потом не соберу, и сам соберусь вряд ли. Руки дрожали, я потянулся к фляжке, глотнул, легче не стало. Виталик как-то резко присмирел, перестал орать на музыкантов. Организаторы ходили кругами и по-волчьи смотрели на нас, а я не мог поднять глаза на басиста. Снова со мной провал? Снова он так верил, так старался и опять, что-то пошло не так. Прошло, шаркая ногами, как старый пьяница, долгих полчаса. Сереги сидели как тараканы за батареей, притихшие и напряженные, они пускали по кругу бутылку портвейна. Виталик сидел на полу, облокотившись на сцену и цедил Балтику. Не глядя на басиста, я присел рядом. — Все будет хорошо, Виталик. Не кисни! — Я не кисну, Вов, я на позитиве. Я держусь. Все хорошо. Как же хотелось обнять его сейчас, прижать к себе и прошептать миллион нежных слов. Но такого права при людях у меня не было. — Мы еще подождем. Все будет хорошо, моя радость, — только и смог прошептать ему. Еще 20 минут. Виталик вылез на сцену. — Ждем до девяти и по домам. Завтра разбираться будем. — А я бы лучше напился — подал голос Сафонов. — Вот и напивайся! А я сказал: "По домам!" Я знал, что Виталик оттолкнет меня и пойдет в свою комнатушку ужираться до синих чертей. Знал и ничего не в силах был поделать. Что вновь пошло не так, я не понимал. И тут... Тут дверь распахнулась. Да-да! Как в дешевых американских мелодрамах, вдруг произошло чудо. Спустя почти час после назначенного времени, дверь распахнулась и внутрь ввалилось по меньшей мере человек 30 байкеров. — Бля, пацаны, а говорили, что концерт будет. А вы тут бухаете? — сказал здоровый бородач. — Концерт на восемь. — Ну сука бля! Опять напутали. Кто орал, что на девять? Пацаны, мы опоздали? Ну бля, ну будьте людьми! Хоть пару песен для ветеранов дорог, а? Мы заплатим, лично! Я просиял, Дубинин вскочил на ноги. — Договоримся! — сказал он и протянул бородачу руку. К моменту, когда мы оказались на сцене и доиграли первую песню, в зале было уже не меньше пятидесяти человек. Под конец выступления помещение ломилось, тут были не только байкеры, были другие металлисты, панки, цивилы, куча девчонок. Люди были довольны, черт возьми! Я не знал, кого благодарить, но я преклонялся перед всем мирозданием сразу. Это был успех, толпа подпевала нам, впервые увидев, толпа была довольна, Виталик вошел в раж и буквально светился. Мой басист счастлив! Высоко-высоко в небе, там, куда не долетала даже мысль ни одного человека, кто-то загадочный сидел с довольной кошачьей ухмылкой. Таинственный механизм вертелся вовсю, рождая саму жизнь, выпуская наружу тонкие струи истины. Это был, конечно, не тот успех, и не тот результат, которого мы ожидали. Но это было куда лучше, чем ничего. Я поверил в чудо. И еще сильнее поверил в него, когда увидел сияющего Виталика с утра. Он пылал от счастья, он болтал не затыкаясь, мы обсудили каждую песню, каждую ошибку, лажу, все, что получилось круто, и что надо улучшить. Мы говорили о концерте не умолкая несколько часов, я слышал самый любимый звенящий от восторга голос и верил в чудо. Пламя Виталика сжигало меня дотла и нежно согревало одновременно. Я вновь удивился сам себе, как жил без этого человека и без музыки так долго.

***

Время шло, наша Альфа только крепла. Концерты были постоянно, наших личных треков становилось все больше, мы обзавелись собственными поклонниками, нас звали и узнавали. За год мы успели покататься даже по другим городам и исколесили всю московскую область, а в самой Москве чаще появлялись, чтобы где-то отыграть, порепетировать, провести встречи, чем банально напиться и пару дней отоспаться. Спустя время мы с Виталиком сняли комнату в трешке на крайней станции метро. Мы обзавелись нашим миром — маленькая комната: раскладной диван, огромный шкаф, пара стульев и старый телефизор, вокруг сплошь мои гитары, ноты, провода, микрофоны, бумаги и книги. Все так просто, все на куче, это не назовешь семейным гнездом, но это было наше особое котогнездо, место, где мир не смел коснуться нас. Как же я был счастлив засыпать, уткнувшись носом в плечо своего басиста, какое наслаждение было не выпускать его рук. Какое это непередаваемое счастье — чувствовать его всегда, даже сквозь сон Виталик, возясь по кровати, находил меня и обнимал так, что не продохнуть. Это было больше, чем просто любовь, больше, чем дружба, больше чем сотрудничество. Это было абсолютное единение с человеком. Обнимать его, целовать, гладить каждый изгиб тела, засыпать в его объятиях и при всем при этом без умолку говорить. Удивительно, прошло столько времени, столько лет, мы были вместе на концертах, на репетициях, дома, на отдыхе, казалось бы, должно надоесть, но нет... Ничего подобного, наш диалог был бесконечным, подобным тому, который вечно крутится у любого человека в голове, мы договаривали друг за другом фразы, доигрывали друг за другом мелодии, мы смотрели друг другу в глаза и слов не нужно было, но слов было очень много, чем дальше, тем больше, чем дальше, тем нежнее. Я искренне не понимал, что происходит, никогда и нигде я не видел подобного, я не чувствовал земли под ногами от всепоглощающего счастья. Впервые в жизни я начал бояться смерти — я боялся, что меня не станет и это все закончится, я боялся оставить его, я боялся, что этот нежданный рай закончится. Да-да! Я боялся не столько перестать быть, как того, что с моим исчезновением исчезнет эта огромная любовь, что больше целого мира. Мои басист стал моим всем. Чем дольше длилось это счастье, чем сильнее и нежнее становился Виталик, тем сильнее я боялся потерять это все, тем больше страхов, опасений и тревог было во мне. Это как найти самый драгоценный камень во всем мире и не выпускать его из рук, боясь, что отберут. Каждый запой Дубинина, каждая, даже мелкая, проблема с группой, каждая очередная сплетня о его загулах были для меня маленькой внутренней казнью и заставляли содрогаться. Удивительное состояние — ты в вечной неге, которую и описать не в силах и при этом ты на постоянном взводе от страха потерять это счастье. Так любить нельзя, такую преданность испытывать просто невозможно.

***

Итак, зима. Подходил к концу такой тяжелый, но такой невероятно счастливый 1984 год. 30 декабря Виталик был на встрече в Ленинграде, там на весну планировалось наше участие в большом фестивале. Я? А, что я? Я сидел дома, я сослался на плохое самочувствие и отправил Дубинина одного, а на деле я был просто уставший и на взводе. Тяжело объяснить, что именно, но что-то адски глодало меня, неясная тревога, предчувствие, волнение. Все на кучу. Я слонялся по квартире, не зная, куда себя приткнуть. Я уже сотню раз садился за работу над музыкой, но ничего толком не получалось, я бродил на перекур, шугая своим демоническим обликом соседей и искал, чем занять свои мозги и руки. В один из таких походов, в коридоре громко заорал телефон, я тут же оказался рядом и взял трубку. — Алло? Вова, ты? — Привет, мой кот. Ну, что ты там? Все переделал? — удивительно, но один только голос Виталика вмиг снимал с меня любую тревогу — Да, Вовчик, уладил. Но бля, слушай... тут такое дело. В общем, Вов, ты только не ори... — Ну, что уже? — Вова, я паспорт отсеял, вот сижу на вокзале, как дибил, и ... — Черт! Дуб! Ну еб твою мать сука! Как ты мог? Дуб, завтра Новый Год! Ну как ты доберешься домой? Чем бля ты думаешь вообще? — тревога и раздражение резко вернулись, меня забила дрожь. Ну как??? Как он может быть таким раздолбаем? Я тут его жду, я часы считаю до его возвращения. А это басовое отродье умудрилось черту в жопу засунуть паспорт! — Вова, я как-то порешать постараюсь. Ну, может там обаяние проявлю, червонец проводнице всуну, совру, что-то, ну типа я меняю или еще, что-то... — Бля, Дуб! Тебя нахуй без няньки из дома выпускать нельзя! Тебя за руку водить вечно нужно! Ну как ты так умудряешься? — Ну да, Вовчик. Так оно и есть. Но бля! Я порешаю. Постараюсь. Просто это... ну, если не получится, ты уж извини, не жди меня, не сиди дома, сходи куда нибудь. — Виталик... — Вова, я постараюсь, честно. Просто, ну, если, что, ты не переживай. Гудки. Ну и как я мог не переживать? Я смачно выругался, вломил по стене кулаком так, что люстра задрожала и дальше двинулся на балкон. Вот тебе и предчувствие, вот тебе и дурные мысли. Неужели? Новый год без моего басиста. Ну и куда мне идти? Что мне делать? Нахуй мне вообще кто-то. Ну сука нахуй бля! Как можно было поехать в другой город и проебать паспорт? Дэка от баса у него вместо головы! А в душе заворочался мерзкий могильный червячок: "А ну как соврал Виталик? Ну вдруг он не хочет ко мне, вдруг у него другие планы поинтереснее? Ну вот и нашел чем оправдаться". Я попытался прогнать мерзкую гадину, но хер мне, а не спокойствие, подозрения — слишком едучая дрянь, от них так просто не отмахнешься. Я подошел к холодильнику, достал бутылку коньяка и сделал из горла два больших глотка, вроде бы чуть отпустило. Страх, что Виталик может не приехать, перерос в злость. Я устроился на диване с бутылкой пива и гитарой и постарался отгородиться от мира. Да, я панически боюсь потерять наши с Виталиком отношения, так сильно боюсь, что порой это доходит до безумия, но я должен был взять себя в руки. Перед глазами начали мелькать образы воспоминаний. Вспомнились наши совместные поездки на концерты, то, как мы гуляли до и после выступлений, как пили пиво в маленьких забегаловках, просто болтая о жизни, как часами лежали обнявшись в автобусе. Как мы носились словно дети по московскому зоопарку со сладкой ватой. Это был славный день, мы приехали с концерта только под утро, не спали почти двое суток, но не пожелали расходиться по домам. Зоопарк показался прекрасным местом, чтобы убить время. Окружающие небось думали, что два мужика перебрали лишнего с самого утра. А мы были просто счастливы, дурачась и рассказывая друг другу полный бред, мы находили укромные уголки, чтобы пообниматься, Дубинин, наглое басовое создание, хватал меня за руки и начинал целовать, как только с горизонта пропадали люди. Между нами словно проходил ток, давая энергию, когда ее уже вовсе не должно было быть. Да, это был один из удивительных дней, тогда мы вообще не желали расставаться, мы пробыли вместе до позднего вечера, Виталик обнял меня за плечи, как старого товарища и самого близкого любовника и, наплевав на зевак, мы так шли пешком по освещенным аллеям и улицам, пока могли. Злость стихла. Как ни крути, а мое счастье только рядом с ним. Это сильнее любви, сильнее близости и секса, мы два безумца, обретшие друг друга, переплетенные артериями и венами. За гитарой и пивом пролетели часы, теплые воспоминания сделали свое дело, раздражения как не бывало, но я отчетливо понимал, как за эти пару дней соскучился за Виталиком. Как хочу его увидеть. Может, так вселенная и устроена? Стоит нам обрести покой и все встает на свои места. Он приехал, он сумел проехать без документов, уж как извивалась эта наглая жопа, я не знаю, но Виталик способен на любое невозможное, когда действительно хочет. Я выскочил в холодный подъезд и крепко обнял Дубинина, чтобы никто не увидел. В ответ он впился в мои губы долгим поцелуем — Я так соскучился, Володя! Он рядом! Снова все хорошо. Может и раздолбай, но это мой раздолбай и он нашел способ быть рядом. Камень рухнул с моего сердца. — Я тоже, моя радость, я тоже. — В ответ я подарил ему поцелуй еще дольше и еще слаще. — Завтра никакой работы! — промурчал Виталик. — Завтра никаких реп, никаких музыкантов. Завтра только мы вместе. Кино, вино и домино! Прогулки и жратва. Только ты и я, все остальные нахуй! Так и было. Мы провели вместе еще один удивительный день, неожиданно теплый в середине зимы. Пешие прогулки по Москве были нашей особой страстью. Уж не знаю сколько мы наколесили, но к вечеру мы были словно дети. Даже совершенно не сентиментальный Виталик, как ребенок, предвкушал некое чудо. Мы шли в пустом парке под желтыми фонарями, вновь, послав все к чертям, мы держались за руки, на чистом небе сияли яркие звезды, пробиваясь к нам сквось свет огней мегаполиса. Мягкий свет уличных ламп играл в глазах цвета пива, Виталик крепко держал мою ладонь. — Ты меня любишь? — Вдруг спросил я. — Конечно. — Почему ты иногда отстраняешься? Почему ты порой холодный, злишь меня и бесишь? — Вова, мне не легко. Поверь, солнышко, мне чертовски не легко. Ты думаешь, я любил когда-то? Так, чтобы по-настоящему, всем сердцем, всей душей, не только тело, а всего человека целиком, так, чтобы бежать к нему просто, чтобы увидеть. Нет конечно. Да знаю, знаю. Пока ты был в Риге, я тут мужиками и бабами не перебирал, что приплывало, то и ебал, с чем было интересно, с тем и встречался. Сейчас иначе, Вова, я сделал выбор, я хочу разделить с человеком всю жизнь. Из всего этого мира, его возможностей, страхов и догматов я выбираю человека, которого люблю. Я дурной иногда, жестокий, обижаю, раню, я пилю палку, на которой сижу. Да, бля, Вова, я знаю... своими выходками я и нас, и группу под удар ставлю. Но я работаю над собой, как могу, работаю. — Ты сильный, мой кот, ты сильнее, чем думаешь, Дубинин. Ты сможешь. Доверяй мне и мы все преодолеем вместе. — Я сжал его руку еще сильнее, остановился и крепко обнял, я не мог насмотреться в его глаза. Таких слов от Виталика я не ожидал. Они перевернули все во мне, я враз осознал, как безумно люблю этого человека, как много уже мы друг для друга сделали и... и я теперь уверен, что впереди нас ждет только хорошее. Домой мы пришли совсем поздно, только и осталось, что времени на скорую руку накрыть на стол и к бою курантов усадить свои жопы на диван. Наши соседи свалили к родственникам. Мы были одни. Последние пять секунд уходящего года, игнорируя шампанское, мы разлили Старый Таллин по рюмкам. Пять! Бамммм! Четыре! Бамммм! Три! Бамммм! Два! Бамммм! Один!!! Новый год настал. Наш с Виталиком год, начатый поцелуем самых любимых губ! Высоко-высоко в небе, там, куда не долетала даже мысль ни одно человека, кто-то загадочный тяжело вздохнул, взял в руки песочные часы и вновь перевернул их.