Грачиные следы

      — Я думаю, он отказал ей, — задумчиво произнесла герцогиня Кентская, обращаясь к своему брату Леопольду.       Тот задумчиво кивнул.       — Ты ожидал этого, дорогой брат? — с удивлением спросила герцогиня.       Леопольд отрицательно покачал головой.       — Нет, моя дорогая. На самом деле, это было последнее, чего я мог от него ожидать.       — Я всегда считала его бессердечным человеком, который идёт к своей цели, не слишком заботясь о средствах. Мне казалось, он намеренно кружит Дрине голову, чтобы через неё оказывать влияние на парламент.       Леопольд проницательно посмотрел на неё и пробормотал себе под нос: «Этот портрет слишком напоминает мне кое-кого другого».       — Что-что? — переспросила герцогиня. — Я не расслышала, что ты сказал.       — Я полагаю, дорогая сестра, — ответил Леопольд, — что это мнение сложилась у тебя не без участия лорда Конроя.       Герцогиня стиснула подлокотники кресла, в котором сидела.       — Что ты хочешь сказать этим, Леопольд? — взволнованно спросила она.       — О, только то, что люди иногда бывают склонны судить других по себе.       Герцогиня оскорблено поджала губы.       — Как, дорогой брат! — воскликнула она с горечью. — Неужели и ты отвернулся от меня? Как будто мало тех унижений, что я ежедневно терплю здесь. И от своей собственной дочери!       Леопольд мягко положил свою ладонь на руку сестры.       — Кстати, о Виктории. Для тебя это шанс, моя дорогая, попытаться вновь сблизиться с ней. Теперь, когда ей кажется, что её маленькое сердечко разбито, кто, как не родная мать, может предложить ей утешение!       Герцогиня покачала головой.       — Нет-нет, дорогой брат. Я уже оставила всякую надежду. Каждый раз, когда я пытаюсь, она отталкивает меня.       — Ради Бога, Виктория! — с досадой воскликнул Леопольд. — Хоть ты не веди себя, как обиженный ребёнок. Ты — её мать, и ей не обойтись без тебя, что бы она ни говорила. Конечно, ваши отношения в настоящий момент далеки от идеала, но если бы ты приложила усилия, я уверен, рано или поздно дочерние чувства взяли бы верх над детскими обидами. И сейчас как раз тот самый момент, когда это было бы весьма уместно. И я полагаю, что и приезд Альберта теперь, возможно, будет встречен более… благосклонно.       — Значит, ты думаешь, что всё складывается удачно? — спросила герцогиня. — Вид у тебя не слишком довольный.       Леопольд задумчиво постучал себя пальцем по подбородку.       — Не люблю ошибаться в прогнозах, дорогая сестра, — ответил он, помолчав.       — Ты бы предпочёл, чтобы он и дальше вертел Дриной, как ему заблагорассудится?       — Разумеется, нет, — сказал Леопольд. — И, конечно, мы должны сделать всё, чтобы освободившееся место рядом с Викторией занял правильный человек.       — Так и будет, Леопольд, я уверена! — горячо произнесла герцогиня. — Я думаю, как только дорогой Альберт приедет к нам, Дрина и думать забудет об этом ужасном старике.       — И всё-таки, — задумчиво проронил Леопольд, — мне хотелось бы знать, что у него на сердце.       — Зачем? — изумилась герцогиня. — Он вскоре исчезнет из её жизни, как страшный сон!       — Хотелось бы верить.       — Ты думаешь, это какой-то новый коварный план? — спросила герцогиня с тревогой.       Леопольд пожал плечами.       — Я думаю, — сказал он медленно, — что лорд Мельбурн — умный и искушённый противник. И это уже достаточно плохо. Но знаешь, дорогая сестра, что может быть хуже, чем умный противник?       — Что, Леопольд?       — Противник непредсказуемый.

***

      Возможно, Леопольд был прав, и, приди его сестра в нужный момент, Виктория бы разрыдалась на материнской груди, забыв (по крайней мере, на время) о своих «детских обидах» перед лицом горя, которое заставляло все прошлые беды меркнуть на своём фоне.       Однако сейчас момент был упущен. Виктория сидела перед зеркалом в своём будуаре, глядя на лежащие перед ней белые орхидеи, наполнявшие всю комнату тяжёлым ароматом. Слёзы её высохли, и она могла думать лишь о словах леди Эммы.       «Он не открывал свои оранжереи со времени побега жены», — шептала она про себя, словно заклинание. Значило ли это, что, несмотря на всё, что он сказал ей в Брокет-холле, лорд М. всё-таки испытывает к ней те же чувства, что и она к нему?       Слова, сказанные им на балу, утвердили её в этой мысли. Да, сомнений быть не может, он любит её. Он любит, он хотел бы быть её Лестером. «Вне зависимости от их чувств», — сказал он. А имел в виду, несомненно: «Вне зависимости от наших».       Он любит её, но хочет её покинуть, ради того, что считает правильным!       Виктория не могла уснуть в эту ночь. Она металась на горячих простынях, и даже тихое поскуливание Дэша казалось ей раздражающим. Она должна услышать это от него! Без намёков и недомолвок. Она должна услышать, как он скажет, глядя ей прямо в глаза: «Я люблю вас».       Ей казалось, что одно это слово, прозвучав, сокрушит на своём пути все препятствия.       Да и какие, в сущности, препятствия могли встать между ними?       «Я пока ещё королева, — говорила себе Виктория. — Я имею право сама решать свою судьбу».       Только бы услышать это от него! Это, несомненно, сделало бы её такой сильной, что она преодолела бы всё. Она ощущала, что может свернуть горы и переплыть океан, только представляя себе его лицо, когда он будет произносить эти слова. Он будет серьёзен, разумеется. Ей нравилась его улыбка, и то, как она заставляла появляться в уголках его глаз морщинки, похожие на следы грачиных лапок, но, конечно, говоря с ней о любви, он будет серьёзен.       Он будет серьёзен, и в глазах его, возможно, будет некоторое беспокойство. Беспокойство о будущем? О, конечно, это не будет тревога о том, как она воспримет его слова. Ведь он знает, что её сердце принадлежит ему навсегда!       Но как можно беспокоиться о будущем, если это будет будущее, в котором они смогут быть вместе? О, она скажет ему, что единственное, чего она боится, это прожить без него ещё хотя бы один день!       Никто и никогда теперь не сможет их разлучить.       Виктория тихонько засмеялась, прижимая к себе Дэша и заглушая собственный смех, уткнувшись лицом в его мягкую шёрстку.       Солнце ещё не успело как следует подняться над горизонтом, а она уже ехала в Брокет-холл в экипаже леди Эммы.

***

      — Хозяин ещё не изволили встать, — сказал ей старый слуга, ничем не выказывая своего удивления от того, что видит на пороге дома английскую королеву в столь ранний час.       «Ему следует привыкнуть к этому», — подумала Виктория, смущённая этой неожиданной проволочкой. Она не загадывала, как именно пройдёт их встреча с лордом М., но, наверное, в глубине души считала, что увидит своего премьер-министра меряющим шагами кабинет, с красными после бессонной ночи глазами, и с порога влетит в его объятия.       Услышав слова дворецкого, она немного пришла в себя. Час для визитов и впрямь был неприлично ранний. Краска бросилась ей в лицо.       — Что ж, тогда, — произнесла она, стремясь вернуть самообладание, — разбудите его!       — Но, мэм… — промямлил дворецкий, с сомнением смотря на неё.       — Это приказ, — отрезала Виктория. — Немедленно сообщите ему о моём приезде. И проводите меня туда, где я смогу его подождать.       — Но, мэм! — несчастным голосом воскликнул слуга. — Утренний туалет обычно занимает не меньше часа!       — Так долго? — изумилась Виктория.       — Мой хозяин — джентльмен, мэм, — чопорно отозвался дворецкий.       — Ради Бога, Хиггинс! — нетерпеливо воскликнула Виктория. — Вас ведь так зовут?       — Да, мэм, — поклонился тот, очевидно польщённый тем обстоятельством, что королева знает его имя.       — Так вот, Хиггинс, я готова стойко пережить его появление без галстука. Приведите его, как можно скорее. Государственные дела не терпят отлагательств.       — Слушаюсь, мэм, — со вздохом ответил Хиггинс.       Дворецкий проводил её в приёмную и удалился, закрыв за собой дверь. Уже через пять минут Виктория начала нервничать и то и дело взглядывать на большие каминные часы. «Господи, что мужчины могут так долго делать по утрам? — размышляла она. — Они ведь даже корсетов не носят! И волосы им укладывать не надо».       Через десять минут она уже нетерпеливо металась по комнате, нервно комкая в кулаке свои перчатки. Слуга, видимо, выбитый из колеи нарушением обычного утреннего распорядка, не соизволил даже предложить ей чая, и ей нечем было занять руки. Когда она в очередной раз бросила взгляд на часы, внимание её вдруг привлекла статуэтка на каминной полке. Статуэтка изображала пару влюблённых: юноша схватил девушку за руку и наклонился к ней, явно шепча признания, а девушка стояла к нему боком, в кокетливом жесте приложив вторую руку ко лбу, словно разрываясь между желанием вырвать у пылкого поклонника пленённую им ладонь и дослушать до конца его речи. Сценка это завладела воображением Виктории. Она смотрела на статуэтку, и сердце её билось чаще. Её собственные любовные переживания и надежды словно вдохнули жизнь в неподвижные фигурки. Ей казалось, что она видит, как бурно вздымается грудь девушки под изукрашенным корсажем, как ярче пылает румянец на фарфоровых щеках. Юноша был изображён стройным и черноволосым, и юная королева готова была присягнуть на Библии, что глаза его были пронзительно-зелёными.       Наконец, дверь в приёмную распахнулась, оторвав её от созерцания статуэтки, — и вошёл лорд М., полностью одетый и выглядящий совершенно безупречно. Впрочем, подумала Виктория, он выглядел бы безупречно даже в халате. Однако она не могла не отметить, что его шейный платок был завязан по всем правилам.       — Ваше Величество! — воскликнул он, в два шага преодолевая расстояние между ними и с беспокойством вглядываясь ей в лицо. — Что-то случилось? Плохие новости из дворца?       Её нежданный визит испугал его настолько, что он даже забыл поцеловать ей руку.       Виктория, смешавшись, опустила глаза. Теперь, когда лорд М. стоял рядом и смотрел на неё с такой добротой и беспокойством, она вдруг почувствовала, каким необдуманным и глупым был её приезд к нему в такой час. Она почувствовала себя маленькой девочкой. Страстные слова, которые она шептала сама себе всю ночь, показались глупыми и неуместными. Всё то горе и унижение, которое она пережила в Брокет-холле не далее как вчера днём, вновь обрушились на неё. Она вдруг увидела всё с болезненной ясностью, словно пелена упала с её глаз. Та пелена, которая заставляла мир вокруг неё сиять. Та пелена, которая отбрасывала на всё вокруг радужные блики, заставляя самые обыкновенные вещи казаться произведениями искусства. Виктория бросила быстрый взгляд в сторону камина, на котором стояла фарфоровая пара, так заинтересовавшая её несколько минут назад. Сейчас фигурки казались нелепыми и вульгарными, и королева на секунду задумалась о том, зачем вообще лорд М. хранит в своём доме эти безвкусные побрякушки. Виктория перевела взгляд на своего премьер-министра — и внутренне содрогнулась. Она вдруг со всей ясностью осознала, что то, что она прежде принимала за нежность, было лишь бликами, которые её собственная любовь отбрасывала в его глаза, заставляя их сиять, подобно изумрудам на свету.       Сейчас они казались задумчивыми и холодными. И скорее серыми, чем зелёными. Виктория почувствовала, что ей не хватает воздуха.       — Вы в порядке, Ваше Величество? — спросил лорд Мельбурн, ещё более встревоженный её продолжительным молчанием.       — Я… — Виктория сглотнула, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно. — Я просто хотела поблагодарить вас за ваши цветы.       — Цветы? — растерянно переспросил виконт.       — Да, я вчера даже не успела сказать вам спасибо.       Лорд Мельбурн внимательно вгляделся в её лицо, и Виктория нашла в себе силы не отвести взгляд.       — Вы приехали из Букингема в такой час, чтобы поблагодарить меня за цветы?       — Не хотелось, чтобы вы сочли меня неблагодарной.       — Ваше Величество…       — Зачем вы прислали их мне, лорд Мельбурн? — выпалила Виктория неожиданно даже для самой себя. — Зачем пришли на бал в костюме Лестера?       Виконт застыл на месте.       — Я не хотел, — сказал он мягко, — чтобы вы сердились на меня, мэм. После… — он запнулся.       У Виктории вырвался судорожный вздох.       — После того, как я призналась вам в любви, виконт? Вы можете говорить прямо. — Она гордо вскинула голову. — Я не стыжусь этого.       — Ваше Величество, я…       — Вы хотели сгладить впечатление от вашего отказа? — прямо спросила Виктория. — Не желали, чтобы моя любовь превратилась в ненависть?       Лорд Мельбурн смотрел на неё, и в глазах его королева видела боль и сожаление. Но была ли это его боль, или снова лишь отражение её собственной? Она больше ни в чём не могла быть уверена.       — Моя мать, — сказала она, помолчав, — считает вас человеком без чести. Она думает, что вы намеренно вызывали во мне эти чувства, чтобы заручиться моей поддержкой.       — А что думаете вы, мэм? — спросил лорд Мельбурн.       — Я думаю, если бы вы были человеком без чести, то не отказали бы мне, — проговорила Виктория тихо. — Вы… могли бы получить всё, чего желали. Поддержку монарха… влияние на парламент. Но вы не стали… вы не воспользовались…       Голос её перешёл в шёпот. Лорд Мельбурн печально улыбнулся.       — Как бы я мог.       — Вы даже не испугались, что я возненавижу вас.       — А вы меня ненавидите?       Виктория помедлила с ответом. Её премьер-министр ждал, не говоря ни слова.       — Я не могу, — наконец, произнесла она. — Только не вас.       — Рад это слышать, мэм.       Голос виконта звучал так мягко, что Виктория отважилась взглянуть на него. Лорд Мельбурн смотрел на неё сверху вниз глазами, полными доброты и печали. Эта доброта была невыносима.       — Но вы не думаете, что мне было бы легче вас ненавидеть?       — Но я не хотел бы, чтобы вы ненавидели меня. Я хотел бы быть вашим другом… так долго, как вы того пожелаете.       — Другом! — с горечью откликнулась Виктория. — Мне нужно нечто большее, чем дружба.       — Разумеется, нужно, — произнёс виконт. — Вы молоды, и ваше сердце жаждет любви. Однажды вы встретите того, кто подарит вам счастье. И возможно, это случится очень скоро. Но пока, я боюсь, вы склонны принимать эту жажду любви за саму любовь. — Видя, что Виктория собирается возразить, он поспешно продолжил: — И иногда довольно трудно бывает разобраться в своих чувствах. Неопытное сердце может принять любое сильное чувство за страсть. Например, что-то вроде… дочерней привязанности.       — Дочерней привязанности! — воскликнула Виктория. — Лорд М., это уж чересчур!       — Разве? — мягко спросил лорд Мельбурн. — Вы молоды, в вашей жизни до сих пор не было никого, кто мог бы дать вам совет, который был бы продиктован желанием помочь вам, а не самому себе. Совет человека более старшего и опытного… такой совет, который мог бы отец дать своей дочери. Конечно, вы испытывали благодарность… и могли принять её за нечто большее.       — А может быть, это вы приняли любовь за отцовские чувства? — дерзко спросила Виктория.       Виконт закусил губу, пряча улыбку.       — Полагаю, это маловероятно, мэм.       — Но почему? — фыркнула Виктория. — Раз в чувствах так легко запутаться.       — У меня… есть опыт и в том, и в другом.       — Что ж, — сказала Виктория, отчаянно глядя на него, — тогда просветите меня! Чем одно отличается от другого? Возможно, тогда я осознаю свою ошибку?       Но виконт не поддался на эту хитрость.       — Полагаю, мэм, вы сами поймёте, когда встретите человека, которого вам суждено будет полюбить. Кого-то… более подходящего вам, чем человек, годящийся вам в отцы.       Виктория закатила глаза.       — Думаю, если немного напрячь воображение, я вполне мог бы оказаться вашим дедом.       — Дедом! — воскликнула Виктория. — Мой дорогой лорд М., вы явно…       — Мне шестьдесят лет, Ваше Величество, — проговорил лорд Мельбурн спокойно.       Губы Виктории дрогнули — она была потрясена, хотя скорее умерла, чем показала бы это. Виконт, видя это, лишь усмехнулся. Конечно, она знала, что её премьер-министр немолод, но не могла и догадываться об истинной ширине пропасти, разделяющей их. Должно быть, подумал виконт, ей, в её двадцать, шестьдесят лет кажутся чем-то немыслимым.       Но всё-таки она с честью выдержала это испытание.       — Мне всё равно, — сказала она с вызовом, прямо глядя ему в глаза. Лорд Мельбурн снова спросил себя, откуда только берётся такая твёрдость, такая отчаянная решимость в этом детском теле. Того гляди, она и сама поверит в то, что говорит. Он сам почти верил ей в этот момент. Недаром, должно быть, говорят, что старик хуже младенца.       Эти глаза говорили ему, что всё возможно.       И в этом не было лжи. Всё действительно было возможно для неё. Ведь она была молода.       Но чем ближе ты подходишь к концу жизни, тем больше дверей закрывается, отделяя тебя от того, что могло бы быть, но уже никогда не случится… пока последняя из них не захлопнется у тебя за спиной.       — Жаль, если так, мэм, — спокойно произнёс лорд Мельбурн. — Ведь это значит, что вы утратили способность видеть вещи ясно.       Её глаза смягчились.       — Вы не выглядите на свой возраст, лорд М., — сказала она. — А это значит, что и внутри вы моложе.       О, да. Трагедия старости, в сущности, не в том, что ты стареешь. А в том, что ты не стареешь. Но, чтобы не выглядеть смешным, обречён делать вид, что все порывы юности не только остались в прошлом, но и не представляют для тебя ни малейшего интереса ввиду обретённой с годами мудрости.       Это великая тайна, которую каждый старик ревностно и одиноко хранит в своём сердце, безумная надежда, которая смешна и потому постыдна. Если бы кто-нибудь когда-нибудь решился поведать о ней миру, возможно, столкновение со старостью для последующих поколений не было бы так ужасно. Но я, подумал лорд Мельбурн, слишком малодушен для этого.       — Мне приятно слышать это, мэм, — произнёс виконт, поклонившись. — Но, боюсь, это ничего не меняет.       — Но, если так, — сказала Виктория, решившись, наконец, выложить последний козырь, — почему тогда на балу вы сказали, что Елизавета и Лестер не могли пожениться вне зависимости от их чувств? Чьи чувства вы имели в виду, лорд Мельбурн?       — Ваши, мэм, — ответил виконт.       Виктория кивнула в ответ и, не сказав больше ни слова, направилась к двери. Виконт дождался, пока с улицы не донесётся хлопанье дверцы экипажа, а потом — возглас кучера, фырканье лошадей и скрип колёс по гравию подъездной дорожки. Он подождал ещё некоторое время. А потом заорал на весь дом:       — Хиггинс! Бренди в мой кабинет!