Я не вернусь

— Как там мальчики? — спросила Пенелопа, постукивая пестиком о глиняную миску: она толкла миндаль для печенья. — Их давно не видно. Схожу посмотрю, — ответил Одиссей, пряча в усы улыбку. Пенелопа была ровесницей Ахиллеса, но так резво взялась хлопотать по хозяйству, окружая каждого суматошной заботой, что давно уже совершеннолетние Ахиллес и Патрокл на «мальчиков» не обижались. — Зови их в дом. Рыба почти дожарилась. Одиссей помедлил в дверях, любуясь женой, её проворными руками и фигуркой, оставшейся девичьей даже после рождения первенца. Через два дня нужно было отплывать в Аргос; лишь боги ведали, когда он снова заключит Пенелопу в объятия. Афина Паллада явилась ему во сне и сказала: если хочешь вернуться, оставь дома самое дорогое. Шагая вдоль берега, Одиссей подумал, что ради славы и поживы многие отплывают к берегам Трои, оставляя в Греции нечто бесценное — у каждого своё. Он попытался сообразить, что же «самое дорогое» притянет домой Ахиллеса — но не смог. О девице Деидамии после отплытия со Скироса юноша ни разу не обмолвился. *** — Вот здесь, с юга, Дарданские ворота; тут — Скейские, а это будут Антеннодорские… или Ан-тен-дорийские — язык сломаешь! Патрокл поплотнее умял бортик из мокрого песка, изображавший крепостной вал, а затем прутиком проделал в нём отверстие. — Вот: Скейские ворота. Из песка уже выросла целая крепость в пять шагов длиною — со рвом и башенками, стенами и воротами. А началось всё с того, что Ахиллес попросил: «Расскажи про Трою!» — и Патрокл принялся чертить щепкой план укреплений и рассказывать слышанное от старших. — Здесь будут кущи, — увлеченно продолжал он, шалашиком втыкая в песок ветки. — Славных воинов привезу я под стены Трои! — От раскатистого смеха Одиссея Ахиллес и Патрокл вздрогнули, словно их опять застукали целующимися под сложенным парусом. — Один ещё вчера расхаживал в женских тряпках, а второй лепит куличики. — Я взрослый муж! — Ахиллес вскочил на ноги. На щеках пятнами выступил румянец. — Давайте скорей. Если Пенелопе придётся второй раз греть ужин, она нас всех отшлепает и не посмотрит, кто тут взрослый муж. Ахиллес пошел рядом с Одиссеем, Патрокл — на шаг позади. Он всё оглядывался на потешную крепость, пока длинная волна прилива не дотянулась до бастионов, как рука Посейдона, и не превратила их в оплывшие бугорки. Запах моря казался вылинявшим, и солнце, соскальзывающее в закат, светило неярко. *** Гости похвалили хрустящую рыбку с соусом из масла и лимонного сока, но вряд ли почувствовали её вкус. Мысли каждого витали далеко. Одиссей помимо воли прислушивался к словам колыбельной, которую Пенелопа на женской половине пела маленькому Телемаху. Ахиллес тихо радовался, избавленный наконец от ношенных ликомедовыми дочками хитонов, которые цеплялись за каждую колючку. Правда, один, светло-синий, он прихватил с собой: вдруг пригодится, чтобы неузнанным пробраться в город или Патрокла позабавить: у него так лицо вытянулось, когда в застенчивой Пирре узнал давнего друга! Он заметил, что Одиссей хмурится, и спросил: — Ты печален, царь Итаки? Почему? Мы отправляемся на славную войну! — Ты юн, Ахиллес, и ради большего без сожаления оставляешь то, что имеешь. Деидамию с ребёнком… Я же оставляю свой народ и свою семью. Война не принесет радости данаям, помяни моё слово. Израненных троянцев встретят из битвы жёны и сестры. Раны ахейцев омоют лишь безразличные руки шлюх, а над погребальными кострами никто не заплачет. Это не победа. — Ты говоришь мрачно, Одиссей. — Дай боги мне ошибиться. *** Дворец на Итаке был совсем маленький: меньше, чем во Фтии, и уж конечно не чета спартанским хоромам. Юношам отвели комнату рядом с трапезной; кроме двух кроватей, пустого сундука и столика в ней ничего не было. Патрокл сел на крышку сундука и стал развязывать сандалии. — Патрокл. — М? — А сам ты зачем едешь на войну? — Как зачем? — Патрокл в непритворном удивлении уронил сандалию. — Быть с тобой. — Одиссей сказал про важное, которое приходится оставлять… Что может быть важнее славы? — Ну, для него — Итака. Пенелопа. — Для тебя — что?.. Ну-ка иди, помоги. Ахиллес уперся руками в кровать, придвигая её ко второй. Патрокл толкнул другой край, и она со скрипом сместилась. — Мы с тобой у Хирона в пещере лежали, помнишь? — пояснил Ахиллес. — И болтали ночью, нос к носу. Мне знаешь на Скиросе как не хватало… Они разделись и легли на сдвинутое ложе, не задув светильник. — Так что важнее славы? И чести? — повторил свой вопрос Ахиллес. — Для меня — ты. — Ты уляпался чем-то. — Ахиллес вытер ладонью нос Патрокла. — Чумазый. Сажей от лампы. Тогда вместе едем? Решено? Мне предсказали, что не вернусь оттуда... — Значит, и я тоже, — Патрокл обнял Ахиллеса за плечи, словно боялся, что тот исчезнет уже сейчас. Ахиллес поцеловал его в лоб и долго молчал, уткнувшись в подушку. Патрокл решил, что он уснул, а спящего можно разглядывать без стеснения. Не стриженные несколько месяцев светлые волосы доходили до лопаток. Мышцы на спине узлились так, словно Ахиллес всё это время не сидел за вышиванием, а вёдрами таскал колодезную воду. Узкие, совсем не женские бедра и крутые ягодицы под рваной вуалью теней будто просили прикосновения. Патрокл дотянулся до светильника и, держа его в одной руке, второй рукой с опаской притронулся к ахиллесовому заду. Нерешительно погладил, не понимая, почему так захватывает дух. Как зачарованный, провел пальцами по разделу упругих половинок — и чуть не умер от неожиданности, когда Ахиллес, не оборачиваясь, перехватил его запястье. — И что ты там делаешь? — Я… э-э… ничего… я думал, ты спишь. — И зачем лапаешь? — Ну… Ахиллес, тут у тебя, похоже, клещ впился. — Куда, в попу? — Ахиллес заинтересованно повернул голову. — В попу, — обреченно кивнул Патрокл. — Вот сюда, — он поставил палец между ягодиц. — Наверное, когда через кусты продирались сегодня… — От клеща ещё никто не помирал. — Он там поселится, если не вытащить, — помотал головой Патрокл. Светильник у него в руке дрожал, расплёскивая по стенам дрожащие блики. — Зачем нам кто-то третий? — Тогда вытаскивай! — Стараясь не расхохотаться, Ахиллес спрятал лицо в подушку. — Когда меня кусал, бабушка маслом мазала, чтобы ему дышать стало нечем и он сам вылез. — Задуй лампу и полей оттуда. — Оно вонючее. — Во имя Зевса, какая разница! Не внутрь же его! Говорю, возьми из лампы. — Лучше попрошу чистого, — Патрокл соскочил с кровати и поставил светильник на пол, чтобы одеть хитон. — Я быстро. *** — Кто здесь? — Это я, Патрокл. На тёмной кухне Одиссей, спустившийся за кувшином воды, едва не столкнулся с мирмидонцем. — Чего ищешь? — Я думал, здесь служанка. — Патрокл, иди спи. Меланто замужем. — Да нет! Мне бы масла попросить. — Масла? — Одиссей понимающе усмехнулся. — Да-а, а всё же славных воинов привезу я под стены Трои… — Ну пожалуйста, — умоляюще перебил Патрокл. — Ахиллеса клещ покусал… — Рассказывай! Он же неуязвимый! Знаю я, зачем тебе масло. Поделюсь, ладно уж… *** Ахиллес лежал на кровати, раскинув руки, и, когда Патрокл вошел со склянкой масла, сладко потянулся. — Слушай, друг Менетид, нет там никого. Я всё у себя прощупал. — Ну ладно, — убито ответил Патрокл, жалея, что не видел этого, — я соврал. Я просто так потрогал. Он сел на кровать, положил фиал в подставленную ладонь Ахиллеса. Разделся и лёг спиной к нему. — Эй… — Успокойся, не позарюсь я на твой неприкосновенный зад, — пробурчал Патрокл. — А мне на твой — можно? Сильные пальцы легли на его ягодицу и сжали. Патрокл обернулся и уставился на Ахиллеса огромными глазами. — Ты же этого хочешь, Патрокл? Тот сглотнул подступивший к горлу ком. — Ага… Шикнув, потух светильник. Ахиллес развернул Патрокла лицом к себе и поцеловал с нежностью, какой не бывало раньше. — Что с тобой? — Я так боялся, что ты забудешь меня на Скиросе… — Милый Патроклос, разве я мог забыть тебя? — Ахиллес погладил его по волосам. — Боялся, что разлюбишь... — Я скучал по тебе… — Ахиллес нашарил в темноте его руку, направил к своему фаллосу, — и по твоим ласкам. Сердце Патрокла забилось гулко и часто, отдаваясь в ушах и кончиках пальцев, обхвативших распаленную ожиданием плоть. В его собственном фаллосе возбуждение нагнеталось и ширилось, без исцеляющих прикосновений грозя разразиться болью. Ладонь Ахиллеса своевременно накрыла его, поглаживая. — Нас услышат, — прошептал Патрокл. — Пусть… — Я кричу не для них … Ахиллес зажал ему рот ладонью, второй продолжая ласкать меж бёдер. И когда Патрокл, распахнув глаза шире невозможного, выгнулся аркой, шумно втягивая воздух через раздувающиеся ноздри; и когда лишенный воли его цепкими пальцами, Ахиллес излился, пряча лицо меж его плечом и шеей и оставляя багровый след укуса на золотистой коже — их сдавленные стоны не проникли через тонкие стены итакийского дворца, оставшись тайной на двоих. Едва дыхание стало ровным, Патрокл обвил руками шею Ахиллеса и прижался к нему, уставившись в завораживающе-голубые глаза. — Любимый… — Что? — У тебя пальцы устали? — Нет. — А у меня устали. — Будешь биться левой рукой. — Но Ахиллес… — Что ещё? — Я зря занимал масло? — Ты чего хочешь? — Сам знаешь. — А не боишься? Патрокл прижал к груди его ладонь. — Ты вот здесь, Акиллес. Ты уже в моем сердце — так зачем бояться, что ты войдёшь в тело? — Но возврата не будет, возлюбленный мой. — Знаю. — Боюсь навредить тебе. — Не бойся. Ведь мы навсегда вместе? — Навсегда. Из открытого фиала горько пахнуло миндалём; масло было совсем светлое, почти прозрачное. Патрокл лёг на живот, и Ахиллес накрыл его своим телом — так, как защитил бы раненного в битве, или согрел — замерзающего в горах, или заслонил собой — провинись тот перед богами. Он вошел мягко, как только мог, но, баюкая и удерживая Патрокла, чувствовал сотрясение его тела. И оба мечтали не разрывать больше единства, если и разлука, и воссоединение приносят столько боли. *** Пенелопа плакала, не замечая, как по щекам бегут хрустально блестящие капли. Стоя на корме триремы, Одиссей в последний раз окидывал взглядом зацветающие сады, аккуратные домики и розовый в рассветных лучах царский дворец. Слова прощания были сказаны; слёзы пролиты, а поцелуев всё равно будет недостаточно, их не дают про запас. Пенелопа плакала, и Одиссей, махнув ей рукой, отвернулся. Он дорого дал бы за то, чтобы отменить принесенную Менелаю клятву и остаться здесь с женой, воспитать сына и поддержать родителей в старости, а не бросать, оставляя в наследство одну надежду. Но если они дождутся его — он снова сойдёт на берег Итаки. Одиссей посмотрел на Ахиллеса и Патрокла. Они стояли на носу корабля, обнявшись и глядя друг на друга. Лишь тогда его пронзило осознание: эти двое не вернутся из-под Трои. Они будут вместе до конца — даже там, откуда не возвращаются — потому что забрали самое дорогое с собой. —(с) Fatalit 11 July (July) 2006.