Нельзя

      Сиэль, не отрывая взгляда от длинных аккуратных и ловких пальцев Себастьяна в белых перчатках, которые расстегивают множество маленьких-маленьких пуговиц на ее платье, а потом застегивают столько же на ее ночной сорочке. Сиэль не стесняется своего дворецкого, нет. Стеснение — это слабость слабость слабость слабость. Но что-то заставляет ее отводить взгляд от его бесстыжих глаз с алыми искорками и облегченно вздохнуть, когда привычная процедура переодевания закончена. Какая же она глупая девчонка! Девушка ложится в кровать, дает укрыть себя одеялом.       — Доброй ночи, моя госпожа, — произносит Себастьян чуть слышно, одними губами, бесшумно затворяя за собой тяжелую дверь спальни. Но его окликает голос Сиэль, и не такой, как обычно — жесткий, не терпящий возражений. Голос ее потерянный, неуверенный, просящий? — Да? — Себастьян приоткрывает дверь и смотрит на девушку.       — Останься со мной, пока я не усну. Пожалуйста, — она долго не может уснуть без него, а когда Себастьян сидит тут, рядом, на краешке кровати, глаза Сиэль закрываются сами собой, а дыхание выравнивается. Она подтягивает босые ноги к груди и засыпает. Это тоже слабость слабость слабость слабость. И Себастьян в нее посвящен.       А на следующий день, что начнется со сладких утренних потягиваний графини и протирания глаз, по-детски, маленькими белыми кулачками, дворецкий снова спасет ее жизнь. Потом возьмет на руки, а она будет так обессилена, что лишь сможет уткнуться носом в его шею и тихонько сопеть, засыпая. И эта усталость, это подобие (нежности?) обнажает ее слабость слабость слабость слабость. Из глаз катятся слезы, а девушка даже не знает, почему, но не пытается их скрыть, потому что очень устала. А еще она знает, что Себастьяну можно видеть ее слабость слабость слабость слабость. Потому что для этого она и заключила контракт.       Девушка чувствует его губы на своем затылке и чуть хмурится. Ведь соблюдает третье правило.