Зима

      За свои 26 лет Хината Шоё успел влюбиться в зиму и возненавидеть её бесчисленное количество раз. Почему-то именно это время года всегда было наполнено яркими воспоминаниями, но, увы, не всегда хорошими. Всё началось десять лет назад, когда он был взбалмошным, ни о чём глубоко не задумывавшимся школьником. Единственное, что его волновало тогда, — это волейбол. Именно в те юношеские беззаботные годы он познакомился с человеком, которому впоследствии суждено было перевернуть всю его жизнь с ног на голову. Казалось, они идеально подходили друг другу, дополняли, будучи полными противоположностями. Их словно связала сама судьба — как две некогда потерявшиеся половинки одного целого.       Школьные годы чудесны. И Хината понял это, но слишком поздно. Настолько поздно, что потерял всякую возможность что-либо вернуть или исправить. Это стало первым крупным разочарованием в его жизни. Первой зимой, которую он захотел забыть.       Он всё ещё помнил. Помнил, потому что не мог забыть. Сколько бы времени ни прошло, каждый год 22 декабря он, достав из шкафа крепкий алкоголь, писал целую оду, поздравляя и желая счастья. Обязательно упоминал, как скучает, говорил, что сердце сейчас, вот прямо сейчас, так сильно болит и плачет, что выносить это невозможно. Писал, глотая горячие слёзы, перечитывал, улыбался и стирал, отправляя короткое: «Эй, Тобио! Ты опять постарел! Того и глядишь, совсем загнёшься. С Днём рождения, дурацкий Король, будь счастлив в этой сложной жизни и, главное, любим. Повеселись на славу сегодня. Твоя надоедливая рыжая приманка Шоё». Отправлял и утыкался в подушку. Долго рыдал в одиночестве, прокручивая в голове воспоминания.       Ему было 26, он закончил университет, начал работать в успешной компании и быстро поднимался по карьерной лестнице. Он был взрослым, казалось бы, состоявшимся мужчиной, но до сих пор по привычке использовал в сообщениях смайлы — в надежде, что Тобио помнил. Помнил, что Хината добавлял их, только когда ему становилось невыносимо плохо.       — Ты не меняешься, — тишину, которую нарушали лишь редкие всхлипы, разрезал строгий голос.       Хината вздрогнул, приподнялся и попытался вглядеться в темноту. Он ничего не видел: перед глазами всё плыло, а сознание издевательски рисовало силуэт того самого человека. Но он уже не был ребёнком и прекрасно понимал, что чудес не бывает. Сделав глубокий вдох, он залпом опустошил стакан с алкоголем, поморщившись от горечи, обжигающей горло. А затем засмеялся — звонко, громко… безнадёжно. Непослушные пальцы разжались, и стакан с дребезгом разбился о пол. А Хината, опустошённый, потерянный и бесконечно одинокий, снова уткнулся лицом в подушку и заснул.       Проснулся он глубокой ночью, почувствовав тепло чьей-то руки, и снисходительно улыбнулся, разглядывая расслабленное лицо лучшего друга.

***

      Кагеяма давно разлюбил свой день рождения. Он потерял интерес не только к «празднику старения», но и к жизни вообще — с тех пор, как ушёл Шоё. Без него в просторной квартире стало пусто, одиноко и тоскливо. У него было всё: дом, стабильная работа, жена и даже ребёнок. Но всё это казалось таким тривиальным, таким будничным, что он перестал считать свою жизнь жизнью. Просто существование — тяжёлое, давящее и бесцветное. Равнодушные попытки выжить в мире, который больше не интересовал его.       — Милый, с днём рождения, — разбудил его тонкий голос супруги.       Мягкие губы нежно коснулись лба, а изящные руки оставили на тумбочке коробочку с подарком.       Кагеяма проснулся, проводил взглядом жену в спину и судорожно выдохнул. Она любила. Любила его так сильно. А он… был пуст. Совершенно пуст. Настолько, что ни одна её попытка за шесть лет совместной жизни не смогла пробудить в нём даже искру чувств. Терпение, ласка, забота — ничто не помогало. Его сердце навсегда застыло под многотонным замком, а ключ от него оставался на другом конце земли. И она это знала. Знала, что ничего не изменится. Каждый раз, обнимая её, он думал не о ней, а она терпела, ждала, надеялась, продолжала любить и плакала ночами, скрывая боль и слабость.       Семь лет назад, когда они встретились в университете, она влюбилась почти сразу. Общение завязалось быстро, за ним последовали отношения. Первый поцелуй, первая близость, первое признание… Её признание. Кагеяма так и не сказал, что любит. Лишь пообещал «быть в горе и радости» — ради штампа в паспорте. Ради отца.       Мир оказался несправедлив ко всем. Он отверг их, лишил счастья, обрёк на вечные муки в треугольнике безответной любви.       Кагеяма весь день будет ходить как в воду опущенный, зная, что к вечеру придёт сообщение. Он хотел и боялся этого. Они были разделены тысячами километров, но, читая строки от Хинаты, Тобио всегда чувствовал его боль. Ему чудились всхлипы, заплаканное лицо, глаза, полные отчаяния. Каждый раз он подавлял желание бросить всё и мчаться к нему. Он знал: найдёт его где угодно. Обнимет, успокоит, больше не отпустит. Но… оставался.       — Чёрт! — рыкнул Кагеяма, ударив кулаком по тумбочке. Коробка с подарком и светильник дёрнулись, едва не упав. Он зашипел от боли, сжимая покрасневшие костяшки. Сердце стучало, заглушая всё вокруг. Тобио замер в пустоте своих чувств. Невыносимо.       — Па-апа! — в комнату вбежала белокурая девочка, едва удерживая равновесие. Запрыгнув на кровать, она поползла к отцу, утопая в матрасе. Её улыбка заставила дрогнуть даже его ледяное сердце. Он подхватил её, усадив на колени, а она обняла его за шею короткими ручонками.       — Доброе утро, мой лучик, — его голос звучал иначе: мягче, теплее. Он не мог не любить её. Она была невинна. Невинна в его холодности к матери, в том, как он с каждым днём терял себя.       — С днём рождения, папа! — девочка чмокнула его в подбородок и протянула помятый рисунок.       Кагеяма развернул лист. На нём они вдвоём, а мать — маленькая фигурка вдали. Боль сжала грудь. Он ненавидел себя.       — Амая, — прошептал он, целуя её в макушку. — Мама должна быть рядом, держать тебя за руку… Мы же семья.       Ложь. Горькая, тяжёлая. Но девочка сияла, уже бежала перерисовывать. А за дверью, кусая губы до крови, стояла мать. Её тихие слёзы растворялись в тишине.       Мир был жесток к ним.

***

      — Тобио, кто этот мальчишка, которого ты привёл? — голос отца прозвучал грубо и резко, заставив Кагеяму невольно сжаться. — Тебе почти девятнадцать! Почему ты до сих пор занимаешься ерундой? Скоро тебе возглавлять компанию. Нужна жена и наследник! А ты, чёрт возьми, всё не наигрался?!       Парень глубоко вдохнул, расправил плечи. Его взгляд стал твёрдым, мысли прояснились.       — Я не играю, — произнёс он чётко, без дрожи в голосе. — Я люблю его. Если не принимаешь этого — уйду и буду жить самостоятельно.       Комната погрузилась в гнетущую тишину. Внезапно отец вскочил, стремительно сократил расстояние и ударил сына по лицу с ледяным спокойствием. Возвышаясь над ошеломлённым Тобио, он молчал, сверля его взглядом, затем прорычал:       — Не позорь род! В комнату — и подумай о поведении. Немедленно вон! — Его крик оборвал надрывный кашель. Сиделка бросилась с лекарством, а Кагеяма, будто в тумане, побрёл к выходу.

***

      — Он не знал, что я всё слышал, — Хината горько усмехнулся, впиваясь взглядом в пол. Стакан в его руке трещал под напором пальцев. — Я ушёл, чтобы не рушить его жизнь. Надеюсь, это было правильно… — Шоё перевёл дыхание, посмотрел на друга. — Тоору, знаешь мой главный страх?       — Какой, Шоё? — голос парня прозвучал устало. Он скрестил ноги, подперев голову рукой, наблюдая за дрожью в лице собеседника.       — Вдруг я ошибся. Вдруг он несчастен… — Каждое слово обжигало горечью. — Мы переписываемся только по праздникам, сухими поздравлениями. Он знает о моей работе, я — о его семье. Тоору, он… — Хината сглотнул ком в горле. Слеза предательски скатилась по щеке, хотя он улыбался. — Дочка у него… Прелесть. Похожа на него очень. Глаза только светлые и волосы кудрявые — наверное, от матери. Сейчас покажу…       Он лихорадочно полез в карман. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось. Вытащив телефон, уронил его. Слепящая боль сдавила грудь. Шоё сполз на пол, уставившись в экран. Едва успокоившись, поднял аппарат дрожащими руками, открыл галерею… И снова затрясся. Слёзы хлынули потоком.       Внезапно чьи-то руки перехватили его запястья. Ойкава притянул Хинату к себе, усадил на колени, впившись в губы грубым поцелуем. Телефон грохнулся на пол. Шоё дёрнулся, мысленно проклиная друга, но судорога от давнего воспоминания парализовала волю. Он обмяк, погружаясь в чуждые ласки.       Руки Ойкавы жадно скользили по худощавому телу. Он целовал шею, грудь, оставляя едва заметные следы, слегка покусывая кожу. С грустью провёл пальцами по выпирающим рёбрам, мысленно проклиная их обоих — за грань, что переступили, за искалеченные судьбы.       — Шоё… — тихо прошептал он, коснувшись губами его рта. Пальцы скользнули вдоль позвоночника к пояснице, ощущая хрупкость изгиба. Взгляд ловил каждую тень боли в глазах друга. — Плачь. Выплесни всё, — настойчиво прижал его, рука проникла под резинку штанов.       Резкое движение пальца заставило Хинату вскрикнуть. Слёзы хлынули из-под чёлки, оставляя мокрые дорожки. Он стиснул зубы, уткнувшись лицом в плечо Тоору.       — Умница, — Ойкава горько улыбнулся. Эта улыбка не имела ничего общего с его прежней, беззаботной. Кагеяма, увидь он это, наверное, убил бы его на месте. Но Тоору подавил мысли, вонзившись в тело друга. Хриплый стон, укус в плечо, рваные толчки — Шоё захлёстывало противоречиями: боль смешивалась с животной жаждой заглушить душевную пустоту.       Они рухнули на диван. Хината обвил бёдра Ойкавы ногами, громко стеная от каждого толчка. Воздух обжигал лёгкие, жар растекался по телу. Он выгнулся, впиваясь зубами в губу, — слёзы наконец перестали течь. На миг боль отпустила, сменившись тупым онемением.       Позже, когда Ойкава со стоном завершил, Шоё застыл на груди друга, осыпая её рваными поцелуями. Уснул мгновенно, не сдвинувшись. В стеклянных глазах застыли слёзы, а изуродованные нервными укусами губы кривились странно-расслабленной улыбкой.

***

      Кагеяма вздрогнул, когда телефон завибрировал. Он поднялся из-за стола, извинившись перед семьёй, и лихорадочно пробежался взглядом по строкам сообщения. Перечитал несколько раз, заметил дурацкие смайлы — и со всей силы ударил кулаком в стену. Содранная кожа кровоточила, но он игнорировал боль. Сердце сжималось сильнее, отчаянно колотясь, будто желая разорвать грудную клетку.       Тобио сглотнул, ушёл в дальнюю комнату. Набрал выученный наизусть номер. Долгие гудки сводили с ума. Когда ответа не последовало, он в ярости швырнул телефон, разбив его о пол, и снова набрал. Снова. Снова.       — О, малыш Тобио, приветик! — голос на том конце заставил его замереть. — С днём рождения! — Ойкава рассмеялся, но тон вдруг стал ледяным. — Хватит мучить его. У тебя своя жизнь: семья, ребёнок, бизнес. Ничего не вернёшь.       — Ойкава… — начал Кагеяма, но в трубке зазвучали короткие гудки.       Он застыл, чувствуя, как слеза скатилась по щеке. Казалось, рухнула последняя надежда. В приступе ярости он бил кулаком в стену, пока на шум не ворвалась жена. Оттаскивая его, она стерпела случайный удар и только повторяла сквозь слёзы: «Всё будет хорошо».       — Юми… — голос его дрожал. — Всё кончено.       Он криво улыбнулся, обнял её — нежно, как никогда раньше. Поцеловал в синяк на щеке, извинился… и вышел, оставив в неведении и одиночестве.

Это был 26 день рождения Тобио.

Той ночью небо было кристально чистым. Снег не падал. Было тихо. Только звёзды сияли, словно насмехаясь над теми, кто верил в пресловутое «заново».