Не стоило...

Природа, матерь всего живого, тихонько дремала в лучах жаркого и палящего полудня. Духота невозможная повисла в воздухе, и казалось, что нутро готово было расплавиться, стоило пыльному воздуху наполнить легкие случайному прохожему. Гулкие шаги неторопливо прошествовали по высушенной траве к одинокому деревцу с необычайно пушистою кроной из тонких листочков, и Аркадий тяжело опустился на землю под нею, прислонившись к стволу дерева спиной. С некой задумчивостию проведя ладонью по земле, молодой человек ощупал длинными пальцами маленький неизвестный ему цветочек с легким пушком и, оторвав его стебель, поднес к носу. Аромат, слабый и также не опознанный, мигом пролетел мимо Аркадия вместе с сухим ветром, поднявшим с травы густую пыль.  - Слишком слаб… - не зная зачем произнес вслух Кирсанов и, положив цветочек на свою раскрытую ладонь, позволил ветру-хулигану подхватить его и унести с собою. – Лети, тебе здесь не место…  Эти слова были последними, которые проговорил он. Более Аркадий не произнес ни звука, предавшись веяниям душной меланхолии и прикрыв на пару мгновений глаза. В прошедшие несколько дней он всё больше рвался на свободу, чтобы остаться наедине со своей душой, и зачем-то брал с собою книгу по кинематике, которую посоветовал как-то Базаров. Она так и ни разу не была встревожена аркадиевой рукой и продолжала покойно лежать на его коленях и ждать своего часа. Но Аркадий брал её вовсе не для чтения, а для собственного успокоения, что он её ежедневно берет. Казалось, эта книга заполняла некую существующую дыру в груди молодого человека ощущением близости кого-то очень родного и... привычного. Смешно до безумия, но этот способ помогал справиться со слишком расслабленными нервами, которые могли дрогнуть, словно не настроенные профессиональной рукой струны при первой же игре на них. - Если б Евгений узнал, что я делаю... он бы засмеялся, - будто бы спросив у самого себя и тут же ответив, произнес Аркадий и приподнял уголки рта. - Но, благо, он не узнает. Последняя фраза будто успокоила Кирсанова, и он свободно выдохнул. Базаров действительно, с самого приезда в родительский дом, не выходил из кабинета, продолжая беспрерывно работать. Видеть его приходилось лишь на утреннем чаю (хотя иногда он его пропускал), завтраке, обеде и ужине. Вечерняя прогулка частенько, чем утренняя трапеза, доставляла ему наслаждение. Бывало даже он покидал улицу раньше, чем сам Аркадий, заразившийся чрезвычайным удовольствием ощущать ночную прохладу на тонкой коже и вдыхать аромат засыпающего львиного зева. В такие моменты перед уходом Базаров серьезными глазами смотрел на своего товарища, чем очень его смущал, а затем, чему-то усмехнувшись, бросал колкую фразу о романтизме и уходил в дом, оставляя озадаченного Аркадия одного и позволяя ему думать о его поведении что угодно. После этого младший Кирсанов мог еще долго ходить средь дремлющих деревьев и цветов, замерзая и краснея от холода мокрой травы, пока его не позовут обратно в дом, беспокоясь об его здравии. - Его родители очень добры ко мне, - часто повторял себе Аркадий, лежа уже в постели и проваливаясь в беспокойный сон, чтобы вновь проснуться среди ночи и долго сидеть за книгой по кинематике, держа её все также закрытой. Если сон не шел в руку, молодой человек выходил на крылечко, накинув на свои плечи свой пиджак со времен проживания в Петербурге, доставал сигарку и закуривал, выдыхая дым в светлеющее утро и ни о чем не думая... Совсем ни о чем... - О чем же я думал? Разве ни о чем? Аркадий, еще раз тяжело вздохнув, и сам не заметил, как заснул, утомленный жарой и бесконечными думами обо всем сразу. Голова откинулась вбок, и на щеку упал тоненький, засыхающий от летнего зноя листочек, слетевший с кроны того самого деревца, под которым он сидел.