Baby Boy

***

Тэхен не спит ночами, отчаянно комкая в пальцах тонкую простынь и поглядывая в сторону умиротворенного Чимина. У него легкими пятнами — синяки под глазами, опухлость и недосып, читаемый прямо по лицу Метка постоянно жжется, горечью и болью оседая почти на языке — непривычные и совсем невнятные ему ощущения. Тэхену трет ошейник, который он не снимал в общем уже несколько лет, и который только сейчас, кажется, стал давить на кадык совсем неприятно. И, кажется, сходит с ума. Потому что у него старой кинопленкой перед глазами его первая и последняя на сегодняшний день встреча с его Доминантом. Довольно представительным мужчиной, внутренняя сила и уверенность которого чувствовалась Тэхеном особенно четко, как прирожденной Парой. У них из связывающего — только две метки на разных руках, что, верно, зашли красным обводом и припухли, и больше ничего.

***

— Так молод, так испорчен, — шепчут пленительно скрытые за невесомой завесой вакуума губы, но Тэхен узнает этот шепот. Он у него уже по венам, вместо кислорода и крови, пропитывает все тело. — Детка. Тэхен мягко вздрагивает. Жаром обдается по телу, ему дурно, верно. Едва ли он соображает что происходит, потому что сознание мутится. Где-то на периферии реальности он слышит собственное имя, глухо, почти невесомо и беззвучно, значения этому особого не придавая. Сейчас важно другое. Чужой обворожительный шепот, прикосновения, легкость и дурманность, нереальность всех происходящих событий. — Господи, — шепчет, облизывая в миг пересохшие губы языком, проходясь по ним мелко и заходясь в горячей истоме, вновь теряясь в ощущениях. — Господи? — со смехом, с плохо скрываемой усмешкой по ушам проезжает чужой обворожительно горячий шепот, вызывая табун мурашек по разгоряченной, не скрытой одеждой коже. — Скажи это, Детка. Тэхен путается в собственном стоне, ощущая руки на своей коже. Обжигает. Метка чешется, заходится тупой почти болью, его кроет. Мелко, бурно. Он путает пальцы где-то в клубе одеяла, срываясь на писк, шепча неразборчиво, оглушенный собственным, сорвавшемся с губ очередном стоне. — Папочка. Выдыхает он хрипло, прежде чем… — /Тэхен!/ … распахнуть глаза, ощущая, как солнечный свет бьет прямо в лицо, ослепляя. Он бросает взгляд на встревоженного Чимина, что смотрит слишком обеспокоенно, и осознает наконец-то, что мягкий шепот и руки — фантомное. Не более, чем сон, выдаваемый его подсознанием за желанную и непризнанную им же самим реальность. Щеки Тэхена в миг заливает румянцем. Он смотрит на Чимина более потеряно, стараясь скрыть за опущенной головой собственные стыд и смущение. Старательно надеясь на то, что Чимин не догадается. А если и догадается, то и слова против ему не скажет. — Ты, — прокашливается Чимин, прежде чем взглянуть на него вновь, — плохо спал сегодня ночью. «Плохо спал» — пожалуй самое нелепое из того, что Тэхен слышал в своей жизни. Почти самое нелепое. Такие сны становятся регулярными и путаются с более горькой реальностью, возвращаться в которую Тэхену с каждым разом становится все сложнее и сложнее. Все произошедшее сбивает Тэхена с толку. Потому что такое с ним происходит впервые. Впервые ему снятся горячие губы на своей груди, на впалом животе и ниже, и кажется, что все это настоящее, явное. Собственные губы по утру болят так, словно всю ночь их кто-то терзал поцелуями — до онемения и легкого покалывания; пока кислород в легких не закончится. Сбиваемый с толку от переполняющих его эмоций, Тэхен становится рассеянным, потерянным и теряет всякую бдительность, колкость и ершистость, которыми был переполнен все эти годы. На примитивные шутки и смешки в свой адрес, на тему того, что он — такой нетипичный и глупый непокорный Саб — никому не будет нужен, Тэхен уже не отзывается, как это было всегда. Привык, да и устал на самом деле. Все эти годы он сам строил себе этот образ — неприступной непокорной дивы, сломить которую недостоин никто. Но когда на одном из занятий малоизвестный ему парнишка заикается о том, что Тэхена не хочет забрать даже собственный Доминант, что-то в Тэхене неприятно хрустит. Бьет по самолюбию. Ему почти не обидно, не больно, если задуматься. Просто не понятно, почему? А парнишка наивно продолжает, раззадоривая этим самым толпу и остальных Сабов. Учитель, что удивляет Тэхена, бездействует, отдавая общественности бразды правления. Самый жизненный урок. — Какая незадача, ты оказался не нужен даже тому, кто нужен тебе, Тэхен. Что ты можешь дать своему Доминанту, ведь все, что требуется от нас — покорность, а ты лишен даже ее? Холодный и неприступный, ты наивно полагаешь, что кто-то будет церемониться с таким, как ты? За какие такие заслуги? — голос мальчика — язык Тэхена не поворачивается назвать его парнем, а мужчиной — уж и подавно — противный, писклявый отчасти, но тот умело давит на больные места. — Замолчи, немедленно, — хрипит спокойно Тэхен, собирая остатки самообладания и понимая на периферии сознания, что показать себя сейчас проигравшим — нельзя. — Сабы не рождены, чтобы командовать Тэхен. Ты находишься наравне со мной, так какое есть у тебя право, чтобы я послушался тебя и замолчал, если Правила того не требуют? Прав у Тэхена, по сути никаких. И единственное, что ему остается — вскинуть взгляд на преподавателя, встречая ответный — более спокойный и уравновешенный, и преклонить голову, выказывая этим жестом почет и прося поддержки. Поддержки от тех, кому никогда и ни при каких условиях не подчинялся сам. — Довольно, — когда юнец вновь открывает рот, перебивает его учитель. — Займите свои места, юноши. Ослушаться его не рискует никто.

***

— Господин Сон просил подготовить тебя. Чимин говорит спокойно, хотя в голосе его скользит то, о чем Тэхен старается не задумываться. Горечь непознанного и недозволенного. Пак даже не пытается скрыть за дешевой улыбкой свою усталость и томительную тоску, которая годами оплетала его душу. — Ты ведь знаешь, да? — Чимин потупляет взгляд в пол. — Нет. Господи, нет, я не знаю. — бьется взбалмошное сердце, заходясь в лихорадке ударов, но вместо этого смиренным голосом: — Я знаю. — Он пришел. За тобой. По всем правилам, — голос Чимина прерывается. — У тебя есть полчаса на сборы. Предварительно он удостоверится, что с тобой все хорошо, что ты цел и здоров. — Дареному коню, знаешь ли, — начинает было Тэхен, но Чимин, на правах старшего, прерывает его жестом руки. — Он имеет право отказаться. Не облажайся, пожалуйста. — Если я не захочу, могу я отказаться? — Отдайся или умри, Тэхен. Выбор у тебя небольшой, — наконец выдыхает спокойно Чимин. — Доверь ему свое тело и душу, — приближается к нему практически вплотную, чтобы подцепить пальцами ошейник и скользнуть по медальону, протирая букву, проговорить с гордостью за своего брата: — Ви.

***

Тэхен чувствует себя совсем неуютно в этих же коротких шортах, на которых, кажется до сих пор сохранились чужие пресловутые и липкие, чуждые ему, взгляды сотен человек. Он оттягивает их все же ниже, не смущаясь своей наготы, нет, извольте, лишь чувствует себя незащищенным, когда открыто так много участком прекрасного по всем стандартам тела. Он легко лавирует по знакомым ему кварталам и замечает, что не может отдышаться лишь тогда, когда оказывается перед дверью Господина Сона — главного в «Окия», именуемого «Мамой» по старым, установленным десятилетиями традициям. Его приглашают даже не по имени — жестом руки, отказаться или не отозваться на который он не может. Сердце предательски ухает вниз, а дыхание и вовсе спирает, когда он видит перед собой того, чьи губы в его снах шепчут самые непристойные вещи, а руки и подавно доводят тело жаждущего и невинного Саба до исступления. Но молодой мужчина даже не бросает на него взгляд, всем своим видом показывая собранность и незаинтересованность в молодом парнишке, что мнется неуверенно в проходе. — Подойди, — звучит из уст пожилого мужчины, и Тэхен на почти не слушающихся его ногах делает неуверенные первые шаги, боясь почему-то именно сейчас споткнуться и упасть ниц лицом перед своей Парой. — Как твое имя? — молодой Доминант поворачивается к Тэхену лицом, наконец-то оглядывая его с ног до головы, цепляясь взглядом за крепкие бедра, острые, не прикрытые ключицы и наконец-то заглядывая в глаза. В глаза, которые Тэхен обязан опустить в пол, как собственно и преклонить голову, показывая свою покорность и вбитое с годами холеное воспитание. Но Тэхен этого не делает от слова совсем. Неожиданно будто расслабляется, скидывает с плеч лишний груз в лице опаски и страха перед своим Домом, расправляется весь и, вскинув чуть подбородок, смотрит с вызовом, прежде чем выдохнуть громкое: — Ви. Тэхен почти слышит, как скрипнул зубами Господин Сон, наблюдая дерзость своего воспитанника. Но, впрочем, Тэхен никогда не был послушным или примерным учеником, которого бы ставили всем в пример — для этого у них был Пак Чимин. Так что можно ожидать от самого строптивого и глупого Саба за последние годы существования «Окия»? Покорности? Бросьте. Но Чонгук ничего не говорит, лишь переводит довольный взгляд на ошейник, подвеска на котором гласит то же самое «V» массивными рубцами. — Он не лучшая партия для Вас, Господин Чон, — поспешно оправдывается мужчина, когда Чонгук переводит на него взгляд, лишая Тэхена своего внимания. — И что ты предлагаешь мне, Сон? — пренебрегая мерами приличия, Чон обращается к нему свысока, фыркает легко и клонит голову набок, всем своим видом ожидая ответа на только что поставленный им вопрос. — Мы могли бы… Подобрать Вам другого, более достойного Вас, покорного и прилежного Саба, — голос дрожит, мужчина поспешно сглатывает пару раз, — который бы стал для Вас наилучшим вариантом. Вашей поддержкой и опорой в будущем, обученного всему в совершенстве и владеющего всеми навыками, присущими настоящему сабмиссиву, — завершает наконец он. — Это все, — указывает он рукой на Тэхена, и его спокойный, уверенный тон заставляет вздрогнуть обоих в этой комнате Сабов, — только твоя вина. Ведь ты не смог научить его всему, подготовить к настоящей жизни и вбить в него тот стержень, который присущ каждому сабмиссиву. Не обучил его всему, что ему предстоит познавать теперь уже с моей помощью, — с каждым его словом Тэхен перестает дышать, потому что поверить во все произнесенное его Парой было практически невозможно. — А теперь оставь нас наедине. Тэхен скован, не физически — его морально кроет. Он потупляет взгляд, почему-то считая, что сейчас он должен выказать покорность своему Доминанту, пусть даже так нелепо и глупо, немного запоздало, но показать, что он еще не совсем потерян в этом плане и что-то да умеет. — Посмотри на меня, — шепчет тот тихо, поднимаясь со своего места и подходя почти вплотную — чужим дыханием обдает макушку. Чон не касается его, лишь взглядом лепит собственные отметины, решая, где оставит первые метки — на видных и открытых ключицах, или чуть дальше, там, где за тканью одежды прячутся обтянутые тонкой кожей ребра. Тэхен не знает, почему сопротивляться этому шепоту не может. Рядом с этим мужчиной не получается совладать с собой. Вероятно, это лишь ненавистный инстинкт Саба, сформированный в нем природой и прожитыми годами, что заставляет парня подчиниться. Тело расслабляется само собой, и Тэхен чуть вскидывает макушку, чтобы смотреть своему мужчине на подбородок, отмечая лишь пухлые губы, но не дай Боже скользнуть взглядом выше — к глазам. Они стоят так, почти не двигаясь, наслаждаясь присутствием друг друга в этом молчании. — Как твое имя? — говорит вновь Господин. — Ви, — повторяет он дрожащим голосом, сглатывая и понимая, что вновь нарушает. — Как твое имя? — говорит мужчина спокойнее, с нажимом, заставляя Тэхена поежиться от скользнувшей в голосе стали. — Ким Тэхен, — вновь проговаривает он спустя какое-то время, самовольно, но без конкретной подачи и жмурится на минуту, ожидая действий со стороны Доминанта. Насколько долго затянется эта игра? — Как твое имя? — с придыханием интересуется мужчина в последний — а Тэхен отчего-то уверен, что именно в последний — раз и как-то расслабленно ведет плечами, разминая затекшие мышцы. Тэхен упорно молчит, закусывает губу, чтобы не съязвить, но вся эта ситуация — нова для него и неизведанна, а все прошедшие уроки в теории и рядом не стоят с тем, что происходит на практике. Или это только у Тэхена клокочет в груди и сосет под ложечкой от переизбытка чувств и эмоций? — Говори, Детка, — довольный выдержкой своей Пары, позволяет Чон. — Меня зовут Ким Тэхен, — выдыхает он расслабленно, — Господин Чон — А ты не так безнадежен, как о тебе отзываются, — усмехается чему-то Чон, и Тэхен бросает на него минутный взгляд. Его руки тянутся к ошейнику, и мужчина поддевает пальцами медальон, намеренно или нет касаясь оголенного участка кожи и вызывая у Тэхена бурю эмоций разом. Тэхен замирает под его руками, не решаясь шевельнуться без чужого позволения — тело цепенеет само по себе. — Знаешь, — начинает Чон тихо. — Ты мой сплошной фетиш, представляешь? — шепот становится тише, голос — глубже и бархатнее. А у Тэхена сердце взбалмошно заходится очередным стуком. — Моя сладкая слабость и запретный порок, — Дом прикасается носом к виску, дыша чужим телом и выдыхая рваным голосом. — Твой горящий от непокорности взгляд, тихий и надломленный голос с детской еще совсем хрипотцой и негодованием, терпкий запах твоего непорочного тела. Детка, ты воплощение чертового секса. Касаясь его скулы, Чонгук приподнимает лицо молодого парня, заставляя его подчиниться и взглянуть себе в глаза — в упор, не отводя глаз. — Вы… Вы ошибаетесь, Господин, — Тэхен сглатывает мимолетно, отчего-то заливаясь пунцовым. — Я чувствую каждое твое желание, Тэхен. Ощущаю его, как подобное собственному, и знаю, чего ты жаждешь, — мужчина тяжело проглатывает вязкую слюну, ладонями ведет на шею, опуская взгляд на его губы. Невольно Тэхен приоткрывает губы, дыша почти тяжело. Ему жарко в руках Чона, в его цепкой хватке, пусть даже собственное тело прикрыто одеждой лишь чуть. Но, когда Доминант приближается к его губам, Тэхен прикрывает глаза, замирая всем своим естеством и забывая, кажется, как нужно правильно дышать. — У тебя есть десять минут на сборы, Детка, — звучит усмешка в голосе Доминанта, когда тот отстраняется. Тэхен распахивает глаза, ощущая, как исчезает хватка Пары, прикрывает поспешно губы и отводит взгляд. Щеки жжет нещадно, а кончики ушей и подавно пылают — так стыдно за собственную глупость и наивность ему еще не было никогда. Он выбегает из кабинета так и не дождавшись разрешения своего Дома. Усмешка Чона до сих пор звучит в его ушах.