Квинтэссенция любви

      — Ну не плачь, родная моя, не плачь. Я просто дико переволновался. Ну вспомни, что со мной было, пока я только из гаража до нашего этажа доехал. Я же чуть не умер от страха за тебя. А теперь представь, что со мной сегодня было. Ты ведь обещала. Помнишь, что ты мне тогда сказала? Помнишь?       — Да.       — Ну, напомни и мне.       — Ты мне тогда сказал, что и Сашка и Света на все готовы, на любое преступление. Что если бы они обо мне или детях узнали, то ты вообще с ума бы сошел. И ты попросил меня не выпускать мобильного больше из рук. А я сказала, что больше не буду. — Аэлита громко всхлипнула. — И еще добавила, что никогда не буду. И сказала тебе твердо, что обещаю. А потом еще прощение попросила, что заставила тебя волноваться. А сегодня я опять заставила тебя волноваться, — Лита снова горько заплакала. — Я тебя обманула. Я виновата, очень виновата.       — Все, девочка, все, сладкая моя. Не плачь.       — Понимаешь, у меня очень болела голова…       — Вот как? А почему? Не надо, не объясняй, я это хорошо усвоил еще в Мюнхене: «Как хорошо, что у нас две комнаты, я смогу спокойно работать и не мешать тебе спать», — передразнил Андрей тогдашнюю Литу. — Я сегодня просыпался и в два, и в три, и в полчетвертого. Тебя не было, ты работала. Это нормально, детка? Ты пашешь сутками, на износ пашешь. И не надо мне рассказывать, что это временно, что ты стараешься ради нашего будущего, что через полгода все закончится. Я больше не могу этого слышать. Ты загнала себя, Литочка! Детка, я понимаю, что ты не можешь допустить, чтобы родители или дети не просто нуждались хоть в чем-то, но и вообще могли хотя бы подумать об экономии. Я так же прекрасно понимаю, что ты поставила перед собой цель заработать на запуск параллельной компании. Но…       — Ну, почему сразу «но», Андрюша?       — Потому что моим детям нужна живая и здоровая мать. А мне жена. Потому что я себя чувствую подонком и нахлебником. Потому что это я, я должен зарабатывать на семью, а не ты. Если ты собираешься загнуться для того, чтобы я мог отомстить за отца, то кому мне потом мстить за то, что ты загнулась? Себе? Ты что, не понимаешь, что мне без тебя не только триумф, мне и жизнь не нужна.       — Не говори так, Андрюшенька. Подумаешь, разболелась голова.       — Дело не в головной боли, дело в том, что ты начала мне врать, значит разлюбила.       — Не разлюбила я тебя, просто…       — Просто ты ложишься спать рядом со мной и просыпаешься рядом со мной. Только я сплю шесть-семь часов, а ты два-три. Утром я специально тебя не разбудил, чтобы ты хоть чуть-чуть выспалась. А ты, вместо того, чтобы спать, устроила мне вырванные годы. Ты и ложь! Уму не постижимо. Никогда не думал, что мы будем ссориться из-за обмана. Я еще ночью хотел устроить разбор полетов, но подумал, что на выходные мы полетим в Тор­ревь­еху или поедем в Глазынино и там, с мощной поддержкой извне, мне проще удастся вставить тебе хороший пистон. Вот скажи, почему тебе так необходимы именно Токийская и Австралийская биржи?       — Там сейчас идет очень интересная игра. Можно сорвать одномоментно очень приличный куш и играть больше будет вообще пока не нужно, — глаза у девочки заблестели, словно она получила на день рождения заветный подарок. — Ты пойми, мне это безумно интересно. Так интересно, что я готова не спать и не есть, только бы обойти всех.       — Твою мать! А прямо и честно ты не могла мне об этом рассказать? Мы могли бы твое расписание подогнать под твою игру, и ты бы высыпалась. Да и я прекратил бы себя сжирать за то, что недостаточно зарабатываю. А дело-то оказывается не в деньгах, дело в том, что дитя не наигралась. Ладно, рассказывай, что там дальше случилось.       — Ничего особенного. Просто я выскочила в аптеку, второй мобильный забыла дома, думала на две минуты, но наша почему-то была закрыта, я поехала на проспект, там проблема с парковкой, поехала в угловую аптеку. Приняла таблетку и дальше пошлепала по своим делам. А этот телефон тоже разрядился. Вот так и получилось, что я снова соврала тебе.       — Ага, и не только в этом. Лита, я буду на ночь привязывать тебя к себе.       — Ну, пожалуйста-препожалуйста. Сегодня завершающий аккорд. Если я сумею провернуть эту сделку, то мы будем в шоколаде. Не порть мне игру. Я неделю прикармливаю эту рыбку, а ты хочешь весь улов отдать Темке? — Аэлита прикусила язык, но было поздно.       — Неделю? Значит ты уже неделю покидаешь меня по ночам? Какая прелесть! И Арчик тоже в курсе дела? Чудесно! Вы, значит, на пару вешали мне лапшу на уши? Прекрасно. И даже сейчас ты мне не рассказала об этом. Спокойной ночи. — Андрей взял одеяло и подушку и пошел в гостевую комнату. — Я не стану тебя привязывать. Делай, что хочешь.       Лита заметалась по спальне. С одной стороны невыносимо было затягивать эту ссору. Первую настоящую ссору в их жизни, с другой — это была ее игра, и тоже первая такая большая, многоступенчатая и такая интересная. И еще очень хотелось обойти Артема, на самом крутом вираже обойти. И дело было отнюдь не в деньгах. Деньги они с Темкой все равно поделят, кто бы не пересек финишную ленточку, дело было в азарте и такой серьезной проверке своей интуиции, как никогда прежде.       Все решило мгновение… Ярким, киношным эпизодом всплыло из прошлого: Андрей, перерезающий Пашке пуповину, она плачущая, что больше ему не интересна, его слова, ее клятва…       — За­пом­ни раз и нав­сегда, ты для ме­ня на­веч­но ос­та­нешь­ся А­эли­той, мар­си­ан­кой, кру­жащей­ся по Marienplatz, что­бы рас­ска­зать мне о сво­ей люб­ви и спас­ти ме­ня — ма­лень­кой, ху­день­кой, прек­расной, как звез­да. На­веч­но, да­же ког­да ты бу­дешь смор­щенной, су­хонь­кой, ста­рень­кой и се­дой. Я ви­жу те­бя не гла­зами, а сер­дцем, по­няла?       — Я то­же всег­да-всег­да бу­ду лю­бить те­бя, род­ной мой.       Аэлита тоже взяла подушку и отправилась к мужу под бочок. Андрей и дети — это самое важное в ее жизни! И он это оценил, разбудил Литочку в полвторого.       — Ты так хотела поиграть. Иди, играй, сделай Темку!       — Ты со мной?       — А можно?       — Нужно!       — Да!       В пять утра Андрей откупорил заветную бутылочку «Château d’Esclans», разлил по бокалам.       — За мою гениальную девочку! Поздравляю! Ужасно тобою горжусь и люблю тебя.       — За тебя! Самого лучшего, самого любимого и самого родного. Спасибо.       — И больше никогда, никакой лжи?       — И больше никогда, никакой лжи.

***

      Совещание подходило к концу, когда слово взяла Танюша.       — Вы были правы, Андрей Павлович. У нас большая проблема.       — Это вы о чем? — Андрей подавил зевок и даже головой встряхнул, чтобы проснуться.       — Что, ухайдакала тебя Лерочка? — на ухо спросил Малиновский. — Небось секунды не спал.       — Малина, дай послушать.       — Можно подумать, что тебе ночью не дали. Чего опять просишь дать? — захихикал Ромка.       — Роман Дмитриевич, — сказал Андрей в полный голос, — вы мешаете Татьяне Георгиевне. Все наши с вами вопросы мы обсудим потом, в частном порядке. Так что у нас там за проблемы?       — У нас в пошивочном семнадцать… Представляете, семнадцать швей не только непрофессиональны, но и вообще не очень понимают для чего справа внизу у машинок красная кнопка. В наметчицах две такие «профессионалки», а на упаковке три. Все иногородние. Всем мы оплачиваем съем в общежитии технологического. Ей Богу, не могу понять, как можно не освоить упаковку.       — И что ты предлагаешь, Танюша? — это уже Катя спросила.       — Все получили письма об увольнении. Мы имеем право не выплачивать двухнедельную компенсацию, все они приняты на работу в нарушении устава.       — Замечательно, а что теперь? — продолжала живо интересоваться Пушкарева.       — Я поговорила со швеями. Они так или иначе выполняют работу сверх нормы. Как-то справляются. В общем вот мое заключение, — Таня передала листки Андрею.       — Прекрасно, — Жданову хватило пары минут, чтобы уловить смысл. — То есть вы утверждаете, что штат был раздут, что если вместо семнадцати мертвых душ мы посадим четыре рабочие единицы, а этих наметчиц с упаковщицами вообще сократим, то можно дать премии шестнадцати ведущим работницам и у нас еще остается экономия в тридцать восемь тысяч пятьдесят два рубля ежемесячно?       — Да, потому что еще и деньги на съем высвобождаются. Между прочим, за остальных иногородних «Zimaletto» не платит.       — Не слабо Жорик погулял. Палыч пусть выплачивает недостачу.       — Роман, потом поговорим. Танюша, а где думаете недостающих швей брать.       — А я уже все продумала, позвонила в швейное училище, подала заявку. Завтра должны прийти девочки. Я знаете как хочу их проверить? Отведу в пошивочный и сдам мастерам на час. Пусть они сами выбирают.       — Прекрасная работа! — Катя хлопнула в ладоши и все подхватили. Таня зарделась.       — Андрей Павлович, это не все. Мне кажется, что Ивана Васильевича тоже нужно увольнять.       — Кто такой Иван Васильевич?       — Начальник производства.       — И чем он вас не устраивает?       — Урядовым.       — То есть?       — Это второй Урядов. Все разнарядки, все закрытия работ и начисление премий пытается провести или через постель, или через конверт с небольшими откатными. Знаете, как на него работницы жалуются? Особенно те, которые с большим опытом, но в возрасте. Я приметила в пошивочном Иващенкову Галину Сергеевну. Работает мастером, но образование высшее, авторитетом пользуется, организованная и вообще приятный человек. Думаю ее поставить начальником производства. Пока с испытательным сроком, а там… Как зарекомендует себя.       — Татьяна Георгиевна, — Андрей встал. — За полтора дня вы сделали больше, чем Урядов за все время работы. Ваш испытательный срок подошел к концу. Готовьте приказ о зачислении вас в штат на должность начальника отдела кадров.       Жданов был так торжественен и серьезен, что все зарукоплескали Пончевой. Зато сама героиня сплоховала, взяла да разревелась по-бабьи.       — Ох, Танюша, ну, что же вы? Прекратите мне это мокрое дело. Лучше скажите, Ири­на Алек­се­ев­на с ресепшена подошла вам в секретарши?       — Да, большое спасибо.       — Вот и хорошо. Если ни у кого нет никаких вопросов, то считаю совещание оконченным.       — Андрей Павлович, у меня есть пару вопросов.       — Николай Антонович, а вы ко мне зайдите через часок, мы все обсудим наедине. Все, по местам и за работу, — Андрей первым пошел к себе в кабинет, не оглядываясь ни на кого.       Следом за шефом в его кабинет прошла Пушкарева, а уж за ней и Малиновский не обделил своим вниманием президентскую резиденцию.       — Роман, закрой за собой двери, пожалуйста.       — С какой стороны?       — Сейчас узнаем. Катерина Валерьевна, нам нужно поговорить. Вы предпочитаете наедине?       — Мне Роман Дмитриевич не мешает, — сказала Катюша. — Наоборот. Вдруг вы при нем кричать на меня не будете, — девушка улыбнулась.       — А вы хитрая. Я оценил ваш маневр с приходом сразу в конференц-зал на совещание. И все-таки нам нужно поговорить. — Андрей нажал кнопку селектора. — Виктория, сделайте нам три чашечки кофе… Виктория, вы меня слышите?.. Черт, где ходит эта секретарша?       — Андрей Павлович, давайте я сделаю, мне не трудно.       — Погодите, Катенька. Роман, Клочкова сегодня появлялась на рабочем месте?       — А я откуда знаю, я ее сегодня еще не видел.       — Разберись и доложи.       — Хорошо. Я сам сделаю нам кофе, раз уж моя протеже провинилась. — Роман открыл двери в приемную и увидел сидящую за своим столом Клочкову. — Виктория, вы почему не откликаетесь на просьбу Андрея Павловича?       — А он меня ни о чем не просил.       — Вика! А почему вилка селекторной связи не в розетке?       — Так я фен включала, а потом кофемолку.       — А вот эту беленькую штучку видите?       — Да.       — Это называется тройник. Его всовывают в розетку, и у тебя сразу становится не одна, а три розетки, и не нужно трогать селекторную связь. Это священная корова. Твоя самая главная работа. Поняла? Сделай нам три чашечки кофе.       — У меня ногти сохнут, — томно проговорила Клочкова.       — Как высохнут, сразу к начальнику отдела кадров, — взорвался Андрей.       — Зачем?       — Роман, объясни ей, у меня не хватает терпения, — и тут же повернулся к Кате. Говорил громко, четко, чтобы Вика, если она шпионит для Воропаевых, могла донести до Сашки информацию. — Катя, вы вчера первый и последний раз встречались с Воропаевым. Иначе я могу подумать, что вы за моей спиной пошли на сговор с моими личными врагами и с врагами «Zimaletto». Я надеюсь, что это понятно?       — Да, Андрей Павлович, извините. Особенно за то, что самовольно решила встретиться, после вашего запрета.       — И вы меня извините за то, что накричал на вас вчера. Но вы меня вынудили. Во-первых, ослушались моего распоряжения, а во-вторых, Воропаевы опасные люди, я испугался за вас. Вам было мало оскорблений и поцарапанной щеки? А если бы они устроили провокацию?       — Какую провокацию? — Катя даже улыбнулась.       — Любую. — Андрей закрыл двери в приемную. — Я бы ничему не удивился. Могли и наркотик подбросить, и свой кошелек. Эх, Катя, Катя… Да если бы вы пошли с моего согласия, то и записать свой разговор с ним смогли бы, и вас бы охраняли. А так… Катя, я прошу вас, никогда так больше не делайте.       — Хорошо, Андрей Павлович. Простите. — Пушкарева понизила голос. — А я записала наш разговор. Вот, — она протянула Андрею диктофон. — Только вы себе перепишите.       — Ну что, мир?       — Мир! Я пойду к себе?       — Идите, Катя.       — Андрюха, вот это башка у девчонки. С ума сойти.       — Зато у твоей куклы мозгов, что кот наплакал, — уже и вовсе шепотом сказал Андрей и подозвал Ромку поближе. — У меня есть деньги на создание параллельной компании. Можно начинать действовать.       — А вот и кофе! — двери распахнулись ногой и в кабинет ввалилась Викуся…