Колька...
24 апреля 2017 г., 13:48
POV Николай Зорькин.
Я всегда ее любил. Сколько себя помню, столько помню свою к ней любовь. Не знаю сколько мне лет тогда было, может девять, может и того меньше, когда я прочел стихотворение Анненского:
Среди миров в мерцании светил Одной звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что мне темно с другими. И если мне на сердце тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с ней не надо света!
Я читал его, и вдруг ясно понял, что оно для меня написано, о ней, о Кате. Я никогда не мог понять дядю Валеру с тетей Леной, зачем им нужно было рядить Катюшу в какие-то жуткие наряды, ведь все равно любому и каждому видно, как она красива, даже не красива, а прекрасна, только одета уродливо. А ее дар? Ее Богом данный дар чувствовать чужую боль и лечить людей? Зачем, для чего ее родителям понадобилось убить в ней эту божью частицу? Для чего? Чем им могло помешать, что девочка умеет лечить? А вдруг бы она стала лучшим диагностом и врачом в мире? И помогала бы людям, и жила бы под своим именем… Но они словно чего-то боялись, казалось, что кто-то когда-то их строго предупредил, мол, если ваша дочь будет не такая, как все, то она умрет. Вот они и старались ее под стандарт подогнать. Так старались, что она, и правда, едва не умерла. Я любил ее не для себя, для нее. То, что она никогда моею не будет, я понял еще в четвертом классе. Да что там понял, Катя сама мне это сказала. Мы шли из школы домой, я нес ее рюкзак, была весна и настроение было прекрасным. Уже возле самого дома Катюша остановилась посмотрела на меня как-то очень по-взрослому и взяла меня за руку. — Колька, я знаю, что ты меня любишь. Не надо! У меня другая судьба, совсем другая. В моей жизни будет всего один мужчина, и это не ты, Коленька. — С чего ты это взяла? — Я его видела. — Где ты его могла видеть? Он что будет старым? — Почему старым? — Если ты его видела, и он уже мужчина, а не мальчик, значит он старый. — Я его вот здесь видела, — Катя сжала руку в кулачок и приложила ее к своему сердечку. Она всегда так показывала, если видела что-то своим внутренним зрением, и я сразу понял, что мне ничего не светит, эта звезда будет светить другому. Через много лет, когда Андрей назовет Катюшу Аэлитой — светом далекой звезды, я вспомню Анненского и горько усмехнусь про себя. У меня было два варианта — стать для Кати настоящим другом или потерять ее навсегда. Я выбрал первый и ни разу об этом не пожалел. Пусть так… Пусть, как друг, пусть, как брат, но я ей нужен. Я стал для нее самым близким человеком. Ну, разумеется, после Андрея и детей. Да-да, именно так — после Андрея и детей. Потому что, какой прекрасной матерью не стала бы Катенька, сколько бы детей не рожала, Жданов для нее всегда будет номер один. Мне пришлось притвориться, что ее я давным-давно разлюбил, как первую детскую любовь (уверен, она чувствует, что это не так, но именно так нам обоим удобнее), что я еще ребенок и ничего, кроме экономики, биржи и хакерства меня не интересует. Катька знает, что я давно уже не мальчик, что мужчиной меня сделали Наталья и Лерочка. Да, так уж получилось, что обе сразу и сделали меня мужчиной, когда мы втроем как-то напились и они обе-две плакались мне в жилетку, что любят Андрея, а он на них ноль внимания, а я плакал, что люблю возлюбленную их любимого мужчины и никто мне больше не нужен. А потом мы стали утешать все и всех, ну и доутешались. С тех пор так и повелось, когда кому-то из нас уж совсем невмоготу, мы утешаемся. Ни к чему не обязывающий дружеский секс с кем-то из девчонок, или с обеими сразу… Впрочем, я не об этом. Итак, мы с Катей дружили, мы стали подружками или очень близкими по духу братом и сестрой. Между нами не было тайн. Никаких, даже интимного характера. Я, например, всегда знал, что у Кати сейчас месячные и старался в такие дни снимать с нее физические нагрузки, ну, скажем, помыть полы у них дома вместо нее. Тридцать первого августа, в год нашего поступления в Университет, Катюша рыдала в своей комнате, а я ходил взад-вперед и готов был наброситься на ее родителей с кулаками. Им все-таки удалось из нее, из красавицы сделать старуху Шапокляк. Удивительно, как брекеты, очки, косички, подвязанные бубликом и, специально пошитый тетей Леной для посещения Универа, мешкообразный безликий серо-коричневый костюм из какой-то дерюги, преобразили Катю. Ее просто было не узнать. — Они не хотят понимать, что надо мной все будут смеяться. Коля, за что? Мне в декабре восемнадцать, все девчонки моего возраста уже давно не девчонки, а я даже не заговаривала ни с кем, кроме тебя. Я веду себя, как монашенка. За что же такое недоверие? — Кать, думаешь, что предки твои совсем лохи? Думаешь, не чувствуют, что у тебя внутри вулкан? Что если влюбишься, то такое извержение будет, что лавой накроет всех, никого не пощадит? Вот они и страхуются. — Колька, так может, чтобы не накрыло лавой, нужно не замок на жерло навешивать, а дать возможность лаве свободно течь, а самим уйти в сторону? — Катюша, ну что ты мне говоришь об этом? Я же не дядя Валера, снять с тебя брекеты не могу, да и одежду другую купить тебе тоже. Но я тебе обещаю, что постараюсь и защитить тебя от насмешек, и денег на шмотки раздобыть. — И еще эти зеленые старые полукеды, — взвыла Катя. Но я, увы, ничем ее не мог утешить. Первого сентября дядя Валера отвез нас к Универу. Вот там моя подружка и встретила свою любовь. В первый же день учебы! Мы бежали на лекцию и Катька со всего маха влетела в кого-то, упала. Он помог ей подняться, нашел на земле ее очки и подал ей в руки. Она взглянула на него и пропала. Раскаленная магма, вырываясь из недр тектонических плит, встретила на своем пути опьяняющий воздух, и встреча закончилась огненным взрывом. Горящая лава выплеснулась наружу. Правда, где-то месяц или чуть больше, эта лава обходила меня стороной. Тогда Катюха еще могла как-то контролировать свои чувства и не докучала мне ими, понимая, что мне будет больно слушать ее охи, вздохи и восхваления другому, а потом мы опять встретились, и снова при не самых, для нас с Катей, благоприятных обстоятельствах. Как и предвидела подруга, хотя для этого и не нужно было обладать каким-то особым даром, над ней смеялись все, кому не лень. И смеялись, и издевались, и унижали. Надо мной тоже, только мне это по барабану. А Катюха переживала. Ну, и я за нее. В тот день, где-то в конце октября, один здоровый придурок крикнул ей: «пугало», да еще и толкнул ее так, что она упала. Я бросился на этого дегенерата с кулаками, хотя силы были, конечно же, не равны, но я не могу спокойно смотреть, когда обижают подругу. Катя столько сделала для моей семьи и для меня лично, что бросить ее в беде я не смог бы, если бы даже не любил ее, а был всего лишь благодарен. И мама жива благодаря ей, да и меня лет в шесть именно Катька откачала, когда я уже разговаривал с ангелами. Так вот, бросился я, значит, на этого придурка, он меня сразу приложил так, что боли я потом не чувствовал, потому, как пребывал в бессознательном состоянии. После уж узнал, что там и другие ноги свои приложили, и что Катя тоже ринулась в бой, теперь уже за меня заступаться. Мимо проходил герой Катюхиных девичьих грез. Ему чего, ему ничего, он шесть лет каратэ занимался. Ему эти шкафы что? А ничего! Он на них немного потренировался, они и поскладывались в штабеля. Потом меня, словно девку, общупал всего, сказал, что переломов нет и повернулся к Катюше. Тут меня перемкнуло маленько. Если, думаю, и Катьку так же щупать будет, убью. Не готов я тогда еще был видеть, как кто-то дотрагивается до девушки, которую я любил. Но он ничего, лапать ее не стал, только промыл содранные ладони. — У тебя кровь течет по ноге. Покажи колено, — сказал он Кате. — Спасибо, не нужно, я сама. — Что сама? Показывай, давай. — Вот, — она приподняла свою уродливую юбку. — Ого. Посиди здесь, я сейчас, — парень куда-то убежал, но ненадолго, вернулся с аптечкой, какие в машинах лежат. — Сейчас будет немножко больно, ты потерпишь? — Потерплю, — Катюха вообще мужественная. — Чего они от вас хотели? — Им не нравится наши внешности, — сказал я. — Им вообще многое не нравится. — Например? — Например то, что мы умнее, успешнее… Не важно. Спасибо, что помог. Меня зовут Николай Зорькин, а она Катя Пушкарева. Она вообще самая умная во всем Универе. Это многим не нравится. — Будем знакомы. Меня зовут Андрей. — Ты что, тоже учишься? — Нет, я в Университете и не учился никогда. — А что тогда делаешь здесь? — По делу пришел, не сомневайся. — Я не сомневаюсь, просто спросил. — Катя, я сейчас йодом буду заливать, потерпи, — и тепло так на нее посмотрел, что она вообще поплыла. — Потерплю. — Андрей залил ей коленку спиртовым раствором, подул, Катя даже не пикнула, если бы я заливал, она кричала бы, как резаная. — Вот и молодец! Давай руку, помогу тебе подняться. Все, ребятки, я побежал. Может еще и увидимся, главное, не нужно больше драться, если не уверены в своих силах. Вот так мы и познакомились. Я уже говорил, что Бог Катюшу талантами не обидел. Кроме математического и экономического дара, кроме того, что она могла безошибочно поставить диагноз (лечить она уже, увы не могла, родители постарались), ей была дана еще невероятная интуиция и потрясающая способность разрабатывать всякие планы. Она просто ставила перед собой задачу, уединялась и через какое-то время появлялась с готовым решением. В тот день Катя поставила перед собой задачу заработать много денег и обрести, наконец, свободу и независимость от родителей. Вот так и перевернулась наша с Катькой жизнь, началась совершенно другая. Интересная, денежная…
